Текст книги "Женщина-птица"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhenschina-ptica-31060.jpg)
Автор книги: Карл-Йоганн Вальгрен
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
В этот же вечер я встречаю Юнаса. Он появляется словно бы из ниоткуда: вдруг я обнаруживаю, что он стоит рядом и улыбается загадочно и печально.
– Юнас? Юнас… как ты сюда попал?
– Могу я с тобой поговорить? – спрашивает он. – Только давай выйдем, здесь такой грохот…
Я встаю. Краем глаза перехватываю удивленный взгляд Аниты.
– Что ты сказал? Выйти?
Он кивает и медленно идет к выходу.
Мы стоим в темноте. Грохот и вой инструментов здесь почти не слышны, только голос певца, напоминающий тоскливый прерывистый шепот.
– Что ты хотел?
Голос мой звучит гораздо холоднее, чем мне бы хотелось, и я смеюсь, чтобы не обидеть его.
– Только поговорить… больше ничего.
– О чем? Что-нибудь случилось?
– Нет. Не знаю… Я просто хотел… Он замолкает, только дышит глубоко; дыхание его чистое и теплое, и я почему-то радуюсь, что он не пьян.
– Я только на выходные, – говорит он. – В понедельник рано утром улетаю. Как услышал про танцы, сразу сюда. Думал, наверняка тебя найду…
Он замолкает, а я улыбаюсь в душе. Он такой же, как всегда, – тот же тихий голос, то же неумение выразить то, что он думает.
– И как там? – спрашиваю я.
– Замечательно. Просто замечательно. Сейчас готовимся к лету. Придут новенькие, и теперь уже мы будем их всему учить. А ты как? Все в порядке?
– Да… Все в порядке.
– А с этой… как ее? Ну, твоя подруга… Которая появилась уже после меня…
– Анита, – помогаю я ему. – У нас все в порядке.
Мы замолкаем. Он смотрит в землю, короткая челка свисает на лоб. Что он от меня хочет? И что он мне – Юнас? Ничто… мама так и сказала: он для тебя – ничто.
Юнас поднимает глаза.
– Я по-прежнему в тебя влюблен, – тихо произносит он.
Это звучит так высокопарно, что я не могу удержаться от смеха.
– Правда. Я говорю правду. О, черт, Кристина… ты встречаешься с кем-нибудь?
– Нет… а ты?
– Я-то уж точно нет. Не могу… пока не могу.
Он делает шаг ко мне.
– Ты же знаешь, что у нас никогда ничего не будет, – говорю я.
– Знаю.
Юнас. Он ласково оттесняет меня в темноту и кладет руку на грудь. Я отвожу его руку и кончиками пальцев глажу ладонь. Внизу живота начинает дрожать томительная струна. Как бы мне хотелось быть с кем-то сейчас… Юнас. Только один раз. С Юнасом.
– У тебя есть машина? – спрашиваю я.
Он улыбается… странная смесь вожделения и печали.
– Вон стоит, под каштаном.
– Подожди. Я только скажу Аните, что мы уезжаем.
Я возвращаюсь в зал. Группа уже закончила выступление. Анита стоит рядом со сценой и разговаривает с певцом. Диск-жокей поставил новый диск, и зал вновь заполнился танцующими. В стороне несколько девчонок с параллельного курса презрительно поглядывают на Аниту и перешептываются. О чем? Что она выпендривается… что ночью она наверняка его трахнет… что Анита и Кристина неизвестно что из себя корчат. Я улыбаюсь. Это Фалькенберг. Мелочный провинциальный Фалькенберг. Все же им повезло, что у них есть мы с Анитой, иначе о чем бы они сплетничали в понедельник?
Я отвожу Аниту в сторону.
– Я исчезаю.
– С кем? С Юнасом?
Я беру ее за руку. Маленькая, свободная, прозорливая Анита… мы похожи друг на друга, как зеркальное отражение, – похожи неотличимо, и при этом все наоборот, все перевернуто справа налево… поэтому мы так хорошо и понимаем друг друга.
– Я пошла, – говорю я. – Позвони завтра, и я все расскажу.
Я нежно жму ее руку… бессмысленно нежно, словно бы она была фарфоровая, эта рука, – и иду к выходу.
Мне не показалось – в весеннем воздухе и в самом деле прячется лето. Запахи вереска, земли с полей, оттаявших водорослей, темной сетью покрывших берег. В темноте тихо и многозначительно, как невысказанные слова, парит невидимая паутина морской влаги. Я на секунду задерживаюсь у выхода – мама наверняка не легла, сидит и ждет меня. Сегод ня ей придется ждать долго… Приглушенные звуки музыки. Музыка… запахи… влажный морской воздух… что все это значит? Я трогаю колечко – я получила его от мамы в подарок, когда мне исполнилось семь лет, как раз в тот день, когда люди высадились на Луну. Колечко давно уже мало; я ношу его на цепочке на шее. Кольцо… сердце… птица… какие-то символы, о значении их можно только догадываться. Странное ощущение в животе – начало чего-то нового? Ночью, думаю я.
Сегодня ночью должно что-то произойти… Под каштаном я вижу Юнаса – он стоит и ждет. Его волосы неестественно блестят, как и лак на его машине…
Я, стараясь не шуметь, закрываю наружную дверь. В квартире темно, контуры предметов еле угадываются, как в воде. Я смотрю на часы – полпятого… двадцать четвертое апреля 1980 года. Я прислушиваюсь. Ничего – только тихое жужжание холодильника, все неподвижно, словно холодильник жужжал-жужжал и заморозил всю квартиру. Мама наверняка сидела там, наверху, и ждала до последнего, пока ее не сморил сон. Скоро уже рассветет… я выиграла в этой борьбе на изматывание противника, выслушивать все упреки буду завтра.
Я снимаю куртку и туфли и прислоняюсь к стене. Опьянение накатывает на меня крупными волнами. Перед тем как лечь, мы с Юнасом выпили у него дома почти полную бутылку виски. А потом я ушла… Что я чувствовала? Разочарование, что нам не удалось приблизиться друг к другу? Словно тонкая пленка между нашими телами, и порвать ее мы не могли, как ни старались. Ничего не осталось от этой ночи. Только его семя… я и сейчас чувствую, как оно вытекает из меня и прохладным студенистым комочком скапливается в трусах.
Я прохожу в кухню и замираю на пороге. Почти физически ощущаю, как сгущается воздух, – я не одна… У окна силуэт, нерезкий, как на плохой фотографии, – мама.
– Кристина! Где ты была?
Мамин голос звучит до странности мягко, и мне хочется заплакать. Я дотягиваюсь до выключателя. Во внезапном ярком свете мамино лицо кажется совершенно белым и блестящим, как эмаль. На ней только ночная рубашка, ее бьет дрожь.
– Где ты была? – повторяет она.
– В клубе «Герман»… ты же знаешь.
Глаза ее блуждают, словно она ищет что-то… какой-то предмет или нужное слово – и не может найти.
– Не до половины же пятого! Школьные танцевальные вечера не кончаются так поздно.
Я не отвечаю. У меня кружится голова… вкус ВАТ 69[2]2
ВАТ 69 – сорт виски.
[Закрыть] во рту. Я все еще пьяна.
– Отвечай же! Кристина!
Ее голос звучит теперь жестко и требовательно.
– Я была в клубе «Герман», – повторяю я. – Какого черта ты меня все время в чем-то подозреваешь?
Она медленно, очень медленно приближается ко мне… контуры ее расплываются, как у привидения… кто она? – вдруг пронзает меня мысль. Кто она, черт ее подери?
– Иди спать, – говорит она устало. – Поговорим завтра.
– Нет, – кричу я. – Не завтра! Сейчас! Поговорим сейчас!
Мама смотрит на меня. У нее усталые глаза… два холодных камня в овальной раме лица. Вдруг я понимаю, что ненавижу ее. Чувство пришло мгновенно, ниоткуда – отвращение, желание причинить ей боль. Я прижимаю руки к груди. Я не хочу ее ненавидеть… она же меня не ненавидит, она по-своему желает мне добра… Меня начинает тошнить, мгновенная тошнота ощущается, как удар током. Почему? Почему я ненавижу свою мать?
– Я трахалась всю ночь! – слышу я свой голос словно со стороны. – Ты это хотела знать? Я трахалась до половины пятого утра!
Мама молчит. Она продолжает смотреть на меня, взгляд ее ничего не выражает. Что она чувствует? Понимает ли она, как я ее ненавижу?
– Проклятая ведьма! – я уже кричу почти истерически. – Проклятая ведьма, вот ты кто! Я тебя ненавижу!
Плач выворачивает внутренности. У меня подкашиваются ноги, и вот я уже лежу на полу, и мама рядом; знакомые руки, она гладит меня по спине.
– Ну что ты, Кристина… – шепчет она сквозь слезы, – ну что ты, девочка… дорогая моя, любимая девочка…
* * *
Приближаются летние каникулы, и мне снятся прозрачные сны моего детства. Я превращаюсь в птицу, бесстрашную птицу, живущую в ледяном свете и таинственном мраке неба, во сне я поднимаюсь все выше и выше, ночь открывает мне все новые и новые горизонты, я вижу сверкающие драгоценные россыпи городов, в небе горят опрокинутые созвездия… ночь манит меня в свою обволакивающую тьму, она, словно невидимый мускул, сжимает меня и ведет туда, где кончаются все дороги. Во сне я долетаю до Индии, о которой рассказывал папа, когда я была маленькой; над этой страной сияет странное, тысячецветное солнце, а воздух наполнен намеками и обещаниями. Я вижу горы, джунгли, равнины… невероятное кажется возможным: вокруг летают женщины-птицы, такие же как и я – ни счастливые, ни несчастные, но, по крайней мере, властные над своей судьбой. Потом я вижу парящее рядом лицо моего брата; оно исчезает в холодном тумане, и я понимаю, что у него совсем другая жизнь, у него свои радости и свои неудачи, но его радости и неудачи значат ровно столько же, сколько и мои, хотя мы и идем совсем разными дорогами. Во сне он остается с папой, а я улетаю – искать маму. Во сне я – птица, женщина-птица, застывшая в полете и падении… и мне ни разу не удалось истолковать этот сон.
Конец мая. Дни похожи друг на друга, как будто это один и тот же бесконечно повторяющийся день. Я хожу в школу, подчищаю оценки, зубрю на переменах и подкладываю в Анитин шкаф записки. Что я ей пишу?
Разные пустяки… Love, peace and understanding![3]3
Любовь, мир и понимание (англ.).
[Закрыть] Освобождение! Женщина! Нам следовало бы уехать сейчас!
Смутное время, как будто невидимая рука взяла меня за шиворот и ведет неизвестно куда, туда, где не действуют никакие карты. Само собой, я знаю, почему так происходит. Мама, мой вечный призрак, магнит, вдруг поменявший полюса… теперь он уже не притягивает, а отталкивает. С того вечера мы почти не разговариваем. Мы словно дошли до развилки и двинулись каждая в своем направлении. Мама… ненавижу я ее? Люблю? Но эти слова сами по себе ничего не значат, они требуют знания их смысла, иначе они пусты. Анита помогает мне, как может. Я захожу к ней после школы. Она говорит, что я права, а мама неправа, как это ни странно звучит. Выбери свою, и только свою дорогу. Нельзя терять время… С наступлением темноты я иду домой. Дома у нас словно бы кто-то умер – мы с мамой избегаем друг друга. Неужели она ослабила свою хватку? Или играет в игру, правила которой мне неизвестны?
Иногда я иду к папе в его магазин. Он ничего, естественно, не знает о том, что произошло у нас с мамой. Бедный сирота… Отец у меня – мечтатель, книжник, он всегда стоял в стороне от внутреннего круга семьи… Тебе грустно? – может он спросить ни с того ни с сего, когда ты в прекрасном настроении. И наоборот. Мой отец – книжник, видеть людей он не научился… Мой отец – мечтатель… но и сам он не более чем сон. Я помню его с самого раннего детства – с трубкой во рту и с книжкой в руке. Он читал сам для себя вслух и запоминал прочитанное: «…в некоторых культурах считается, что шаманы могут превращаться в птиц и летать в царство мертвых, „к верхним людям“. В образе птицы шаманы могут вернуть на землю душу умирающего или встретить своего духа-хранителя…» Отец читает все, что попадает ему в руки, он знает кучу разных, нужных и ненужных вещей. Когда мы ездили на машине в деревню, он рассказывал нам о дорогах – что есть дороги, которые ведут аж в Индию, и как далеко от нас находится эта самая Индия… Дороги – они объединяют людей и страны. Он повторял это раз за разом… может быть, именно из этих рассказов берет начало моя неуемность, моя тревога… В детстве отец был для меня Богом Знаний… Когда я захожу к нему в магазин, он меня почти не замечает. «Папа, погляди на меня! – думаю я. – Приласкай меня, утешь, у нас все так плохо с мамой».
По вечерам мать бродит по комнатам словно привидение. Иногда нам не удается избежать встречи – она улыбается и произносит какую-нибудь бессмысленную фразу о погоде, или о школе, или что-то из очередного кроссворда. Я отвечаю в том же духе улыбкой, пустой фразой. Но между нами словно выросла стена, и слова через нее не проникают. Иногда я лежу и вспоминаю детство, как будто я уже совсем старая.
Я так много о ней думала после того вечера, словно бы я ее уже потеряла. В моем представлении она другая, не такая, как на самом деле. Я помню, например, как она брала меня на прогулки. Как я это воспринимала тогда? Мама – это была близость, нежность и сила, и я думала тогда, что это навсегда, что так будет даже после того, как она умрет… Весенними вечерами песок на пляже был перламутрово-белым, и в нем таились сокровища. Обточенные неумолимым наждаком моря красивые деревяшки, ракушки, словно бы светящиеся изнутри призрачным лунным светом, высохшие рыбьи скелеты, распадающиеся в прах, едва к ним прикоснешься, черные обрывки водорослей – в их переплетениях иногда угадывались черты неживых лиц. Когда прилетали с юга птицы, мама всегда говорила: «Посмотри, Кристина! Они уже здесь… скоро лето». Я стояла, прижавшись к маме, и держала ее за руку, любуясь совершенной геометрией рассекающих небо птичьих караванов. Может быть, тогда и начались мои птичьи мечты?
Странно, что запоминаются совсем, казалось бы, незначительные детали… Летние вечера, когда мама включала радио и иногда забывала отправить меня в кровать. Как папа отложил книгу, взял меня на руки и начал танцевать по комнате. Он кружил меня в вальсе, я помню, как вцепилась, боясь упасть, в его жесткую шею, помню запах одеколона и трубочного табака. Мама сидела за кухонным столом и решала кроссворд. Она смеялась над нами, а папа кружил меня все быстрее, пока все цвета не слились в один и комната не превратилась в огромный вертящийся шар. А иногда они танцевали с мамой, с закрытыми глазами, они обнимали друг друга так мягко и нежно и танцевали, танцевали… пока я или Йоран не растаскивали их.
Летними ночами в квартире пахло морем, утюгом и влажным бельем. Я иногда даже просыпалась от этих запахов. Потом я слышала, как они возятся в спальне. Мамины резкие движения, папины помягче… я слышала ее вскрики в неплотной темноте летней ночи, то усиливающиеся, то стихающие, словно прилив и отлив… В квартире разливалось странное тепло, уносящее меня обратно в сон. Но и во сне я чувствовала их близость. Мама была кем-то другим… светом, дыханием, лаской и ударом; а папа был сама надежность, гора… или большая скала, медленно и осторожно ворочающаяся в моих снах, как слон.
Дни бегут, семестр приближается к концу. После уроков я долго гуляю по городу, обычно с Анитой. О чем мы говорим? О том, что моя мать не настоящая женщина, что моя любовь и ненависть, скорее всего, имеют глубокие причины, которые я пока сама понять не могу, причины настолько же неслыханно банальные, насколько и серьезные. Мы говорим о нас самих как о женщинах, о настоящих женщинах, что нам скоро восемнадцать, что город этот для нас слишком мал и душен. Безработица и водоросли на берегу – вот и все, что здесь есть. Даже и мечтать здесь не о чем, мы словно поражены загадочной болезнью, она убьет нас, если мы не последуем зову сердца. Побыв деревенскими героинями, мы превратимся в тени.
К лету мы уедем. Мы часто об этом говорим. В Париж, в Лондон, в Рим… Формальности уже позади – у нас уже есть паспорта и даже билеты Интеррейл[4]4
Интеррейл – студенческий билет, позволяющий совершать многократные поездки.
[Закрыть] – мы купили их тайно, мама ничего не должна знать. В один прекрасный день она просто получит открытку из Копенгагена. Я уже знаю, что там будет написано: «Ничто не может мне помешать, даже ты!» Мы только и говорим, что о предстоящем путешествии… я никогда не чувствовала себя такой счастливой! А осенью мы бросим гимназию и переедем в Гетеборг. Это тоже решено. Мы больше не можем здесь жить. Мы уже дошли до точки, обратного пути нет, думаю я и смеюсь над собой – что за дурацкий пафос!
В эти последние дни Анита все время рядом. Мы не так много разговариваем, зато почти все время смеемся. Мне никто не нужен, кроме нее, думаю я и улыбаюсь, ни мама, ни брат, ни папа, никто из школьных подруг. Анита – настоящая женщина, я у нее всему научилась. Я не могу представить себе будущее без нее.
Седьмого июня кончаются занятия. После последнего урока я иду к моему немому дедушке. В детстве мама рассказывала, что он не всегда был таким. Он был художником, его знала вся Швеция. Во время войны, чтобы не служить в резерве, он нанялся работником в усадьбу, где работала и бабушка. Я почти уверена, что мама появилась на свет по ошибке. Бабушкины родители погибли за несколько лет до этого при пожаре, и смотреть за ней было некому. Дед затащил ее на сеновал и сделал ей ребенка. В то время это был скандал, и ему пришлось жениться. И все равно, я думаю, они были счастливы вместе; в те времена в Халланде обычаи были патриархальными, и люди легче мирились с ударами судьбы. После войны они переехали в Фалькенберг. С годами в характере деда начали появляться все более заметные странности. В то лето, когда мама выходила замуж, он ни с того ни с сего написал бабушке записку: с сегодняшнего дня он дал обет молчания, и с его губ с этой минуты не упадет ни единого слова.
Так и написал: не упадет ни единого слова.
Позже он сделал для этой записки рамку и повесил ее на стене вместе со своими картинами, так что я, когда научилась читать, могла сама видеть, что там написано.
Дедушка – загадочная фигура. Я любила его всю жизнь, с тех пор, как себя помню. Но почему он перестал разговаривать? Почему он так решил? Никто не знает, а сам он не хочет объяснить. Может быть, загадка моей мамы – всего лишь продолжение его загадки? Интересно, была она такой же до того, как он дал свой обет молчания? По ночам я и сейчас иногда слышу, как она плачет по этому поводу; приговаривает вслух, как плакальщица. В детстве его молчание притягивало меня как магнит. Дедушка прекрасно понимает все, что ему говорят, но в ответ только кивает или качает головой. Только иногда, в торжественных случаях или когда происходит что-то важное, он пишет записки: «Езжай осторожно, в новостях обещали гололед…» Его молчание было настолько совершенным, что он не разговаривал даже во сне. Но почему он решил молчать – это самая большая загадка.
Мы сидим на крытой террасе и пьем кофе. Бабушка куда-то уехала, и мы вдвоем с моим немым дедом. Он улыбается мне. В руке у него блокнот и ручка, на тот случай, если он надумает мне что-то сообщить.
– Я уезжаю, – говорю я в пространство. – Я уезжаю, но это секрет. Ты не должен никому об этом говорить.
Дед заинтересован. Он пишет в блокноте: «Куда? О какой поездке ты говоришь?»
– На каникулы. Просто уезжаю на каникулы. С подругой, ее зовут Анита. Нас не будет примерно месяц, но я не хочу, чтобы мама знала об этом до нашего отъезда.
Дед смотрит на свои красивые руки, руки художника. Он сам похож на Аниту. И он всегда был мне очень близок – может быть, именно своей немотой?
– А осенью я вообще уеду отсюда. Это тоже секрет. Маму хватит удар, если она об этом узнает, поэтому надо действовать быстро. Потихоньку сложить вещи и ничего не рассказывать, пока такси не подъедет.
«Почему?» – пишет он.
– Не знаю. Здесь мне нечего делать. Мне еще нет и восемнадцати, а я уже места себе не нахожу. А если останусь еще на год, я, наверное, умру.
Дедушка улыбается и качает головой.
– Мне надо идти, – говорю я. – Я хотела только рассказать тебе мой секрет. Никто ничего не знает – только я, Анита, а теперь и ты. Мы уезжаем завтра – сначала в Париж… а потом поглядим. Мне надо домой – у меня еще куча дел. Сложить сумку, чтобы мама не заметила… в общем, подготовиться.
Я поднимаюсь. Дед смотрит на меня так, как будто я одна из его терракотовых скульптур. Потом снова пишет записку:
«В каждом путешествии есть тайна».
Я иду домой по городу. В голубом небе парит чайка. Что за существа такие – птицы, какую тайну скрывают они в своем бесшумном полете? Почему они мне постоянно снятся?.. Я перехожу Тулльбру и смотрю на гавань. Лодки, остовы кораблей на верфи. В детстве мы с дедом часто приходили сюда и гуляли вдоль причалов. Утром от воды подымался туман, море словно дымилось, а над морем, над гаванью нависало, как туча, дедово молчание. Он держал меня за руку и показывал жестами – вот селедка в ящиках со льдом, рыбы смотрят в небо, и глаза их похожи на драгоценные камни. Матросы и рыбаки… все это было на его холстах: утонувший корабль времен Энгельбректа, беззубая старушка-рыбачка, привидение у заброшенного пакгауза…
Как-то утром мы стояли на причале и смотрели, как чалится траулер. Капитан, как оказалось, был знаком с дедом и пригласил нас на борт. Он попросил немного подождать и нырнул в трюм. Потом крикнул оттуда – он хотел нам показать, что оказалось в трале, когда этой ночью они выбрали его у Анхольта.
Это была удивительная картина: в сети лежало странное создание, наполовину женщина, наполовину тюлень. Матросы стояли вокруг, было видно, что они напуганы. Она была уже мертва, когда они выбрали трал. Наверное, она принесет им несчастье.
Я уставилась на это редкостное существо. Женщина-тюлень в рыболовных сетях… женщина-птица в воздухе. Я наклонилась и увидела смерть в ее лице; это была пустота… и ничего больше. Пустота. Один из матросов заплакал, потрогал ее плавник и сел рядом, уткнув лицо в красные руки. Остальные стояли неподвижно и хранили тягостное молчание. Женщинатюлень была мертва… но лицо ее чем-то напоминало лицо моей матери. Как долго мы там стояли? День и ночь? Наконец дед взял меня на руки и вынес на причал. Его руки, его молчание… Странное воспоминание, а может быть, мне все это только приснилось.
Вечер, похожий на все вечера и все же другой. Я сижу в своей комнате и прислушиваюсь к голосам в квартире. Мама, она решает в кухне кроссворд, напевает какую-то мелодию, открывает и со стуком захлопывает словарь кроссвордов, потом встает, чтобы вымыть посуду. Из библиотеки доно сится мягкий и мечтательный голос отца: «Летом 1939 года школьный учитель Э. А. Блумквист обнаружил рядом с глиняным карьером у Файана, откуда берут глину для производства кирпича, остатки доисторического жилья. Государственная комиссия по древностям обратилась к доктору Юхану Алину в Гетеборге с просьбой обследовать место находки, а именно участок земли между карьером и Нюбювеген…» Отцовский голос постепенно снижается до шепо та, а потом он снова начинает читать во весь голос, словно прибавляет громкости на магнитофоне.
Я прислушиваюсь. Музыка. Так и вижу, как тонкие пальцы Йорана бегают по грифу гитары. Что он играет? Какую-то колыбельную, из тех, что пела нам мама в детстве: «Спи, соломенный малыш!» Йоран – истинно художественная натура, с этим никто не спорит. Он еще в детстве играл на гитаре, как бог. Он обожает дедушкины картины. Он с младенчества проводил часы, как завороженный, в папином букинистическом; отец разрешал ему листать толстенные музыкальные словари, хотя он еще не умел читать. Мы всегда были очень близки с братом, я всегда смотрела на него снизу вверх и завидовала ему… ну да, завидовала, но посестрински преданно… Я закрываю глаза и слушаю его игру. Звуки, гармонии… я знаю, что ему не нужно никуда уезжать из Фалькенберга. Все его путешествия, его счастье и его покой в музыке.
Позже вечером я захожу к нему в комнату. Он сидит на кровати и обнимает гитару, словно маленького ребенка. По всей комнате – вороха нотной бумаги, нот с аппликатурой… он, похоже, даже не замечает, что я в комнате.
– Йоран, – говорю я. – У тебя есть время?
Он смотрит на меня с удивлением.
– Конечно, – произносит он не сразу. – Что-то случилось?
Я стою у дверей и смотрю на него. Немытые волосы спадают на лицо, рука на грифе слегка дрожит.
– Я завтра уезжаю. Не говори маме?
– Уезжаешь?
Брат откладывает гитару и откидывается к стене.
– Я не знал. Почему?
– Из-за мамы. И из-за этого города… трудно объяснить.
– Мама… Мама всегда такая. Ты не должна принимать это слишком близко к сердцу.
– Ты вовсе не обязан ее защищать, Йоран. Не в этом дело. Я просто хотела тебе сказать: я уезжаю.
Вдруг он улыбается – легко и ласково.
– Ну что за патетика! И кто тебе сказал, что я ее защищаю? Я всего-навсего сказал, что она всегда такая.
Я сажусь рядом с ним на постель. От него пахнет потом, а голову он не мыл не меньше недели. Он в этом смысле похож на папу – ему все равно.
– Куда ты едешь? Не навсегда, я надеюсь?
– Нет, – улыбаюсь я, – на месяц. Но осенью я уеду в Гетеборг с Анитой.
– Анита… она ведь оттуда?
– Да.
– И какой реакции ты ждешь от мамы?
– Пусть говорит все, что хочет. Я скажу ей в самый последний момент.
Он кладет мне руку на плечо.
– Все образуется, сестричка. Только не принимай все так близко к сердцу. Ты слишком чувствительна. Делай как я: когда она заводится, я пропускаю ее слова мимо ушей.
Я встаю.
– Увидимся через месяц, – говорит он, снова берясь за гитару. По-моему, он меня уже не слышит.
По дороге к себе я встречаю маму. Увидев меня, она вся подбирается, и вдруг на лице ее появляется странная улыбка, как будто бы она вспомнила что-то приятное. Я незаметно кошусь на нее, проходя мимо. Мне кажется, она хочет сказать что-то примирительное… но тогда бы это была не моя мать. Она берет себя в руки и притворяется, что всё как всегда.
Этой ночью я лежу без сна. Что-то растет во мне, и я не нахожу себе места, ворочаюсь с бока на бок. Что это – желание? Мне представляется мужчина – он входит в меня, как горячий целительный поток… Что со мной? Страх? Страх быть женщиной? Интересно, ласкала ли мама когда-нибудь сама себя? А сейчас? Может быть, она и сейчас онанирует? Идиотизм, я не могу думать об этом без чувства стыда. Мама есть мама, она в какой-то степени неприкосновенна, она принадлежит к другой нации, к другому времени.
Ночь прозрачна, как застиранная тряпка. Когда не спишь, мысли натыкаются друг на друга и переплетаются, словно нервно сцепленные пальцы или прутья в корзинке. Я закрываю глаза и вижу горящее небо и черные росчерки птиц на пламени. Что это? Только картины, фантазии, загадочные иллюстрации к мыслям, которые я никак не могу додумать до конца? Я снова открываю глаза и слышу глухое тиканье часов в кухне. Время уходит, смутно думаю я. Уходит время, но ничего, скоро все встанет на свои места.
Что происходит со мной? Что-то не так, и я не могу понять что. Жажда приключений? Затянувшееся детство? Что я об этом знаю? Вся жизнь моя – словно сплошная игра, и в то же время все, что происходит, – всерьез. Может быть, я слишком юна и слишком стара одновременно?
Во всем есть цель, только я ее не понимаю. Почему должно быть так у меня с мамой? Всегда что-то недосказано, всегда режущий слух диссонанс. И что отличает меня от других? От Аниты? От моего брата?
Я снова закрываю глаза и вижу черных птиц на фоне пылающего неба. Я кладу руку на живот. Рука медленно сколь зит вниз, я глажу жесткие курчавые волосы. Ниже, ниже… легко прикасаюсь к пухлому, мгновенно увлажнившемуся бархатистому лепестку… Если бы мама меня сейчас видела! Если бы она могла читать мои мысли! Ведь это все, что мне нужно, – немного ласки… И уехать отсюда. Я не убираю руку… Куда я уезжаю?.. Не куда, а откуда – из Фалькенберга, где ничего нет. Где нет даже мечты. А кто сказал, что мечта есть там, куда я еду?
Запах нашего дома. Маминой «Нивеи», стеарина и гвоздики, запах путешествия, запах тревоги. Завтра меня здесь не будет, а осенью уеду окончательно. Вот теперь я что-то чувствую… скоро это придет… скоро… скоро…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?