Текст книги "Повесть о днях моей жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/povest-o-dnyah-moey-zhizni-124360.jpg)
Автор книги: Иван Вольнов
Жанр: Повести, Малая форма
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Отец, взяв холсты, поехал на станцию, сестру соседи увели к себе, а мать по-прежнему сидела у амбара. Подняв валявшийся платок, я подал его матери и сел у ног ее.
– Больно тебе, мама? – спросил я.
– Больно, сынок, – ответила она.
Ярко блестело солнце, накаливая сухую, потрескавшуюся серую землю. Пахло гарью, карболовкой, дорожной пылью. Большим вымершим домом стояла деревня, молчаливая, покорная, привычная ко всему.
IV
Эту ночь мы не ночевали дома. Знали, что отец приедет пьяный, будет кричать и драться, поэтому, как только пригнали скотину, мать напоила ее, и мы ушли на Новую деревню – к тетке.
Дома не было хлеба, я не ел второй день, но пережитые волнения отбили всякую охоту, так что, когда нам предложили ужинать, мы отказались.
Стемнело. Тетка стала готовить постель на кутнике, мать о чем-то с нею разговаривала, а я дремал. Вдруг задребезжала с большака телега, издали послышалась пьяная песня.
– Кажется, ваш воин едет, – промолвила тетка, заглядывая в окно.
Мать побледнела и проговорила дрожащим голосом:
– Загаси, пожалуйста, огонь.
Мы остались в темноте. Я прижался к матери, обхватив руками ее шею, и заплакал.
– Бедная моя детка, – говорила мать, гладя меня по голове и целуя. – Не плачь!.. Он не найдет нас тут… Ложись в постельку…
Слезы текли у нее по щекам и горячими каплями падали на мою руку, но она сдерживала рыдания, утешая меня.
Колеса загремели под окнами. Можно было разобрать слова любимой песни отца, которую он пел всех чаще:
Собачка, верная служанка,
Не лает у ворот:
Заноет мое сердце,
Заноет, загрустит…
Язык его заплетался, телегу трясло, песня, обрываемая на полуслове, выходила несуразной, похожей на икоту.
– Нализалась, собачка! – со злобой бросила тетка, прикрывая окно. – Дуролом непутный!..
А мать все гладила меня по голове, лаская и называя нежными именами. Рука ее дрожала; целуя, она прижималась правым углом губ, потому что левый был рассечен кулаком.
– Усни, мой миленький, – шептала мать, – усни, мой сокол ясный!..
Всхлипывая, я целовал ее несчетно раз, прижимаясь головою к груди. Передо мною снова встала картина, как она лежит беспомощная на земле, а отец бьет ее кнутовищем по лицу… Я весь затрясся от рыданий, крепче обвил ее шею и с безумной болью в душе стал твердить:
– Мамочка!.. Мамочка!..
И мы долго сидели так, тесно прижавшись друг к другу.
Тетка давно уже спала, а нам все не хотелось расставаться. Потом как-то незаметно я уснул на коленях у матери. Чуть-чуть помню, как она перенесла меня на постель и поцеловала, перекрестив.
Ухватившись ручонками за плечи, я спросил:
– Ты тоже со мной ляжешь?
– Да, спи, Христос с тобой, – ответила мать.
И я снова задремал.
Во сне бегал с Мухой по какой-то балке, гоняясь за журавлем. Оступившись, упал вниз, закричал и проснулся. Хотел было заплакать – незнакомая хата, один, темнота, но услышал тихий разговор и притаился.
– Лежи, успеешь, – шептала тетка. – Петухи еще не пели, почто пойдешь ни свет, ни заря?
– Нет, надо идти, – узнал я голос матери, – там, чай, лошадь не распряжена: пить, есть хочет… Пойду… А ты утречком, убравшись, приведи Ванюшку.
– Мама, я с тобой пойду, – отозвался я, приподнимаясь на локте.
– Вот он – сверчок, не спит! – рассмеялась тетка.
– Зачем же, милый? – сказала мать. – Рассветет, тогда с тетей придешь.
Голос – неуверенный: идти одна, должно быть, мать боялась. Мигом я вскочил с постели, отыскал картуз, и мы вышли на улицу.
Было еще темно. Небо казалось чистым и бесконечно глубоким. Светлым бисером на нем рассыпались звезды. Тишину нарушали лишь наши шаги, мягко тонувшие в дорожной пыли, да ночной сторож, бивший в колотушку.
Минут через двадцать приблизились к дому. Навстречу выскочила Муха, радостно визжа и прыгая на грудь.
– Что, разбойница, соскучилась? – спросил я, наклоняясь к ней.
У забора стояла привязанная лошадь. Увидя нас, она заржала и стала бить копытом землю.
Тихонько открыв ворота, мы ввели ее во двор, распрягли, дали корму. Набросившись на свежую траву, лошадь захрустела, быстро передвигая челюстями.
Осмотрели телегу. На дне ее, завернутый в веретье, лежал мешок с мукою в пуд.
– Только всего и привез, пьяница! – грустно проговорила мать.
Пока она снимала и развязывала мешок, я присел на веретье и начал дремать. Куры завозились на насести. Я открыл глаза. Склонившись над мукою, мать торопливо захватывала полные горсти ее, суя себе в рот. Еще сквозь дрему я слышал ее слова: «Не затхлая ли – надо попробовать», – а когда проснулся, увидел, как она жадно жует, все спеша, все стараясь взять больше.
– Мама, что ты делаешь? – спросил я, смотря на нее в недоумении и страхе.
Мать сконфузилась.
– Ты, знать, задремал? – прошептала она, поспешно вытирая губы. – Пойдем в избу.
– Нет, я есть хочу.
Проснулся голод, в животе заныло и засосало.
– Ничего нету, сынок, – ответила мать. – Пойдем, поспи немножко, а утром я тебе калачик испеку.
Но голод – не тетка, и сдаться я уже не мог.
– Мама, а муку нельзя есть? Ты же ела, дай и мне.
Мать развязала мешок, и я поспешил запустить туда руки.
– Смотри, не рассыпай, – предупредила мать. – За нее деньги платили.
Без привычки есть муку было неудобно: она лезла в горло и нос, захватывая дыхание; образовавшееся во рту тесто прилипало к деснам, вязло в зубах.
– Ты не торопись, понемножку, вот так, – учила мать, беря муку щепотью и кладя себе в рот, – не жуй ее, а соси… Больше соси…
Запели вторые петухи.
– Пойдем в избу, – заторопилась она. – Отец скоро проснется.
Я покорно встал. Мать взяла меня на руки, и я тотчас же уснул, положив голову на плечо ее.
V
Купленная мука оказалась гнилой, с песком. Хлеб совершенно не выходил: на лопате он был еще ничего, но стоило посадить в печку, и он расплывался безобразным блином.
Правда, год был голодный, хорошей муки нигде нельзя было достать, но такой, кажется, и не видали.
Когда ковригу вытаскивали из печки, верхняя корка вздувалась пузырем, под нею образовывалась измочь, и мякиш превращался в тяжелую, вязкую глину. В другое время такой хлеб собакам стыдно было бросить, а тогда – ели, радовались и хвалили.
Потом опять доели все. Последние десять фунтов муки мать смешала с двойным количеством лебеды, и нам хватило хлеба суток на трое. За день же до петровского разговенья, вечером, мы получили по последнему куску.
– Ну, детки, нынче ешьте, а завтра – зубы на полку: хлебушка больше нет, – сказала мать.
Мотя в это время ходила на поденную к помещику.
Мне дали два ломтя, а отец, мать и сестра получили по одному. Ложась спать, я один съел, а другой спрятал к себе под подушку – на завтра.
«Скоро у нас опять будет драка, – думал я, – отец станет хлеб добывать».
Закрывшись с головою дерюгой, я прикидывал на разные манеры, как бы помочь: попросить бы, что ли, у кого или украсть, а то еще что-нибудь сделать, чтобы отец с матерью завтра обедали, а драться обождали.
Незаметно мысль перешла на сегодняшнее.
«Жалеют меня: два ломтя дали… а сами по одному…»
Засунув руку под подушку, я нащупал хлеб.
«Как только встану, умоюсь – сейчас же и съем».
Вдруг приняло в голову:
– А ну-ка, кто-нибудь вытащит ночью – Мотя или мыши?
Вскочив с постели, я подошел к матери, собиравшейся улечься:
– Мама, дай мне, пожалуйста, замок с ключом.
– На что тебе, детка?
– Нужно, дай.
– Сейчас я поищу.
Покопавшись в углу, мать принесла замок. Я побежал в сени к своему ящику, в котором у меня хранились бабки, осколки чайной посуды, самодельные игрушки, лоскутки цветной бумаги, примерил замок и, тихонько прокравшись к постели, взял оттуда хлеб, чтобы спрятать его.
– Глупенький, его же никто не возьмет, зачем ты затворяешь?
Склонившись надо мною, стояла мать, смотря мне в лицо, и тихо плакала.
В душу прокрался мучительный стыд, но я сделал попытку оправдаться.
– Я боюсь, кабы его ночью кошка не съела, – сказал я, но, вспомнив, что кошку отец еще осенью убил, стал путаться.
– Чужая прибежит и слопает, когда я сплю, – неуверенно, чуть не с мольбою, говорил я.
Мать, должно быть, поняла меня.
– Затвори, затвори, – сказала она, – так надежнее.
На другой день, когда я проснулся, все уж были на работе и возвратились поздним вечером усталые, голодные. Мать я увидел далеко за деревней и побежал к ней навстречу. Засмеялся сначала от радости – скучно же целый день одному! – а потом прижался к ее платью и горько заплакал.
– Ты что, миленький, о чем? – спросила она. – Тебя кто-нибудь побил?
Безумно хотелось есть, но я постыдился сказать ей об этом и, всхлипывая, проговорил:
– Да, меня ребятишки обижают – не принимают играть.
– За что же они, голубчик? Ну, погоди: я им ужо накладу, озорникам!.. Не плачь, на вот гостинчик. Бабушка Полевая прислала.
Развернув тряпицу, мать подала мне кусочек запыленного хлеба.
– На вот, ешь.
С непередаваемым наслаждением съел я эту корочку и на душе сразу повеселело.
Я шел, уже посмеиваясь, а когда увидел Мишку Немченка, стал поддразнивать его:
– Михаль! Мне мама принесла гостинец, а у тебя нету.
– Ну-ка какой? – подскочил он ко мне.
– Не покажу, – заважничал я, – Бабушка Полевая прислала: хороший, хоро-о-оший!..
Мотя пришла всех позднее, когда я лежал уже в постели. Она молча сняла зипун, разула лапти, выбила пыль из них и развесила онучи по веревке.
– Матреша, – не утерпел я, – мать мне гостинец принесла.
– Какой? – равнодушно спросила она.
– Ого! Ты больно любопытна! А если не скажу?
– Не скажешь – не надо.
Она зачерпнула воды из кадки и стала умываться, потом долго, усердно молилась богу.
– Будет тебе, монашка, – сказал я, – в святые, что ли, метишь?
– В слепые!
– Ты нынче что-то сердитая, бил, видно, кто, или – так? – высунул я голову.
Мотя отвернулась.
На дворе стемнело. Лаяла где-то собака. Скрипели ворота. Прохор, сосед, кричал работнику, чтоб взял из сарая клещи. Под кроватью щелкала зубами Муха, выкусывая блох. Отец шаркал босыми ногами по полу, натыкаясь то на ведро, то на лохань.
– Ты нынче обедал? – спросила сестра, ложась.
– Нет, а ты?
– Я обедала.
– Счастливая какая, где?
– Мало ль где, – ответила она.
Пошарив рукою под изголовьем, Мотя проговорила, поднося что-то к моему лицу:
– Съешь-ка вот.
– Что это?
– А ты ешь, не расспрашивай, коли дают.
Она держала тот самый ломтик хлеба, что получила накануне. С одного угла он был обломан.
– Это – твой вчерашний? Как же…
– Фи-и, – засмеялась сестра, – тот я еще утром съела!..
– А этот?
– А этот мне девки дали… Целый ломтище!.. Ела-ела, некуда больше, я и принесла тебе.
– А не брешешь?
– Жри, сволочь, что пристал? – закричала с злобой, сестра, тряся меня за локоть…
– Сама ты сволочь, – сказал я и принялся за хлеб. Мотя отвернулась, кутаясь в дерюгу, но через минуту, приподняв голову, спросила:
– Засох небось?
– Хлеб-то? Ничего: есть можно.
Она ощупью собирала крошки и клала к себе в рот.
– Тебе дать немного? – спросил я.
– Сам-то ешь, я ведь обедала.
– Чего там – на кусочек! – и я отломил ей чуть-чуть.
Мотя отнекивалась, потом взяла хлеб, отщипывая помаленьку и сося, как леденец, а я, дожевав остаток, уткнулся в подушку и захрапел.
VI
На преображение Буланый наелся на гумне ржи из вороха, раздулся, как бочонок, и стонал, лежа в углу, на соломе, а через сутки издох.
Мать вопила в голос, когда с него Перфишка сдирал кожу, а отец молчал как истукан.
– Недогляд – это дело не важное, – бормотал Перфишка, обчищая ноги. – Глядите-ка! – и воткнул большой ржавый нож в живот Буланому.
– Что ты, живодер, надругаешься! – сказала мать со слезами. – Он кормил нас девять лет, а ты его ножом.
– Я пары выпускаю, – ответил мужичонка. – У него пары скопились ото ржи.
В животе Буланого заурчало, и со свистом и шипением начали выходить пары.
– Ишь, как валит! – восхищенно говорил Перфишка, обминая драные бока, – как из трубы! Рожь у него теперь в кутью распарилась.
Облупивши мерина, кожу бросили в одну сторону, а дохлятину – в другую. Я поглядел на желтые зубы Буланого, на его выпавшие глаза, отрезанные уши, распоротый живот и заплакал.
– Теперь его куда-нибудь подальше от деревни, – сказал Перфишка, – чтобы не воняло.
Отец взял у соседа лошадь и, привязав Буланого веревкою за шею, стащил за огороды в ров.
– Лежи тут, голубок, – сказал он, глядя на мерина, – Лежи… – Вздохнул, надвинул на глаза шапку, помялся и пошел домой. Обернувшись, спросил: – А ты что же не идешь?
Хотел еще что-то сказать, но только покашлял, отвернувшись.
Я крикнул ему вслед:
– Я буду караулить, чтоб не слопали собаки!
И я сидел до самого обеда.
Пришел Тимошка поглядеть.
– Издох ваш мерин!
– Да, издох.
– Теперь вас будут звать безлошадниками, нищетой несчастной.
– И вы нас не богаче, – сказал я.
– Богаче – не богаче, а у нас все-таки матка с жеребенком.
– Может, бог даст, и у вас матка издохнет, тогда и вы будете нищетой.
– Чтоб у тебя язык отсох, у паскуды! – сказал Тимошка, сплевывая. – Чур нас! чур нас! чур нас! Чтоб у тебя отец издох за эти слова! – добавил он.
Я тоже сплюнул три раза и ответил:
– А у тебя мать.
За ужином отец сказал:
– Без лошади не жизнь, а дрянь одна, – и продал наутро теленка, корову и овец.
За эти деньги он купил в Устрялове Карюшку, низенькую черную лошаденочку с тонкими ногами, тонкой шеей и белой звездочкой на лбу.
– Теперь, Иванец, у нас новая лошадь, – сказал он, отворяя во двор двери, – погляди-ка.
Целую неделю, каждое утро, я бегал в закуту кормить ее хлебом.
– Машка! Карюшка! – кричал я. – Папы хочешь?
Лошадь весело ржала и подходила ко мне, протягивая морду. Я гладил ее по бокам и, давая хлеб, говорил:
– Ешь, да только не издохни, чумовая!
Отец однажды услыхал мои слова и рассердился:
– Еще накаркаешь, чертенок! Не говори больше так! – и, как Тимошка, три раза сплюнул. – Господи Сусе-Христе, чур нас! чур нас! чур нас!
И я перекрестился на колоду и сказал:
– Господи Сусе-Христе, чур нас! чур нас! чур нас!
Про Карюшку люди говорили:
– Лошаденка – ничего… Мелковата будто, слаба, но цены стоит, поработает годок-два.
Но, приехав с поля, отец сказал раз матери:
– Пропали денежки: кобыла с норовом.
Лицо его было мрачно, и говорил он сквозь зубы.
Мать побледнела.
– Неужто с норовом?
– Остановилась на горе… упала… Отпрягать пришлось.
– Эх, старик, поторопился ты малость. Приглядеться бы надо получше!
– Что ты понимаешь? – ответил отец. – Пригляде-еть-ся! Когда? Рабочая пора-то или нет? Языком болтать любишь, баба!
Перевозив с грехом пополам овсяные снопы, отец поехал сеять озимь и меня с собою взял.
– Картошки будешь печь мне, – говорил он.
Я в поле ехал первый раз, и радости моей не было конца. Мигом собравшись, я уселся на телегу, когда лошадь еще не запрягли. Вышедший отец засмеялся.
– Рановато, парень, сел, – сказал он, – семян надо прежде насыпать.
Положив мешки с рожью и укутав их веретьем, сверху бросив соху с бороной, лукошко, хребтуг, в задок – сено и хлеб, отец сказал:
– Теперь лезь.
– А Муху возьмем? – спросил я. – Ишь как ластится, непутная.
– Муха пускай дома остается, – ответил отец.
В поле я собирал лошадиный навоз и пек в золе картошки, ездил верхом на водопой, приносил отцу уголек закурить, ловил кузнечиков и все время думал, что я теперь не маленький.
Встречая у колодца товарищей, я снимал, как большие, картуз и здоровался:
– Бог помочь! Много еще пашни-то?
Мне серьезно отвечали:
– Много…
Или:
– Добьем на днях: осминник навозный остался… жарища-то!..
Не умываясь по утрам, я хотел быть похожим на отца: запыленным, с грязными руками и шеей. Бегая по пашне, выбирал нарочно такое место, где бы в лапти мои набилось больше земли и, переобуваясь вечером, говорил отцу, выколачивая пыль о колесо:
– Эко землищи-то набилось – чисто смерть!
Отец говорил:
– Червя нынче много в пашне, дождей недостает: плохой, знать, урожай будет на лето.
Я поддакивал:
– Да, это плохо, если червь… С восхода нынче засинелось было, да ветер, дьявол, разогнал.
– Не ругай так ветер – грех, – говорил отец.
Ложась спать, я широко зевал, по-отцовски чесал спину и бока, заглядывал в кормушку – есть ли корм, и говорил:
– Не проспать бы завтра… Пашни – непочатый край… – И опять зевал, насильно раскрывая рот и кривя губы. – О-охо-хо-хо!.. Спину что-то ломит – знать, к дожжу.
Отец разминал ногами землю у телеги, бросал свиту, а в голову – хомут или мешок, и говорил:
– Ну, ложись, карапуз.
Трепля по волосам, смеялся:
– Вот и ты теперь мужик – на поле выехал.
Я ежился от удовольствия и отвечал:
– Не все же бегать за девчонками да щупать чужих кур – теперь я уж большой.
Отец смеялся пуще.
– Не совсем еще большой, который тебе год?
– Я, брат, не знаю – либо пятый, либо одиннадцатый.
– Мы сейчас сосчитаем, обожди, – говорил отец. – Ты родился под крещенье… раз, два, три… Оксютка Мирохина умерла, тебе три года было – это я очень хорошо помню: мы тогда колодец новый рыли… Пять, шесть… Семь лет будет зимой, – ого! Женить тебя скоро, помощник!
– Немного рано: не пойдет никто!
– Мы подождем годок.
Отец вертел цыгарку и курил, а я, закрывшись полушубком, думал, – какую девку взять замуж.
– Тять, – говорил я, – а Чикалевы не дадут, знать, Стешку за меня, а? Они, сволочи, – богатые.
– Можно другую, – отвечал отец улыбаясь. – Любатову Марфушку хочешь? Девка пышная!
– Что ты выдумал? Ее уж сватают большие парни!
– Ну, спи, – говорил отец, – а то умаялся я за день, надо отдохнуть.
Пашня наша подвигалась, но Карюшка с каждым днем худела. Бока ее осунулись, кожа присохла к ребрам, над глазами появились две большие ямы, а шея стала еще тоньше. Когда наступал обед и отец подводил лошадь к телеге, она, всунув голову в задок, где привязан был хребтуг с овсом, жадно хватала зерно и, набрав полный рот, замирала. Раздувались красные ноздри, шея и ноги тряслись, на водопой шла спотыкаясь.
– Что, Карюшк, замучилась? – спрашивал я, давая ей хлеба.
Лошадь наклоняла голову и терлась о мое лицо.
– Трудно тебе, девка, – говорил я, гладя ее гриву.
Она клала морду на плечо и шевелила мягкими губами.
– Трудно, трудно, – повторял я. – Хочешь огурцов?
Лошадь отказывалась, крутя головой и вздыхая.
Подходил отец.
– Что, разговариваете? – спрашивал он и, трепля Карюшку по спине, говорил ей: – Дотяни как-нибудь до конца, а зимой отдохнешь, матушка… Постарайся!..
Дня через четыре мы переехали на прогон. Пашня там была труднее: стада овец и коров утрамбовали землю так, что соха еле брала. К позднему завтраку сломали сошник.
– Ах, черт бы тебя взял! – воскликнул отец и стал бить лошадь кнутовищем.
Та заметалась, бессильная, и, споткнувшись на обжу, переломила ее.
– Погоди, я тебе задам горячих, – сказал отец, – ишь ты – падать! – и бил ее сильнее.
Пока приехали домой, да пока справляли новую соху, прошел день.
– Ну, как – не видал Полевую Бабушку? – спрашивала мать.
– Только мне и дело, что Бабушку смотреть, – ответил я, – я, чай, работал, слава богу.
– Ах ты, мужик мой милый, – засмеялась она и дала мне вареное яичко. – На-ка, съешь.
А сидевшая на лавке Мотя дернула презрительно губою и сказала:
– Тоже пахарь, коровья пришлепка!..
– Это дело, – сказал я, беря яйцо и не обращая внимания на сестру, – в поле только хлеб да печеные картохи.
– Молочка не хочешь ли? – опросила мать. – Тетуня принесла.
– Как не хочу! – воскликнул я. – Давай и молоко: все давай, что есть.
Потом я сёл посередь избы разуваться, так, чтобы видели все.
– Смотри-ка, мать, землищи-то сколько в лаптях, – говорил я, хмуря брови, – Пыль эта совсем меня замучила!
Мать втихомолку смеялась, а сестра поддразнивала:
– Весь день под телегой пролежал, поди, а тоже хвастается, овечий выродок!
Я ей ответил на это:
– Хорошо тебе, сидя на печке, болтать языком, а съездила бы раза три на водопой да посбирала бы котяшья, так узнала бы, как на пашню ездят, тумба!
И я победоносно взглянул на сестру, потом, усевшись в передний угол, стал крутить цыгарку из мха.
– Покурить, – говорю, – что-то захотелось.
Мать мне на это ответила:
– Как бы я тебе, друг, губы не обтрепала! Ишь ты выдумал чего!
– А как же ты отцу ничего не говоришь? – спросил я, отодвигаясь на всякий случай подальше. – Дрейфишь, старая? Он бы тебе всыпал!
Мать не нашлась, что сказать.
Утром следующего дня Мотя принесла нам в поле завтрак.
– Приказчик был с нарядом, – сказала она. – Беспременно, чтобы нынче выезжать, а то – штраф большой.
Отец бросил ниву и поехал сеять барскую землю.
Зимой, в бескормицу, Осташков дал соломы мужикам, которая была ему не нужна, с тем, чтобы они обработали летом по две десятины земли на двор.
На нашу долю достался пай у оврага. Земля там волнистая, крутая, заросшая пыреем и диким клевером. К вечеру пошел небольшой дождь, разрыхлил почву. Отец радовался:
– Слава богу, как-нибудь осилим… Ишь, соха-то – как по маслу прет.
Поужинав, мы улеглись под телегой, стреножив лошадь на отаве. Ночью меня разбудил крик и матерная брань. Отбросив полушубок, я прислушался.
– Домой, что ли, приехал, с… е.? – кричал чужой мужик. – Я тебе покажу, как баловаться!
Послышались удары кнута по спине и странный голос отца:
– Что ж вы делаете, Гордей Кузьмич?.. Я на минутку!..
Отец будто лаял, когда говорил, или будто кто держал его за глотку.
Началась возня, удары участились и были глухими, словно выбивали пуховую подушку.
– За что-о вы, господи-и! – кричал отец. – Трава-то так же пропадает!
А чужой мужик, которого отец величал Гордеем Кузьмичом, сердито спрашивал:
– Где оброть? Давай сюда скорей!
– Где ж ее взять? Теперь темно, – отвечал отец.
– Неси, подлец, всю морду разобью! – орал Гордей Кузьмич, и снова по траве или спине хлопал кнут.
Отец подошел к задку телеги, пошарил там руками и нагнулся к хомуту. Рядом с ним стоял высокий человек с ружьем через плечо, держа в поводу оседланную лошадь. Лошадь била копытом землю и жевала удила, отчего они хрустели, а помещичий объездчик, обрусевший черкес, ругался матерно, сопел и чванился.
– Нате, – сказал отец, подавая оброть.
Чужой мужик, Гордей Кузьмич, отъехал, и вскоре с луга донеслось:
– Стой, дохлая стерва! Вся в хозяина – упрямая!..
В воздухе свистнул арапник.
Потом затопало четыре пары ног, зашумел лозняк на дне оврага, и затихло.
Я дрожал, притаившись.
Отец, подойдя к телеге, упал на землю около заднего колеса и, вцепившись в обод пальцами, стал трясти телегу, стукаясь головою о спицы. После заплакал, как маленький:
– Батюшки мои! Родимые! Голубчики милые!.. Ох! ох! ох!.. Смертушка приходит!.. – И закатился, раскинув руки и уткнувшись лицом в сырую землю.
Утром, чуть свет, когда я спал еще, он побежал на барский двор выпрашивать загнанную с княжеской отавы лошадь. Возвратился через час, осунувшийся, серый, усталый. Молча сел на втулку колеса, схватился обеими руками за волосы и завопил:
– Где я возьму трешницу? За что-о? – и покрутил головою не то икая, не то кашляя, не то стараясь удержать рыдания. Под левым глазом у него синяк, в пятак величиною, на ухе – ссадина.
Перед завтраком опять пошел в имение и возвратился только вечером. Я же, сидя на телеге, ждал его.
– А где же отец твой, эй ты, барин! – спрашивали проезжавшие мимо мужики.
– Я не знаю, – отвечал я.
– Вот так штука! – хохотали они. – Его, видно, цыган ночью украл?
Когда выросла в четыре шага тень от сохи и перестали кусаться мухи, захотелось есть. Встав на телегу, я осмотрелся и закричал:
– Тятя-а-а! Иди домой: е-е-сть хочу-у! – закричал я со слезами.
На пригорке, в полуверсте, между кущами деревьев, золотились на ярком солнце соломенные крыши служб, над ними – церковь с бледно-голубым, под цвет неба, куполом и рыжим восьмиконечным крестом; красные крыши молочни, кузницы и конского завода – словно яркие платки деревенских модниц, развешанные на кустах. Между серыми полосами теса белели каменные столбы – наугольники амбаров с хлебом и зерносушилки; дальше – пруд и около – высокий старый лес, откуда выглядывал двухэтажный барский дом с десятком лучистых окон. По другую сторону, совсем вдали, за синим маревом – Захаровна, рядом – Свирепино. Между деревнями и имением ровная, буро-желтая полоса овсяного жнивья, ряды посеревших копен и два оврага; направо – пашня с рубежами, по которой ползали в сохах мухи-лошади, а налево – бугристый берег Неручи, изрезанный морщинами, с каймою чапыжника, лозы и дягиля у воды. В лощине, между нашими полями и помещичьим имением, лежало Осташково, не видное отселе. Между ним и деревней, описав кривую, текла Неручь.
Вдали послышалась песня. Она становилась слышнее, и вскоре застучали колеса в логу. Подъехавший с боронами молодой парень спросил меня:
– Чего ты плачешь, мальчуган?
– Есть хочу, – ответил я.
– Эх ты, пахарь! – сказал он. – А где же отец?
– Пошел к барину за лошадью.
Он подошел к телеге, пошарил в веретье и сказал, доставая мешок:
– Вон он – хлеб: жуй. Вот огурцы соленые.
Солнце зашло, побагровело небо, земля и жнива посерели. Приплелся понурый отец.
– Ты ел? – спросил он.
– Ел.
Достав хлеб, отец отломил маленькую корочку, с неохотой пожевал ее, запивая теплым квасом, потом сказал:
– Пойдем домой.
– А лошадь как же? – спросил я.
Он промолчал.
Думая, что он не расслышал, я переспросил. Отец топнул ногой, закричал, замахал руками, матерно ругаясь, и схватил меня за шиворот.
– Какое тебе дело, – тряс он меня, как котенка. – Чтоб тебя черт задавил!
Дышать было трудно; я крутил головою, упирался руками отцу в живот и визжал.
Он толкнул меня в спину ладонью, я упал, заорав во всю глотку:
– Ой, спину повредил! Ой, что-то колет!..
– Перестань! – цыкнул отец.
Я вытер глаза и сказал:
– Теперь я больше не поеду с тобой на пашню: ты дерешься.
– Нужен ты, как пятая нога собаке! – проворчал отец.
– Вырасту большой – отделюсь от тебя.
– Замолчи!
– Что ли, я Карюшку-то увел?.. Ты бы этак по спине объездчика хватил…
Отец взялся за голову.
– Замолчи, Христа ради, сатана!.. Замолчи!..
Мать дома плакала, когда мы поздним вечером вернулись: она знала о несчастье.
На второй и третий день Гордей Кузьмич Карюшки не отдал. На четвертый мать побежала упрашивать его сиятельство, но около дома ее укусила легавая помещичья собака, и мать воротилась в слезах. Пообедав, отец сам пошел – второй раз за этот день.
– Что хочете, то и делайте со мною, – сказал он в экономии. – У меня пропадает год. – И сея на землю у крыльца.
Осташков, князь, назвал его мерзавцем, хамом, свиньей.
– За такие вещи вас, разбойников, в конюшне драть! – покраснел он и затопал ногами. – Что-о?
Отец молчал.
– Избаловались!.. Что-о?..
– Я ничего.
– Как ты смеешь разговаривать?..
– Пожалейте, бога для.
Узнав, что отец пахал его землю, помещик смилостивился, распорядившись отдать лошадь без денег, но с условием, чтобы он обработал полдесятины лишних. Отец поклонился ему в ноги и приехал домой веселый. Голодная лошадь набросилась во дворе на старую солому.
– Дай мне хлеба поскорее, я пойду допахивать! – сказал он матери. – И так почти неделя лопнула.
– Три рубля, говорит, а где я их возьму – давиться, что ли? – бормотал отец, завязывая у окна мешок. – Три рубля – штука немалая! Ихний брат эти три рубля, может, в три дня заработает, а нам надо полмесяца, да и то – негде… Три целковых, – хорош Лазарь?
Обернувшись ко мне, он спросил:
– Поедешь или нет?
– Поеду, – сказал я. – Я теперь на тебя не сержусь.
– Вот и молодчина, – засмеялся отец. – И я не сержусь на тебя.
– Я, тять, и делиться не буду: я только постращать хотел, ей-богу! – тараторил я, отыскивая лапти.
– Хорошо, хорошо, об этом мы дорогою поговорим… Там просторнее…
Он посадил меня верхом на Карюшку, сунув в руки мешок с хлебом, а сам пошел сзади.
– Ну, трогай, белоногий, – сказал он, хлопая лошадь по крестцам ладонью.
Ночью пошел дождь. Карюшку привязали за крючья, а сами легли под телегу, набросав сверху мешков из-под зерна и веретье. К полуночи зашумел ветер, дождь перешел в ливень, под нас ручьями подтекала вода; я промок, перезяб и просился домой, а отец сначала уговаривал тихонько, а потом прикрикнул. Дождь шел до самого рассвета, днем солнце не выглянуло, и пашня стала тяжелой, вязкой, липкой, для лошади – непосильной. Не успели вспахать и пол-осминника, а она была уже в мыле и тряслась. Отец ввил проволоку в кнут, а на конец его приделал гвоздь. Когда он стегал этим кнутом лошадь, она ежилась, сжималась, шатаясь, в комок и раскрывала рот. Правый пах ее, ляшка и бок покрылись волдырями и рубцами в большой палец толщиною, из которых текла кровь. К обеду лошадь стала: она даже и дрожать не могла, когда ее били. Отец был мрачен и зол, на глазах его блестели слезы, а я, прячась за телегу, навзрыд плакал, глядя на Карюшку.
В этот день мы отдыхали больше, чем следует. Запрягли лошадь снова только перед вечером, когда солнце стояло на три дуба от заката. Оправив вожжи и привязав их к рогачам, отец взял в руки страшный кнут. Карюшка, увидя его, нелепо подобрала зад, согнувшись, как хилый ребенок, и пошла боком, следя за отцом. Она сбивалась с борозды и отец то и дело кричал:
– Ближе!.. Вылезь!.. Ближе!.. Тпррру-у!..
Борозда выходила кривой, с «селезнями». Чем больше отец бил Карюшку, тем она больше кособочилась и тем хуже была пашня. Тогда отец сбил с шеловочного гвоздя шляпку и всадил этот гвоздь в обжу – там, где лошадь терлась левой ляшкой. Взмахнув кнутом, он крикнул:
– Н-но!
Карюшка дернула соху, заглядывая по обыкновению на правую руку отца и прижимаясь левым боком к обже. Гвоздь глубоко царапнул по ляжке. Она вздрогнула, метнулась и заржала, таща рысью соху. Отец, цепляясь за рогачи, не отставал. Через двадцать шагов силы убыли, ход замедлился, лошадь вывернула ноздри. Отец подстегнул. Кобыленка опять вильнула задом, и опять ей впился в ляшку гвоздь; опять брызнула кровь, и опять на теле появилась кровавая борозда. Лошадь опять засеменила ногами, хрипя и фыркая…
Через три с половиною дня барскую пашню окончили, а еще через три – свою. Лошадь ходила теперь прямо, но на левой ляшке у нее образовалась полоса, ладони в полторы шириною и ладони в две длинною красного ободранного мяса, из которого сочилась кровь, стекая по ноге на землю, и на которое садились тучами зеленовато-черные полевые мухи. Правый бок ее разбух от кнута, глаза обметались гноем, из них стала бить слеза, а ходила она раскорячившись.
Пашня кончилась. Поспела конопля. Карюшку выпустили в поле. Там она чуть-чуть оправилась: поджили раны, пропали рубцы, высохли слезы. Отец подкармливал ее ухвостьем и резкой, обильно посыпанной свежей мукою. Работа теперь сосредоточилась у дома: копали картофель, мочили пеньку, обкладывали к зиме сухим навозом.
Утром на Александра Невского отец запряг Карюшку в борону, посадил меня верхом и сказал:
– Поедем на конопляники сгребать суволоку.
Я ездил вдоль полосы, а отец шел следом, приподнимая борону, когда в ней набиралось много суволоки. Железными вилами он складывал ее в кучи. Покончив с работою, сказал:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?