Текст книги "Лейла, снег и Людмила"
![](/books_files/covers/thumbs_240/leyla-sneg-i-lyudmila-56165.jpg)
Автор книги: Кафа Аль-зооби
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Кафа Аль-зооби
Лейла, снег и Людмила
Авторизованный перевод с арабcкого Амины Керашевой
Лейла
Мокрые предметы кажутся темнее, а непрерывный шум дождя похож на мелодию… Она словно проникает в глубь этих предметов, заставляя их замереть и погрузиться в унылую тишину.
– Мне тоже надоел этот город. Непросыхающее болото… – сказал таксист.
«Тоже»… Лейле было непонятно, что имел в виду таксист. Неужели ее лицо выдавало скуку, которую мужчина с ней разделял, или таксист причислял себя к каким-то другим, не известным ей людям?..
Как бы там ни было, это «тоже» показалось ей забавным: таксист, не дожидаясь ничьих признаний, решил, что город надоел не ему одному.
Лейла продолжала молча смотреть в окно, не зная, опровергнуть его предположение, если он имел в виду ее, или подтвердить.
В то дождливое пятничное утро начала мая Петербург, погруженный в какой-то темно-серый круг, где все было мокро и мрачно, и вода непрерывным потоком лилась по улицам, в самом деле казался как бы затонувшим в никогда не просыхающем болоте.
Неожиданно из радиоприемника зазвучала песня: красивый женский голос упрашивал мужчину взять ее с собой в далекий край. Мужчина вежливо, но упорно отказывался… Лейла улыбнулась: песня тотчас напомнила ей Людмилу.
– «Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там, в краю далеком, буду тебе женой», – пела женщина.
Мужчина отвечал:
– «Милая моя, взял бы я тебя. Но там, в краю далеком, есть у меня жена»…
Женщина продолжала:
– «Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там, в краю далеком…»
Мужской голос вновь отвечал:
– «Милая моя, взял бы я тебя. Но там, в краю далеком…»
Впервые Лейла услышала эту песню от Людмилы. В тот день она сидела в своей комнате, обложенная кучей учебников, когда до ее слуха донесся нежный голос Людмилы. Он разливался по квартире, весело растворяя царившую в пространстве тишину.
Лейла не смогла продолжить чтение и, отложив книгу, стала слушать. И вот теперь, спустя четыре года, выяснилось, что конец песни, заинтересовавший ее, был придуман самой Людой: когда мужчина отказался взять с собой женщину даже в качестве чужой, она гордо ответила:
– «Миленький ты мой, знай же ты, родной, что у меня и дома есть мужик другой…»
Этот финал рассмешил Лейлу. Она пошла на кухню, где Людмила, напевая, готовила обед. Лейла остановилась в дверях и спросила:
– Скажи, пожалуйста, зачем она просит взять ее с собой, раз у нее есть другой мужчина?
– А тот был про запас, – смеясь, ответила Людмила.
– Наверное, этот «запасной» – ее муж? – насмешливо спросила Лейла.
– Он самый! – воскликнула Людмила. Казалось, она, наконец, нашла точное определение понятию «муж» в системе своего мировоззрения.
Тогда и началась дружба Лейлы с Людмилой, которая, по сути, строилась на иронии и шутках, так как никаких общих интересов у них не было.
Они были знакомы всего две недели: Лейла пришла в квартиру, чтобы посмотреть сдававшуюся здесь комнату. Лейла перешла на последний курс медицинского факультета. Условия в общежитии были плохие, и она решила снять небольшую дешевую квартиру, где могла бы лучше подготовиться к выпускным экзаменам, вдали от шума и суеты общежития. После недолгих поисков ей повезло: она нашла комнату в коммуналке. Учитывая плату, площадь комнаты и обстановку, Лейла сочла ее наилучшим вариантом. Кроме того, комната имела красивый вид на Неву. Всего здесь было четыре комнаты. В первой жила Людмила со своим мужем Иваном, во второй – женщина лет сорока с небольшим. Она представилась Лейле Натальей Михайловной и добавила:
– Можешь звать меня Наташей, я не люблю церемоний…
Третья комната, закрытая, принадлежала, по словам Натальи, мужчине по имени Максим Николаевич, который жил в ней вместе с собакой.
Этот жилец был единственным неудобством квартиры: Лейлу не очень устраивало жить по соседству с чужим холостым мужчиной. Однако вслух она объявила иную причину, сказав, что боится собак.
Наталья тут же вмешалась и пояснила, что это очень смирная собака и никогда никому не причинила зла, и, несмотря на свои внушительные размеры – почти с мула – это сама доброта.
Так и оказалось. Пока Лейла осматривала квартиру, огромный черный пес по кличке Маркиз оставался сидеть неподвижно у двери хозяина. Глаза у него были красные и покорные, он то и дело поднимал голову и бросал грустные взгляды, затем вновь опускал глаза и сидел, уставившись в одну точку, словно отрешенный от мира старик.
Чтобы как-то уговорить Лейлу, Люда подошла и шепнула ей на ухо: «А ее хозяин – интеллигент».
Она сказала это насмешливым тоном, так, будто «интеллигент» означало скорее порок, чем достоинство. Лейла тотчас поняла, что этим сообщением – «интеллигент» – Люда хотела успокоить ее, намекнув на то, что мужчина, как и его собака, безобиден.
Лейла решила снять эту комнату в коммуналке. Помимо достоинств квартиры, сыграли свою роль уговоры Людмилы и Натальи. Поскольку третьего соседа было не избежать, то Лейла, незамужняя и без детей, оказалась для них идеальным претендентом. Тесноты на кухне не прибавится, и она не мужчина, который может оказаться пьяницей или бабником и превратить квартиру в притон.
Окончив институт, Лейла съехала с квартиры и впоследствии лишь изредка навещала прежних соседей.
Как только Лейла доехала до больницы, она сразу оставила мысли о коммуналке. Однако ей предстояло вернуться к ним в тот же день.
Было два часа пополудни. Рабочий день закончился, и она уже собралась уходить, когда зазвонил телефон и медсестра позвала:
– Лейла! Тебя к телефону.
Приложив трубку к уху, Лейла воскликнула:
– Люда! Вот совпадение!
– Только не сочиняй и не говори, будто думала обо мне.
– Нет, правда! Ты с утра не выходишь у меня из головы, – сказала Лейла и стала рассказывать про песню и воспоминания о квартире.
– А я-то подумала, что ты вспомнила, что завтра мой день рождения, – сказала Люда укоризненно и добавила: – Ладно, неважно. Главное – чтоб ты завтра пришла меня поздравить.
– Ты как всегда собираешься устроить грандиозный пир?
– Нет, в этот раз будем справлять на даче. Чистый девичник, на природе. Пожарим шашлыки, погуляем, выпьем, повеселимся на свежем воздухе. Но, – добавила с ироническим вздохом, – без мужиков. Надоели все.
– А ты не боишься, что выйдет скучно?
– Да что я слышу! И это говоришь ты? Ну ладно, если захочешь привести кого-нибудь, я готова сделать для тебя исключение.
– Я шучу. Тебе не придется делать никаких исключений ради меня.
– И ты говоришь это без сожаления?
– А ты слышишь в моем голосе сожаление?
– Не верю. Ты просто притворяешься.
Лейла не ответила. Взглянув на часы, она увидела, что уже почти четверть третьего, а ей надо успеть на свою вторую работу. Она попрощалась с Людой, быстро натянула пальто и поспешила к выходу, намереваясь бегом добраться до автобусной остановки. Но, открыв дверь, Лейла замерла в невольном изумлении: утренний дождь прекратился, тучи рассеялись, и на небе заблистало солнце, освещая все вокруг ярким голубоватым светом. Сквер напротив больницы, голый и темный еще неделю назад, переливался лучистой зеленью. Лейле показалось, будто она распахнула дверь не на улицу, а в саму весну.
На протяжении десяти лет жизни в Петербурге Лейла не переставала удивляться этому чуду. Весна здесь наступала внезапно, и достаточно было нескольких дней, чтобы в одно мгновение какое-то внешнее обстоятельство вырвало ее из будничных забот, требовательно постучавшись в ее чувства и воскликнув: «Весна, долго стоявшая за дверью, уже вошла!» Каждый раз Лейла удивленно спрашивала себя: «Когда это случилось? В какой день? Или ночь?..» И понимала, что и в этом году волшебный момент был упущен.
Весенний Петербург неописуемо прекрасен. Внезапно все расцветает яркими красками, вечно запертые окна домов неожиданно распахиваются, солнце, забыв о своей величавости, спускается на улицы и переулки и начинает шумно бегать по ним, словно задорный ребенок. Все это напоминало детство жизни… нет, даже не детство, а бесшабашное чудесное отрочество.
Обычно Лейла быстро добиралась до остановки. Помимо того, что она сама отличалась пунктуальностью, ей не хотелось раздражать Владимира Петровича, который контролировал работников с военной выправкой офицера, тридцать лет прослужившего в Советской армии. Опоздание сотрудников на работу он воспринимал как личное оскорбление.
Но Лейлу вдруг охватило странное равнодушие, и она перешла на медленный шаг, отправив работу и Владимира Петровича к чертям… Ведь не каждый день случается весна!
Она шла медленно, вся наполненная шумным, искрящимся, хрустальным светом, ни о чем не думая, глубоко погрузившись в собственные ощущения. Она расстегнула пальто, сняла его и пошла легко, точно скинув одним движением тяжесть долгих зимних холодов.
Но этот безоблачный свет не просочился внутрь нее. Она почувствовала, что он скрывает в себе бушующий ураган, который взрывал в ее душе бесконечную заряженную пустоту.
Она сознавала – возможно, к своему несчастью – что ничто не заполнит эту пустоту, кроме любви.
Существует какая-то мистическая связь между весной и любовью!
Лейла, девушка-арабка, живущая в Петербурге и ведущая почти запрограммированный образ жизни, утверждала, что на любовь у нее нет времени. Особенно сейчас, когда ей в первую очередь необходимо закончить учебу, получить диплом врача.
Кроме того, возможность подработать в косметическом центре разрешала финансовую проблему и избавляла родителей от необходимости содержать ее на время учебы.
Где тут думать о личной жизни! А тратить на это учебное или рабочее время совсем глупо.
После такого расклада Лейла чувствовала облегчение. Подобное объяснение не только оправдывало ее одиночество в глазах окружающих, но и служило ей самой веским доводом, при помощи которого она заглушала любой душевный трепет.
Но… В самом ли деле эти доводы помогали заглушить желания? – спрашивала она себя. И, самое главное, верно ли, что именно учеба и работа стояли истинным препятствием на пути к любви? Или они не более чем щит, за которым она скрывала неминуемые неудачи в любви – прошлые и настоящие?
Лейла не столько задумывалась над этими вопросами, сколько ощущала их парящими в пустоте, и эта пустота непрерывно расширялась и поедала ее изнутри.
Люда, наделенная врожденным чувством истины, никогда не воспринимала ее доводы всерьез. Всякий раз, когда они встречались, она твердила одно и то же:
– Дорогая! Жизнь человека, вообще-то, короче, чем нам кажется. А у нас, женщин, дела еще хуже. Мы имеем определенный срок годности, который истекает так быстро, что и оглянуться не успеешь.
Она говорила это шутя, но, отбросив иронию, тут же продолжала:
– Я, честно говоря, не понимаю, как можно растрачивать молодость вот так, без любви… Почему ты цепляешься за свое одиночество? Послушай, почему бы тебе не влюбиться в кого-нибудь и не жить с ним? Не обязательно выходить замуж и исполнять семейные обязанности. Я понимаю, что учеба важнее, но ты просто живи с ним, и будет не так одиноко.
Однако та огромная разница в воспитании и культуре, которая их разделяла, мешала Люде понять причины несогласия Лейлы. И когда Лейла однажды объяснила ей, насколько строги законы в том обществе, где она выросла, Люда в ответ повела плечами и удивленно сказала:
– Я слышала об этом, но мне трудно понять и представить себе такой образ жизни. Как не могу понять многих страшных и загадочных вещей. Вот смерть, например…
«Как смерть, например» – это сравнение молотом звучало в мозгу, пока Лейла шла по улице. И – то ли в весне было дело? – ее положение вдруг показалось ей самой странным и неестественным, каким казалось и Люде. Более того, она вдруг удивилась сама себе, как человек, живущий в ледяном мире и однажды поймавший себя на том, что дрожит от холода. Она помнила, что ей оставалось жить в Петербурге всего несколько месяцев, после чего она вернется домой и представит отцу все законные основания гордиться ею: диплом врача-специалиста и десять лет жизни в чужой стране, в течение которых отец не услышал о ней ни одного худого слова.
Ей было двадцать восемь лет, и Лейла подумала о том, что если за все прошедшие годы ей не довелось встретить своего мужчину, то теперь этого не случится никогда. До чего же мрачна эта правда! Даже весна вдруг потеряла свое очарование, и мир потускнел в ее глазах. В этот момент Лейла прибавила шагу, словно убегая, да, именно убегая! Она взглянула на часы и увидела, что осталось совсем мало времени, чтобы добраться до центра, и теперь придется ловить такси. Ей лучше поторопиться, чем терять время на бесполезные созерцания. Таким образом она прогнала свои мысли и торопливо выскользнула из этого размытого, непонятного и неизвестного мира в мир реальный, из которого никуда нельзя убежать.
Дойдя до проспекта, она собралась перейти его, чтобы, встав на противоположном тротуаре, остановить такси. Но когда она поспешно переходила дорогу, случилось то, что она впоследствии считала иронией судьбы. Ей показалось, будто она увидела знакомое лицо, и на мгновение Лейла застыла на месте, застыл и мужчина, и этого мгновения хватило обоим, чтобы взглянуть друг на друга. Она помчалась дальше, хотя любопытство побуждало ее остановиться вновь. Едва она добралась до тротуара, как заметила, что мужчина повернул в ее сторону и направляется к ней. И тут она его узнала.
– Лейла! Какая неожиданность! – воскликнул мужчина с нескрываемой радостью.
– Андрей! Неужели ты?!
* * *
Вспоминая Андрея, Лейла каждый раз по привычке вспоминала свой первый учебный год в России, тогда еще Советском Союзе, – год их знакомства. Андрей быстро стал неотъемлемой частью целой картины, состоявшей из ситуаций, лиц и событий и запечатлевшейся в ее памяти в ореоле неповторимой романтики.
Со временем воспоминания того года превратились в нечто похожее на воспоминания второго детства. Она тогда пережила и испытала радость открытия – повторного открытия мира, в котором незнакомыми были не только язык, имена и лица, но в большинстве своем и сами понятия о вещах.
В то время Лейла еще непоколебимо верила, что те революционные принципы, убеждения и лозунги, которые она исповедовала, – абсолютная и бесспорная истина. И хотя этим святыням предстояло вскоре рухнуть в страшную пропасть сомнений, вкус той веры остался в ее душе, поскольку ее вера, независимо от своей сути и степени правильности, была благодатной почвой, на которой долго произрастали яркие мечты и большие надежды.
Приехав в Советский Союз, Лейла попала в совершенно новый для нее мир. Однако больше всего удивляли ее земляки – студенты постарше, которые громко и без смущения рассуждали на запретные темы, словно расстояние, отдалявшее их от родины, перечеркнуло все страхи и запреты. В то время она слушала их изумленно.
Рашид, бывший тогда лидером партийной организации, сразу уловил ее удивленный взгляд. И, подойдя к ней, сказал тихо – не из боязни быть услышанным, а чтобы успокоить ее:
– Ничего… ты тоже привыкнешь к свободе.
Лейла не стала спрашивать, какую свободу он имел в виду. Ей было понятно, что он имел в виду свободу политическую: не потому, что у «свободы» не существовало других значений, а потому, что все эти значения были далекими и казались незначительными по сравнению с этим.
И хотя Рашид говорил уверенным тоном, Лейла не принимала то ощущение безопасности, которое демонстрировали другие студенты. Они говорили и вели себя свободно, игнорируя запреты, словно их отдаленность от родины гарантировала им полную отмену этих запретов.
Позднее, спустя годы, Лейла поняла, что за их громкими голосами стояло не подлинное ощущение свободы, а желание выглядеть свободными.
Что же до нее, то политическая свобода продолжала казаться ей мечтой, пока однажды эта мечта не сверкнула на небосклоне. Случилось это, когда на одной из вечерних прогулок она вдруг обнаружила, что, остановившись, зачарованно смотрит на шелковый красный флаг с серпом и молотом, развевающийся высоко в небе. Это был настоящий флаг, водруженный на высокой мачте посреди широкой площади и окруженный прожекторами, освещающими его с земли. И площадь с прожекторами была настоящей, и флаг был действительно красный, и действительно пылал, как раскаленный уголь, в настоящем небе – бесконечном, покрытом черной бархатной шалью с капающими с нее звездами. Лейла глядела на полотнище, подняв глаза. По ее телу пробежали мурашки, словно она соприкоснулась с мечтой, увидела ее собственными глазами, – свободным, сильным, великим фактом, свершившимся в реальности. И она поверила, что это возможно.
И все же она долгое время не осмеливалась заговорить громко не только о политике, но и обо всем остальном. Ей требовалось самой услышать собственный голос, прежде чем она могла заговорить с другими. Каждый раз, когда она пыталась прислушаться к собственному голосу, он звучал слабо и глубоко внутри.
Первые трудности, связанные с жизнью в чужой стране, оказались не такими страшными, как она себе представляла. И хотя все вокруг нее было новым и непривычным, даже в самые острые моменты растерянности и сомнений она находила рядом Рашида, оберегавшего ее с отцовской заботой. Он просто находился рядом, молчаливый, готовый исполнить любое ее желание, как бы говоря: «Не бойся, я рядом, я всегда с тобой».
Рашид, побуждаемый горячим чувством патриотизма, всегда был готов прийти на помощь всем без исключения, причем совершенно бескорыстно, а порой даже в ущерб своим интересам, учебе, не жалея времени. Для него это было проявлением верности и преданности главному лозунгу его жизни: «Все во благо родины и коммунизма».
Внимание же его к Лейле со временем переросло в отеческую опеку. Именно так выглядели их взаимоотношения в глазах других, такими казались они и ей самой. Рашид взял на себя заботы обо всех ее делах – больших и маленьких. Помогал с учебой, водил в столовую, если она не успела поесть. Сколько раз, бывало, он останавливал ее посреди улицы, чтобы застегнуть ей верхнюю пуговицу пальто и уберечь от холода, как делают отцы. А однажды, когда в общежитии отключилось электричество, он немедленно прибежал и постучался в дверь, держа в руках свечи:
– Боялся, что останешься в темноте.
Сказав это и вручив ей свечи, он тут же ушел, – словно исполнив партийный долг.
В тот вечер она не стала зажигать свечи, а так и осталась сидеть в темноте, растерянная и разочарованная.
Они много времени проводили вместе, беседуя обо всем на свете, даже о таких важнейших вещах, как партийные заботы и критические замечания, обсуждать которые он имел право только со старшими по партии. Он откровенно говорил с ней обо всех своих личных и общественных волнениях и проблемах, кроме одной, о которой она надеялась услышать больше всего, хотя бы намеком… Но Рашид просто приходил и уходил, – до тех пор, пока она однажды не поняла, что в действительности он относится к ней как товарищ, возможно, как отец, или, в лучшем случае, как близкий друг, но не более.
Это случилось в один из субботних дней. Рашид зачем-то понадобился Лейле, и когда она стала расспрашивать о нем, то услышала в ответ такое, что заставило ее прекратить поиски навсегда: «Рашида бесполезно искать здесь по субботам и воскресеньям. Теперь он целиком отдает их Галине, своей русской подруге, живущей в другом районе города».
Рашид
Рашид приехал в Советский Союз на шесть лет раньше Лейлы, обуреваемый революционными идеями. В его воображении еще горел образ Матильды – любимой, подруги и товарища, чудесно воспетый в стихах прославленного Пабло Неруды. Рашид знал эти стихи наизусть. Со временем он выдумал себе собственную Матильду и на двери платяного шкафа в общежитии начертал крупными буквами:
Почисти мне винтовку, товарищ.
Поцелуй меня еще раз, подруга.
Рашид написал эти стихи, хотя образ любимой и подруги был разрушен, как только он оказался в Ленинграде. Ему было странно, что те светлоглазые полные девушки, фотографии которых он разглядывал раньше в номерах журнала «Спутник», переведенных на арабский язык, управляющие тракторами, стоящие у заводских станков или работающие на полях среди пшеничных снопов, – эти девушки ничего не понимали ни в политике, ни в революционной борьбе. Тем не менее, они терпеливо слушали, когда он на своем ломаном русском языке пытался описать ужасы капитализма, как человек, приехавший из страны, страдающей от его колониального гнета. Слушая его, девушки старательно изображали на лицах сочувствие и понимание, особенно когда речь шла о бедственном положении рабочих в его стране, о женщинах, борющихся за равные права с мужчинами, о том, как дорого стоят обучение и лечение, о тюрьмах, репрессиях и коррупции. Он рассказывал с энтузиазмом, твердо веря, что интернациональный долг обязывает его просветить этих светловолосых девушек, открыть им глаза на правду.
– Лучше бы ты открывал не глаза, а кое-что более приятное, – смеясь, сказал ему однажды кто-то из друзей, видя, как время идет, а Рашид никак не найдет себе подругу.
Но Рашид стоял на своем и утверждал, что он лучше останется без подруги, чем свяжется с какой-нибудь наивной глупышкой, представляющей, будто заграница – рай, а люди в ее стране лишены всего.
Рашид не раз решал не ввязываться в бесполезные дискуссии с красотками, но не мог удержаться и с невиданным энтузиазмом вновь вступал в спор, в особенности когда девушки сравнивали жизнь в своей стране с жизнью за границей. Тогда Рашид всеми силами старался доказать им преимущества и справедливость социалистической идеологии, под сенью которой они жили. В итоге девушки замолкали – не потому, что чувствовали себя побежденными, а выжидая удобного момента, чтобы попросить достать им заграничные джинсы, аксессуары, косметику, духи или симпатичный альбом для фотографий с прозрачными кармашками.
За три года Рашид не нашел себе возлюбленной-революционерки, но в один из дождливых вечеров на его небосклоне засияло солнце.
Рашид стоял в длинной очереди в магазине. Покупатели терпеливо ждали продавщицу, которая куда-то отлучилась. Неожиданно высокая девушка, стоявшая в первых рядах очереди, громко возмутилась:
– Кто сказал, что очереди у нас из-за нехватки продуктов? Посмотрите, товар лежит на прилавках, а чего нет – так это желания работать. Вот кто объяснит, почему продавщицы нет на месте? А я вам скажу: она ушла или покурить, или поболтать, а до нас ей дела нет.
Девушка понравилась Рашиду. Она была молода и переживала за порядок на рабочем месте. Прямо настоящий борец-коммунист!
Когда продавщица вернулась, и девушка собралась уходить со своими покупками, Рашид поспешил к ней, пожертвовав местом в очереди.
– Разрешите мне сказать… Я согласен с вами, и мне нравится ваше чувство ответственности.
Она была занята укладкой хлеба и яиц в хозяйственную сумку, но, по-видимому, заслышав в голосе иностранный акцент, подняла голову и увидела перед собой высокого смуглого симпатичного парня с большими темными глазами. Гнев ее быстро смягчился, и она ответила:
– Да, к сожалению, так и есть. Люди ругают социализм, а на самом деле им просто лень работать.
Они вместе вышли из магазина и познакомились уже на улице, стоя под дождем.
– Галина Максимовна, – сказала она, не протягивая руки.
– Рашид, араб, студент второго курса медицинского института, – ответил он и протянул руку, непременно желая обменяться с ней рукопожатием. Затем добавил:
– А вы член партии?
Она тут же гордо ответила:
– Конечно.
Гордость, прозвучавшая в ответе, подхлестнула чувства Рашида. Он преисполнился симпатией к девушке и, не задумываясь, пригласил ее на чашку кофе.
– С удовольствием.
Она повела его в ближайшее кафе, сказав, что у нее там знакомая официантка, и она «пропустит без очереди».
Кофе, однако, был вскоре отложен, так как они решили вначале поужинать. Во время ужина Рашид признался, что он тоже коммунист, но его партия работает в подполье, борется и жертвует собой во имя свободы родины и победы социализма. В то время, когда он подробно говорил о партии, борьбе и коммунизме, его голос то и дело заглушала музыка. Тогда он старался говорить громче, чтобы девушка непременно его услышала:
– У нас много политзаключенных, их жестоко пытают в ужасных тюремных камерах, но они держатся.
– Что ты сказал? – спрашивала она, придвигаясь к нему. Но только качала головой, не расслышав слов Рашида.
Когда музыка заиграла в четвертый раз, Галина перебила его и сама пригласила на танец, так и не дождавшись приглашения.
Хотя Рашид был еще совсем молод – ему едва исполнилось двадцать два года, – он держался как взрослый солидный мужчина: ходил медленно, говорил спокойно, на бесшабашность и легкомыслие ровесников смотрел так, словно был старше их лет на десять, и… не танцевал. Более того, он считал танцы занятием, принижающим солидность и мужское достоинство.
Рашид встал и покорно пошел за Галиной. Это было действительно горькое испытание: он ощущал собственное тело тяжелым и неуклюжим и не знал, как руководить им. Стало неловко и стыдно, но ради Галины он все же старался побороть смущение и двигаться. Движения его не соответствовали быстрому ритму музыки, и от этого Рашид смущался и страдал еще больше.
К счастью, прожектора крутились быстро, выхватывая из тьмы фигуры танцующих всего лишь на мгновение, как зарницы разноцветной молнии. Он поблагодарил Всевышнего, подумав о том, в каком бы положении оказался, будь освещение ярким и непрерывным. Ему казалось, что тогда свет целиком упал бы на него, и все вокруг, перестав танцевать, глядели бы на него одного, как на клоуна в цирке. Представил, как покраснеет, тело покроется потом, предательски отказываясь подчиняться и делая глупые движения, – до такой степени, что он очень захочет раствориться и исчезнуть. От одной этой картины Рашид действительно вспотел, смутился еще больше, и движения его стали еще напряженней. Он огляделся, пытаясь рассмотреть сквозь быстрые вспышки света следящие за ним глаза. Не заметив никого, кто смотрел бы в его сторону, он взглянул на Галину – не наблюдает ли она за его неуклюжими движениями? Но та была всецело поглощена танцем. Она танцевала, зажмурившись, подняв руки, сведя брови, и, как рыба, извиваясь полным телом. Этот образ не совпадал с тем, который сложился в представлении Рашида раньше, до начала танца, и внушавшим ему уверенность. Образ женщины, танцующей в таком духе, ассоциировался с другой категорией людей, – людей, с которыми он не желал или не умел общаться. И все-таки она ему нравилась. Его движения замедлились в ожидании момента, когда свет выхватит из тьмы ее фигуру, излучавшую все большую привлекательность.
Рашид почти остановился, забыв и о танце, и о собственных мучениях, – посреди несмолкаемого шума, в полумраке, охваченный желанием…
Танец окончился. Зажегся свет, и Галина взяла Рашида за руку для следующего танца, спрашивая, почему он не танцевал. Смущаясь, Рашид ответил, что не умеет. Она предложила научить его некоторым движениям, но Рашид поспешно убежал с танцплощадки.
Он сел на свое место. Пока Галина усаживалась, он украдкой глядел на нее, думая: пусть бы она танцевала, а он наблюдал бы за ней издали. Нет, лучше не издали, а вблизи, и не на танцплощадке, где много народу, а где-нибудь наедине. Из глубины этой картины-мечты донеслись запахи благовоний и пьянящие ароматы духов, послышались звуки лютни и цитры… Рашида охватила сладостная тоска, он утонул в собственном воображении, где ему рисовалась полураздетая танцующая Галина, а он в это время возлежал на подушках, в ожидании мгновения, когда она упадет в его объятия…
Он поспешил отогнать эту глупую мысль и кашлянул, как будто кашель помогал освободиться от дерзких сексуальных фантазий и вернуться в прежний образ серьезного Рашида.
Он был убежден в рациональном механизме развития отношений в жизни и обществе. Рашид верил, что изменение социального строя может происходить только в форме пирамиды, начинаясь с широкого основания, которое составляют объективные и субъективные предпосылки, с постепенным продвижением к вершине. А она – великое событие – революция, ведущая к коренному, тотальному изменению в обществе. Он считал, что по этому сценарию будут развиваться и их отношения с Галиной, едва зародившиеся. Рашид полагал, что им необходимо встречаться много раз, чтобы ближе узнать друг друга, и на этих встречах они будут обсуждать большую часть волнующих их идейных и общечеловеческих проблем, создавая таким образом то самое широкое основание пирамиды. Затем эти отношения могут получить свое логическое развитие по направлению к вершине, когда он сумеет лечь с Галиной в постель. Он не знал, удастся ли ему достичь этой вершины… Она казалась далекой, как мерцающая в ночном небе звезда, которую нельзя ни разглядеть, ни вообразить, ибо все, что произошло сегодня, было не более чем маленьким шагом на огромном основании пирамиды.
У Галины же были совсем другие представления на этот счет, и ее пирамида стояла основанием вверх. В конце вечеринки она, не задумываясь, пригласила его на кофе, который они так и не успели выпить, к себе, в комнату общежития. Они обязательно выпьют кофе, решила Галина, но – утром, после того, как она проведет ночь в его объятиях.
Рашид понял ее приглашение так, как привык понимать в соответствии со своим воспитанием: это не более чем знак вежливости, одно из правил приличия, и его не стоило понимать буквально, да еще поздно вечером. Он отказался, проявив, как ему казалось, порядочность и благородство. И оставил ее в дверях, сжигаемую гневом и обидой на очередного отвергнувшего ее мужчину.
В следующий раз Галина решила ни за что не выпускать его из рук. Она заявила, что не может встречаться с ним в людных местах, сославшись на плохую погоду, от которой у нее сразу начинался насморк. Она приготовила себя и комнату, в которой жила одна, к приему мужчины.
Рашиду предстояло стать первым мужчиной в ее жизни.
Ее пленили его смуглая кожа, высокий рост и усы. Она мечтала и грезила о нем с тех самых пор, как увидела его впервые. Была вне себя от радости, когда он пригласил ее на кофе. Парила от счастья, видя, какие восторженные взгляды бросал этот парень на нее во время танца, и, понимая их, ее тело извивалось призывно и страстно.
Единственное, что смущало ее, – это ее девственность. Галина представляла, как Рашид узнает об этом, и перед ним откроется самая главная тайна ее жизни… Неудачи в отношениях с мужчинами были самой большой проблемой Галины.
Ей казалось, что ее девственность раскроет перед Рашидом историю ее разочарований и, словно экран, отразит горькие сцены, когда мужчины ее категорически отвергали.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?