Текст книги "Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bella-figura-ili-italyanskaya-filosofiya-schastya-kak-ya-pereehala-v-italiyu-oschutila-vkus-zhizni-i-vlyubilas-162978.jpg)
Автор книги: Камин Мохаммади
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
2. Февраль
La Dolce Vita, или Как познать всю сладость жизни
Продукт сезона: фенхель.
В городе пахнет: влагой и мхом.
Памятный момент в Италии: шопинг на рынке.
Итальянское слово месяца: nostrale[21]21
Наш, местный (ит.).
[Закрыть].
Один из самых знаменитых музеев мира находился всего в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома: между моим мостом и Понте Веккио, на другом берегу Арно была галерея Уффици. В самом конце Понте Веккио через реку перекинулась длинная галерея арок, чьи каменные опоры будто бы раздваивались, отражаясь в воде. Над арками был еще один ярус – вереница окошек, тянувшаяся через реку и по набережной, к величественному комплексу палаццо Питти. Коридор Вазари был построен для того, чтобы Медичи могли переходить из одного дворца в другой, на противоположном берегу реки.
Джузеппе рассказал мне, что раньше на Понте Веккио стояли мясные лавки, но запах скотобойни мешал Медичи наслаждаться прогулкой по Коридору Вазари. Был издан указ, согласно которому торговать на мосту имели право только ювелиры, – и до сих пор это оставалось неизменным.
Дворец Уффици, в отличие от примыкающих к нему зданий, выступал в сторону реки, демонстрируя три великолепные арки со статуями и классическими дорическими колоннами – одой, воспетой Вазари этрусскому классицизму. Издалека люди, снующие по лоджии, были похожи на армию деловитых муравьев.
Флоренция казалась мне не городом, а скорее деревней с населением меньше полумиллиона человек. И хотя везде уже можно было видеть туристов, я знала, что в теплые месяцы они наводнят город толпами и на каждого местного жителя будет приходиться по семь иностранцев.
Может быть, Флоренция и вправду была деревней, но деревней с изысканной архитектурой эпохи Возрождения, которая дала миру величайшие произведения живописи и архитектуры, а также ввела банковскую систему со своей собственной валютой в виде флоринов – первых монет в Европе. Даже мода родилась именно здесь – как неизбежный плод любви флорентийцев к искусству и коммерции. Ткань, изготовлявшаяся из шерсти тосканских овец, так чисто промывалась в мягких водах Арно и так качественно выкрашивалась, что Флоренция эпохи Возрождения превратилась в текстильную столицу Италии. Чувство стиля и по сей день присуще флорентийцам: именно здесь в пятидесятые годы прошлого века решили проводить Неделю высокой моды – задолго до того, как в семидесятых Милан перехватил пальму первенства. И пусть это была деревня, но в усыпальницах ее церквей покоились люди, чьи имена знали во всем мире: Микеланджело, Галилей, Лоренцо Медичи, Макиавелли и даже Лиза Герардини – та самая Мона Лиза.
Вскоре после приезда я оформила карту «Друг Уффици», которая за годовую абонентскую плату давала мне право на вход во все государственные музеи без очереди и предварительного бронирования. Несколько дней я бродила по просторному, заполненному людьми внутреннему двору и колоннадным галереям Уффици в поисках офиса по продаже карт. Наконец нашла, и мне назначили встречу там же, через три недели. Когда я спросила, почему нельзя просто заполнить заявку на месте, сотрудница офиса посмотрела на меня так, словно я попросила ее воскресить Микеланджело, чтобы встретиться с ним.
– Нет-нет, невозможно сейчас, – ответила она так, будто причина была очевидна. – Вы должны вернуться первого февраля. Часы работы с десяти до пяти, но с двенадцати до четырех мы закрываемся на обед…
В назначенный день сотрудница неохотно вручила мне карту с моим именем. Казалось, руководство Уффици всеми силами пыталось отбить у людей всякое желание приобрести карту свободного доступа, – и я не могла их за это осуждать. Возможно, для флорентийцев, которых и так было в несколько раз меньше, чем туристов, это был просто лишний способ борьбы с захватом собственного города.
Окрыленная победой, я вприпрыжку вбежала в галерею, радостно проскочив мимо очереди и вручив свою карту. Оказавшись наконец в вожделенных залах, я почувствовала внутри тот же трепет, как и в Лондоне, когда мне было семнадцать и я впервые попала в ночной клуб. Я бродила по знаменитым коридорам безо всякой продуманной стратегии, пока не оказалась перед величественным полотном «Рождение Венеры» Боттичелли, от которого, казалось, вся стена была озарена золотистым светом. Я села на стул перед ним. Мне больше никуда не хотелось идти – только смотреть, изучая до мельчайших деталей, впитывая в себя эти цвета и свет. Целительная сила искусства. Не это ли имел в виду Старый Роберто, когда сказал: останься, и пусть красота исцелит тебя?
Вместе с февралем в город ворвался леденяще-холодный ветер, и, проснувшись однажды утром, я, поеживаясь, обнаружила, что отопление не работает. Тем же утром у пекарни я встретила Джузеппе, и он обещал прислать мне Гвидо, старого слесаря, которому принадлежала одна из мастерских на нашей улице. Сан-Никколо изобиловала мастерскими и студиями художников – старомодными даже по меркам Флоренции.
Я уже видела Гвидо: каждый день он приходил в «Рифрулло» и громко разговаривал с Паваротти или же выкрикивал указания своему молодому помощнику, при этом выразительно жестикулируя. Этот грузный мужчина с седыми волосами и изможденным лицом был неотъемлемой частью повседневной жизни Сан-Никколо. Вот и теперь, в семь часов вечера, он, тяжело дыша, поднимался по ступенькам к моей квартире в сопровождении своего симпатичного помощника.
Когда они позвонили в дверь, я как раз болтала по «Скайпу» с Киккой – бесплатный Wi-Fi каким-то чудом не пропадал. Кикка была моей ближайшей подругой уже больше пятнадцати лет, с того самого момента, как мы познакомились в Лондоне. С ней я делилась всем самым важным в своей жизни за последние два десятилетия. Вечеринки, счастье и слезы, проблемы с гардеробом – через все это она прошла вместе со мной.
Кикка была родом из Рима – красивая, черноволосая и черноглазая, стройная и спортивная с естественными кубиками на прессе, неизменно производившими на меня впечатление. У нее был безупречный вкус во всем: одевалась она ярко, элегантно и с изюминкой, даже еду сервировала красиво, а дом ее являл собой эклектический храм, где хранились сувениры из многочисленных поездок. Кикка была само воплощение концепции bella figura, задолго до того как я о ней узнала.
Недавно она открыла для себя еще одно увлечение: танго. И хотя Кикке было уже под сорок и никогда прежде ей не приходилось заниматься танцами, всего через несколько месяцев занятий она с присущей ей легкостью начала профессионально выступать на лондонской сцене. Вскоре эта страсть привела ее в Аргентину, а по возвращении она заявила, что намерена переехать в Буэнос-Айрес, как только продаст свою лондонскую квартиру.
Когда Кикка сообщила об этом решении, я проплакала целый месяц, не представляя, как буду жить без нее.
А вскоре и сама снялась с якоря и отправилась не куда-нибудь, а на родину Кикки. Может быть, я еще и потому так торопилась уехать во Флоренцию, что не хотела провожать Кикку. В конце концов, я уехала из Лондона раньше ее – когда я оказалась во Флоренции, Кикка все еще готовилась к переезду.
Теперь, когда Гвидо постучал в дверь, я оставила видео включенным, чтобы Кикка помогла мне общаться с ним. Я пригласила его войти, проводила на кухню и указала на компьютер с лицом Кикки во весь экран. Когда она заговорила с ним по-итальянски, брови его удивленно взлетели вверх и он хмыкнул.
– Ma dai![22]22
Да ладно! (ит.)
[Закрыть] – воскликнул Гвидо. – Guarda Gabriele, – позвал он Габриеле, своего помощника. – Vieni a guardare…[23]23
Иди-ка посмотри! (ит.)
[Закрыть]
У Габриеле были длинные темные курчавые волосы, а в левом ухе сережка; под слоями теплой одежды вырисовывались мускулы. Он тоже уставился на Кикку, и они принялись болтать по-итальянски. Наконец Гвидо повелительно поднял руку, и Габриеле умолк, пока Кикка объясняла, в чем проблема. Они отправились в ванную осматривать водонагреватель. Через несколько минут Гвидо вернулся. В руках он держал разводной ключ и, глядя на меня, объяснил что-то Кикке. Габриеле тем временем прошел через кухню и вышел из квартиры. Кикка перевела: Габриеле отправился в мастерскую за запчастями, сейчас они все починят. А Гвидо между тем был явно настроен поболтать. Я предложила ему присесть и выпить кофе. От кофе он отказался, но радостно уселся перед компьютером с Киккой и придвинулся ближе к экрану.
Гвидо указал на партнера Кикки по танцам, который в это время готовил ужин за ее спиной, и спросил, не муж ли это и что он делает. Кикка рассмеялась и ответила, что нет, не муж, но Гвидо уже было не остановить.
– Allora, fidanzato?[24]24
Значит, жених? (ит.)
[Закрыть]
Слово «жених» было мне знакомо, но, когда Кикка принялась объяснять, Гвидо перебил ее и начал расспрашивать, что он готовит. Некоторое время они обсуждали еду, Гвидо посокрушался над горькой судьбой Кикки, «застрявшей в стране безвкусных овощей». Наконец она объявила, что он одобрил ее меню и теперь спрашивает, что сегодня на ужин у меня.
– Гвидо переживает, что ты не ешь как следует, дорогая, – перевела подруга со смехом, а он тем временем яростно жестикулировал. – Говорит, на обед у тебя всего один кусок пиццы – это ему рассказал Пьергуиди, пекарь…
Когда я запротестовала, Гвидо сам обратился ко мне по-итальянски.
– Он хочет знать, что ты собираешься готовить на ужин, – перевела Кикка.
– Скажи ему, что я не умею готовить. Может быть, пойду к Луиго и что-нибудь перекушу. Или открою банку с тунцом…
При этих словах Гвидо пришел в страшное волнение. Он подошел к моему холодильнику и, открыв его, вынул листья салата. Набрав в раковину воды, он бросил туда листья и оставил отмокать. Потом спросил, есть ли у меня паста и банка помидоров.
Я указала на шкаф и повернулась к Кикке:
– Что он делает?
– Похоже, собирается готовить тебе ужин…
– Ты что, серьезно?
Тут Гвидо вернулся к нам и сказал мне с помощью Кикки:
– Сейчас я научу тебя готовить самую простую и вкусную пасту. Такая красивая женщина, как ты, совсем зачахнет, если будет питаться одними консервами! Mamma mia, che peccato![25]25
Мамочки, какая жалость! (ит.)
[Закрыть]
Я хотела было возразить, что зачахнуть мне точно не грозит, но промолчала и принялась наблюдать за тем, как он суетится. Гвидо тем временем раздавил чеснок, просто сжав его в своем могучем кулаке, и велел мне открыть банку с томатами, сопровождая все это комментариями, которые поспешно переводила Кикка. Я спросила, почему он не воспользовался прессом для чеснока, который я обнаружила в глубине ящика. Ужас, отразившийся на его лице, был понятен и без перевода. Когда вернулся Габриеле, они вместе принялись готовить томатный соус на медленном огне, попутно пробуя и обсуждая между собой, не добавить ли еще немного соли или, может быть, перца. Квартира наполнилась шумом, смехом и ароматами, внезапно приобретая отчетливо итальянскую атмосферу. Гвидо велел поджарить несколько ломтиков хлеба и, вынув их из тостера, натер разрезанным зубчиком чеснока и обильно смазал соусом. Потом порезал помидор, покрошил его на тосты, оставляя кусочки мякоти, сбрызнул маслом и посыпал щепоткой соли.
– Eccolo[26]26
Вот; готово (ит.).
[Закрыть], — объявил он, становясь на колени и с поклоном вручая мне тарелку, прижав другую руку к сердцу.
Мы так хохотали, что только возмущения Гвидо заставили меня протянуть руку и взять тост.
– Ням! – сказала виртуальная Кикка, и камера исказила ее приблизившееся лицо. – Кростини! Традиционная тосканская закуска, дорогая. Боже, как мне хочется кусочек!
Едва попробовав, я тут же поняла зависть Кикки. Никогда еще тост не был таким невероятно вкусным, таким сладко-чесночным. Я повернулась к улыбающемуся Гвидо и протянула ему блюдо. Он аккуратно взял кусочек своей ручищей. Габриеле тоже взял ломтик, и впервые с момента их прихода в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом кростини и нашими «ахами».
В какой-то момент Габриеле отправился в ванную и починил бойлер, а я по настоянию Гвидо наполнила водой неоправданно – как мне казалось – большую кастрюлю.
– Для приготовления пасты, – объяснил мне Гвидо, – нужно много воды и достаточно места, чтобы перемешивать. Эта кастрюля не так уж и велика, даже для одной порции.
Заметив, что я потянулась за маслом, чтобы налить его в воду, он трагически ахнул и схватил меня за руку:
– Нет-нет-нет-нет!
Потом Гвидо объяснил, что если в кастрюле достаточно места, чтобы свободно перемешивать пасту, то нет нужды добавлять масло, чтобы она не склеилась – хватит тоненькой струйки, сразу после того как будет слита вода. Соль он добавил, когда вода уже кипела. К тому времени Габриеле вернулся на кухню, и пока мы с Гвидо суетились у плиты, о чем-то оживленно беседовал с Киккой, сняв куртку и демонстрируя ей свои мускулы, меняя позы.
– Спрашивает, считаю ли я его привлекательным. – Теперь уже Кикка не могла удержаться от смеха. – Дорогуша, это самые артистичные слесари, каких я когда-либо видела! Теперь я скучаю по родине!
Тут Гвидо что-то коротко бросил Габриеле, и тот перестал позировать перед камерой и принялся доставать листья салата и обтирать их полотенцем, сжимая кончики, чтобы впиталась вода. Бросив листья в миску, которую я ему дала, он заправил салат маслом, соком половины лимона и щедро посолил.
Габриеле жестом предложил мне попробовать – получилось очень вкусно: свежие, хрустящие листья салата, заправка с кислинкой. Я поблагодарила, и он, смущенно покраснев, поставил салат на кухонный стол. Потом они вместе с Гвидо слили воду с пасты и бросили ее в кастрюлю с бурлящим томатным соусом. Гвидо перемешал все это деревянной ложкой, хорошенько промазав каждую макаронину, а Габриеле нарвал листьев базилика и добавил в пасту.
Я достала тарелки и накрыла на стол. Мужчины вручили мне дымящуюся тарелку с пастой, и кухня наполнилась ароматом. Они жестом пригласили меня сесть за стол, а я все повторяла: «Grazie. Grazie mille!»[27]27
Спасибо! Большое спасибо! (ит.)
[Закрыть], не в силах поверить, что это происходит на самом деле.
Итальянцы низко поклонились, при этом Гвидо взял мою руку и поцеловал ее.
– Ешь сейчас же, остынет – будет невкусно! Мы сами найдем дорогу. – С этими словами замечательные водопроводчики оставили меня с тарелкой домашней пасты, ожившими батареями и моей подругой, с которой мы никогда в жизни столько не смеялись.
Спустя несколько вечеров я решила попробовать приготовить соус самостоятельно. В целом вышло сносно, во всяком случае после чуть не разгоревшегося пожара – я слишком долго продержала масло на плите. Когда я бросила помидоры, взметнувшееся пламя едва не подпалило мне брови. Выключив конфорку, я потушила кастрюлю чайным полотенцем. Открыв окна, чтобы проветрить кухню, и вытерев масляные брызги, я довела до ума соус без приключений и даже умудрилась не переварить пасту. Гвидо научил меня, что она должна быть al dente – то есть «на зубок».
И хотя мне целую неделю пришлось подводить подпаленную левую бровь карандашом, это ничуть не умаляло гордости за первое самостоятельно приготовленное итальянское блюдо.
Я стояла у прилавка Антонио словно вкопанная, посреди толчеи рынка Сант-Амброджо, и слушала лекцию о разных сортах помидоров. Теперь я уже не могла жить без брускетты и pasta al pomodoro[28]28
Паста с томатным соусом (ит.).
[Закрыть] и пришла к Антонио в поисках знаний о предмете своей новой любви. Этот день принес мне много открытий: продолговатые «сан-марцано», похожие на капельки «рома», маленькие алые «пачино», словно рубиновые ягоды на стебле, ярко-красные «даттерини», миниатюрные сливовидные помидорки, желтые томаты-груши, похожие на маленькие горящие лампочки. И еще были огромные, с мою ладонь, круглые, блестящие и мясистые, с бороздками, иногда зелеными, помидоры «бычье сердце» – те самые, что покорили меня в первый день. Был даже один синий, который Антонио представил мне с такой гордостью, будто вырастил его лично.
Я приходила сюда каждое утро, покупала овощей ровно на два дня, чтобы они были как можно свежее, как и советовал Антонио. Мне это нравилось – не только свежие овощи, но и сама прогулка, движение и даже планирование того, что я буду есть. Дни теперь пролетали быстрее, и даже депрессия мало-помалу стала отступать.
Перво-наперво Антонио объяснил: слово nostrale означает, что передо мной продукт местного производства (от слова «наш»), а не привезенный с другого конца света.
– Э… – Антонио изобразил летящий самолет. Шарф его развевался на ветру, когда он с раскинутыми в стороны руками планировал вокруг своего прилавка. – После четырнадцати часов на самолете я – труп, а представь, каково фруктам! – Он выразительно всхрапнул.
К тому времени у нас сформировался особый язык – смесь английского, итальянского и жестов, которые я улавливала на инстинктивном уровне.
– Э-э, нет! – Антонио строго погрозил указательным пальцем. – Нет-нет, еда должна быть отсюда, qui![29]29
Здесь (ит.).
[Закрыть] – Он изобразил, что вскапывает землю воображаемой лопатой. – Решает земля, решает сезон, а не самолет! – При этих словах пальцы его запорхали, как снежинки, и он поежился от невидимого снега.
Я засмеялась, он тоже, – но мысль его уловила. Весь его товар был выращен на местных фермах и огородах, в пригороде Флоренции. А то, что не росло в Тоскане, привозили ночью с юга.
Эти утренние походы на рынок превратились для меня в настоящее путешествие в страну чувственного, зрительного и обонятельного удовольствия. Салат здесь был свежайший, только что сорванный, а как прекрасен толстый, правильной формы стебель фенхеля; и какое волнение я испытывала от прибытия свежего редиса, ярко-пурпурного с белыми вкраплениями. Я будто бы переносилась в воспоминаниях на бабушкину кухню: вот-вот она войдет, неся в руках пучок редиски, и мы будем, хрустя, уплетать ее с каждым блюдом. Антонио посмеялся над моим желанием есть то, что нельзя найти – например, авокадо, – но заметил, что, скорее всего, и его можно найти в крупных супермаркетах, где продают продукцию из Южной Америки.
– Но они грустные, – скорчил он гримасу. – Они страдают от смены часовых поясов!
Разумеется, я расстроилась – но главным образом из-за того, что мне пришлось долго изображать авокадо так, чтобы Антонио понял.
Никогда еще с тех пор, как уехала из Ирана, я не ела таких вкусных овощей и фруктов. Флорентийцы были правы: после них то, что было в Англии, казалось жалкой подделкой. В детстве я привыкла к традиционному иранскому изобилию: в каждом доме неизменно стояла чаша с таким количеством фруктов, что я невольно задавалась вопросом, не привязаны ли они невидимыми ниточками, чтобы не рассыпаться. Мелкий сладкий золотистый виноград, сочные белые персики, маленькие огурчики, которые мы поедали, разрезав пополам и подсолив. Эти вкусные воспоминания всегда были со мной – как и память о том шоке, какой я испытала, приехав в серую Англию в 1979 году, где люди выстраивались в очередь в супермаркете, чтобы купить по одному апельсину, банану или яблоку на человека. Казалось, других фруктов англичане не знали. В школе-пансионе я впервые попробовала консервированные фрукты – все, что я привыкла есть свежим, жалко плавало в сиропе, таком сладком, что у меня сводило зубы. И хотя последующие два десятилетия изменили кулинарные привычки британцев в лучшую сторону, мне так и не удалось найти в Лондоне помидоры, хотя бы отдаленно напоминающие те, что я ела в Иране – кусая, словно яблоки. Теперь же эти воспоминания лавиной нахлынули на меня, и я никак не могла наесться.
К счастью, я могла себе это позволить, поскольку цены были вполне доступными – и я записывала все расходы в блокнот. Каждое утро я бродила по рынку, просто наслаждаясь зрелищем: грозди красных чилийских перцев и гирлянды чеснока, пучки трав, похожие на букеты цветов, веселая перекличка торговцев и посетителей, все краски дня.
По дороге на ту сторону реки я изучала улицы, разглядывала брусчатку, запоминала, в каком месте выбоины, и вдыхала полной грудью ароматы зимнего города – едва уловимый запах мха на узких улочках, шлейф дорогого одеколона, тянущийся по пустынной улице за прошедшим мимо итальянцем. В ту пору часто шел дождь, и я, пританцовывая, обходила под зонтиком других прохожих на тротуаре, уступая дорогу пожилым флорентийкам, не согласным подвинуться ни на дюйм. Мне было проще отступить на проезжую часть, рискуя быть сбитой автобусом, чем попытаться их сдвинуть. Они были полноправными хозяйками города, непоколебимыми, как стены дворцов эпохи Возрождения, выстроенные из массивных монолитных блоков «пьетра форте».
Однажды за обедом Кикка с другой части континента внимательно разглядывала мои покупки и слушала, как я, захлебываясь от восторга, рассказываю теперь уже не только о помидорах, но и о кроваво-красных апельсинах – они были такими темными, почти фиолетовыми. Она спросила, есть ли у меня фенхель, и, когда я ответила утвердительно (изысканно-нежный вкус фенхеля стал для меня еще одним открытием), поделилась со мной рецептом салата из красных апельсинов и фенхеля – сезонного блюда, которое любила сама.
Следуя ее совету, я порезала апельсины, отчего пальцы мои окрасились красным. Отрезав два толстых ломтя тосканского хлеба, в компании Кикки, которая, как можно было видеть на экране, тоже обедала, я отведала эту смесь сладкого апельсина и хрустящего фенхеля с нежным анисовым привкусом. В тот момент я была весьма довольна жизнью.
А тем временем со мной происходило что-то странное: джинсы стали мне велики. Привычная к чудачествам своей талии – каждый месяц она расходилась, то от еды, то от месячных – я поначалу не обратила на это внимания. Но так продолжалось и дальше, и игнорировать ситуацию уже было нельзя.
Большую часть своей жизни я сидела на диете. Но здесь, во Флоренции, я разрешила себе перестать считать калории. Мало того, я совершала смертный грех: питалась углеводами, можно сказать, браталась с врагом (точнее, пожирала его). Доктор Аткинс наверняка перевернулся в своем безуглеводном гробу.
Впервые за долгие годы я наслаждалась едой. И вместо наказания, которого я так страшилась, это радостное потакание собственным слабостям дало обратный эффект. Все дело в прогулках, пришло мне в голову: каждый вечер я взбиралась по крутым ступеням позади Сан-Никколо, чтобы полюбоваться заходом солнца. К тому же, привыкнув по несколько раз в день преодолевать четыре лестничных пролета вниз и вверх, я больше не задыхалась и не останавливалась на полпути. Теперь у меня было больше физической нагрузки, чем когда я заставляла себя ходить в спортзал. Там я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке среди накачанных тел, обтянутых лайкрой, чьи хозяева удовлетворенно разглядывали собственное отражение в зеркале, неустанно вознося молитвы этому божеству.
Но что, если дело было не только в прогулках и подъеме по лестнице? Я оглядела кухню, и вдруг меня озарило – словно в голове заиграли колокольчики церкви Сан-Никколо: все, что я ела, было свежим и натуральным.
В Лондоне я питалась одними полуфабрикатами, и вряд ли бы кто-то мог точно сказать, из чего они приготовлены на самом деле. Сплошные консерванты и добавки, завернутые в целлофан и пластик, и такое количество картона, что из него можно было выстроить целый бедняцкий квартал. Ни времени, ни сил на то, чтобы готовить самой, у меня не было.
Теперь каждое утро я шла на рынок с большой плетеной сумкой, которую нашла в недрах шкафа, а Антонио наполнял ее фруктами и овощами – и никакие целлофановые пакеты и пластиковые упаковки мне были не нужны. Вместо батончиков и печенья без сахара и глютена я перекусывала фруктами и овощами (каждый день ела сельдерей) – ради одного только наслаждения вкусом. Идея, показавшаяся мне такой странной во время разговора с Изидоро в первую неделю во Флоренции, теперь стала для меня главной мотивацией.
С раннего детства я казалась самой себе толстой. Еще ребенком я была пухленькой, и моя мать, которая, сколько я помню, всю жизнь сидела на диете, предпочитала кормить меня, чтобы не есть самой. Так она демонстрировала мне свою любовь, и я, желая сделать ей приятное, съедала все до последней крошки. Помню, как разложив еду по тарелкам, она намеренно лишала себя вкусненького: как хозяйка дома, она не могла себе позволить располнеть. Она постоянно занималась спортом, и в 1980-х поддалась всеобщему ажиотажу, занявшись аэробикой с Джейн Фондой. Вместе с друзьями я смеялась над призывами Фонды «сжигать лишний вес», а сама тайком делала ее упражнения, чтобы избавиться от того, что казалось мне жиром в области талии. И хотя в школе мы достаточно занимались спортом, вместе с переходным возрастом начались соревнования в том, кто больше ненавидит собственное тело. Единственное, чему мы так и не научились, – это любить себя такими, какие мы есть, видеть сияющую красоту молодой кожи и упругой высокой груди.
Глядя на фотографии, где мне семнадцать, я вижу задорную молодую девушку с аппетитными формами и классными ножками. Но тогда я видела лишь тело, ничуть не похожее на силуэт Кристин Бринкли или Синди Кроуфорд.
На первом курсе, по-настоящему влюбившись и распробовав пиво, я в самом деле начала толстеть. Последовав примеру матери, я села на диету. Тогда-то я узнала, что такое железная самодисциплина – в конце концов, живой пример всегда был у меня перед глазами, – и килограммы мало-помалу стали уходить. Спустя две недели я так воодушевилась, что просидела на диете еще три месяца и вдобавок записалась в спортзал. Когда кости на бедрах стали выпирать, а на лице остались одни глаза, мать наконец посмотрела на меня одобрительно и повела в магазин, чтобы полностью обновить гардероб и накупить облегающей одежды.
К тридцати годам и началу редакторской карьеры я была счастливой обладательницей сорокового размера одежды, курила и пила гораздо больше, чем ела, но так гордилась своей фигурой, что совершенно не задумывалась о том, чего мне стоило ее поддерживать. Начав прибавлять в весе, я перепробовала все существовавшие на тот момент диеты – раздельное питание, диету Дюкана, диеты на капустном супе и на грейпфрутах, диету по группе крови, на кленовом сиропе и даже на детском питании. Когда же ни одна из них не помогла – не считая того, что я регулярно теряла сознание прямо на рабочем месте, как какая-нибудь барышня из произведений русской литературы девятнадцатого века, – пришлось обратиться к диетологам и специалистам по нетрадиционной медицине. Я проходила тесты на аллергены и исключала из рациона «вредные» продукты, в первую очередь сахар, глютен и дрожжи. Я готова была отказаться от всего, что запрещал мне очередной диетолог. Когда же мой рацион уменьшился настолько, что перестал включать даже бананы, я слегла в постель на все выходные, пока не пришла Кикка, открыв дверь своим ключом, и не приготовила мне пасту без глютена, которая, несмотря на все ее усилия, по вкусу напоминала клей. Именно любовь и забота Кикки спасли меня в те черные дни и помогли встать на ноги и встретить новую неделю.
Теперь же вокруг меня было полное изобилие. В пекарне висела табличка со словами lievitazione naturale – Кикка объяснила: это означает, что вместо дрожжей они используют естественную закваску, выпекая хлеба по многовековому тосканскому рецепту, на натуральной опаре. Лондонский хлеб был моим злейшим врагом. Я покупала несъедобные «полезные» буханки – без пшеницы и без вкуса. Еще я помню полки с хлебом в американских супермаркетах, куда я заходила во время командировок, и в каждой булочке содержался сахар. Или нарезку белого хлеба, раскисавшего во рту, как каша.
В Лондоне приготовление домашнего хлеба по традиционным рецептам превращалось в целую маркетинговую акцию под руководством знаменитого шеф-повара. Здесь же это было частью повседневной жизни. От тосканского хлеба живот не болел и не вздувался так, словно я была на пятом месяце беременности. Он просто утолял чувство голода. Во Флоренции хлебу вернули его изначальное значение: он давал жизнь.
Однажды пасмурным днем, когда небо Флоренции было затянуто тучами, словно плотным покрывалом, возвращаясь с рынка, я увидела на углу улицы Старого Роберто. Глубоко вздохнув, я подошла к нему. Туман был ледяным, и влажный холод пробирал до костей.
– Вид у тебя усталый, – сказал он, оглядывая меня своими слезящимися глазами.
Обычно, когда тебе говорят подобное, на самом деле имеют в виду «ты ужасно выглядишь» или «ты постарела». В общем, как ни крути, на комплимент не похоже.
– Хм… ну, вообще-то я спала десять часов…
– А! – сказал он. – Вот в чем дело. Слишком много спишь. Это вредно. И слишком много времени проводишь одна в постели.
Недоуменно моргая, я уставилась на него. Неужели он пытается ко мне клеиться? Да ему же сто лет в обед! А может, он просто проявляет отеческую заботу? Слегка неуместно, но с добрыми намерениями.
Я извинилась и торопливо зашагала домой.
Неужели Старый Роберто решил, что я почти его ровесница? Как обычно, когда мне требовался совет, я отправилась к Луиго.
– Ты выглядишь не старше тридцати семи, bella mia…[30]30
Моя красавица (ит.).
[Закрыть] – улыбнулся мне Луиго, подмигнув.
Второй раз за день я озадачено заморгала, уставившись на итальянца.
– Bella, – произнес он, – в определенном возрасте женщине приходится выбирать между задницей и лицом. Ладно-ладно, – торопливо добавил он, когда я ахнула в ответ на его горькую правду. – Не расстраивайся ты так. Знаю, похоже на очередной перл Луиго, но на самом деле это сказала Катрин Денев.
– Что ты имеешь в виду под «определенным возрастом»? – с вызовом спросила я.
Луиго пропустил мой вопрос мимо ушей и лишь обмакнул кусочек хлеба в блюдце с оливковым маслом, хорошенько пропитал его и сунул мне в рот.
– Вот тебе лекарство, и будь умницей. Принимать четыре раза в день. Оливковое масло – секрет молодой кожи. Видела бы ты мою мать…
– Но Луиго, не могу же я пить оливковое масло! Я только-только похудела… – запротестовала я.
– Оставь ты эти свои англосаксонские cazzate[31]31
Глупости (ит.).
[Закрыть] насчет калорий, – гнул свое Луиго. – Давай поищи в своем любимом Интернете – ты же журналист. А у меня клиенты, – и с этими словами он оставил меня.
Я послушала его и отправилась на поиски. И выяснила, что оливковое масло экстра вирджин содержит множество антиоксидантов – таких, как витамин Е (отсюда великолепная кожа, о которой говорил Луиго), каротиноиды (пигменты, которые организм превращает в витамин А) и олеуропеин – враг свободных радикалов. Я уже знала, что антиоксиданты – это священный грааль здорового питания, способный поймать и уничтожить противные свободные радикалы, которые в моем воображении роились в теле, как террористы, взрывая коллагеновые мосты и вызывая общий хаос старения. Но тогда я не подозревала, что в оливковом масле их так много. И еще в нем было полно мононасыщенных жиров – самых модных из тех, что считались «хорошими», – снижающих уровень холестерина и контролирующих инсулин, препятствующих повышению и понижению уровня сахара в крови, вызываемому гормональным всплеском.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?