Читать книгу "Отверженная жена попаданка, или унесенные морем"

Кармен Луна
Отверженная жена попаданка, или унесенные морем

Отверженная жена-попаданка, или Унесённые морем

Кармен Луна

Аннотация

Моя пенсия начиналась прекрасно: круиз, море, компот. А закончилась – в трюме военного корабля восемнадцатого века. Без чемодана. Без интернета. Зато с ребёнком на руках, обезьяной в волосах и мужем, который считает меня изменницей.

Меня зовут Раиса Евгеньевна, я врач-хирург, 58 лет, разведенка с трагическим бэкграундом. Теперь я – княгиня в теле 22-летней красотки, и, по странному недоразумению, все думают, что я изменила своему мужу-адмиралу. Спойлер: не изменяла. Вообще-то, я только что сюда попала. На дворе 18 век.

Муж, к слову, – адмирал Клим. Молодой, мужественный, гордый. И – в ярости. Ребёнок (не мой!) – зовёт меня «мама» и требует кашу. Советник мужа хочет меня казнить. Корабль тонет. Пираты стреляют. Обезьянка ест мои бинты. И где, спрашивается, обеденный буфет?

История о том, как перепутать отпуск с восстанием, любовь – с морской болезнью, а вторую молодость – с первой брачной ночью.

Глава 1

Никогда не думала, что встречу старость с бокалом белого и видом на море.

Во-первых, потому что белое мне всегда казалось недовином – как кофе без кофеина, мужчина без фантазии или шоколад без сахара. А во-вторых, потому что на море я никогда не ездила. Совсем. Ни в Турцию, ни в Сочи, ни даже в Анапе не валялась пузом к солнцу. Всё как-то работа, муж, дочка, потом снова работа. Потом не стало дочки, а потом и мужа.

Да, именно в такой последовательности.

Нет, он не умер. Просто в какой-то момент исчез из моей жизни.

Сначала умерла она. В три года. Менингит.

А он – он просто ушёл. К жизни полегче. Где нет больниц, таблеток и женщины, которая больше не улыбается.

А я осталась. С пустыми руками, полными дежурств и хронического одиночества.

И вот теперь – я. Пятьдесят восемь. С хирургической точностью вырезанные мешки под глазами, ощущение усталости, встроенное в позвоночник, и… билет на круиз.

Да, я продала украшения, закрыла накопительный вклад и махнула рукой на «всё равно никому я не нужна, кроме кота, но он сдох в прошлом месяце».

Круиз. All inclusive. Последний глоток воздуха перед окончательной остановкой сердца.

«Приятного путешествия», – сказала девушка на ресепшне и вручила мне карточку от каюты.

А я подумала: спасибо, дорогуша, ты даже не представляешь, насколько оно мне нужно.

И, ты знаешь, всё шло неплохо.

Два дня я валялась на лежаке, пила дешёвое шампанское из пластикового бокала, ела клубнику в шоколаде, пока не начала чесаться, и даже загорела. То есть не загорела, а, скорее, запеклась.

Я снова смеялась. По чуть-чуть. Сдержанно. Как человек, который боится, что за радость опять придётся платить.

А потом пришёл шторм.

Не метафорический, не внутренний – а самый что ни на есть честный, с ветром, грохотом, воплями и капитаном, который орал в микрофон что-то тревожное, хотя я уверена, он хотел просто попрощаться.

Люди бегали, судно кренилось, официанты роняли посуду, кто-то молился, кто-то визжал…

А я просто стояла у борта, вцепившись в поручень, и думала:

Ну вот и всё. Даже на отдыхе не дали полежать спокойно.

Потом был грохот.

Мгновение – и темнота.

И ещё мысль: только бы не в аду, только бы не в аду…

* * *

Я резко села – ну, как резко… как может сесть женщина, у которой внутри почти шестьдесят, а тело вдруг реагирует как у балерины после отпуска. Никаких хрустов в коленях, никакого тянущего низа спины. Руки – тонкие, бледные, как у фарфоровой куклы. Ладони гладкие. Ногти – розовые, без трещинок и заусенцев, как будто их не грызли взахлёб во время ночных дежурств в реанимации.

Я машинально провела пальцами по щеке. Кожа – как крем, нежная, бархатная. Ни одной морщины. Ни одной! Ни сеточки у глаз, ни любимой складки между бровями, которую я десятилетиями выращивала под мужиков, пациентов и цены на коммуналку.

Подняла локон волос – густой, тяжёлый, светлый. И длинный, зараза. Такой, чтобы завивать и мучиться, а не завязать в хвост и забыть, как я привыкла.

Это тело – не моё.

Моё знало, что такое бессонные ночи, кофе на бегу, укольчики в поясницу и компрессы от артрита. А это – нежное, новое, почти нераспакованное. Как дорогая сумка из бутика, которую тебе выдали без чека и инструкции по применению.

– Мамочка, – шепчет девочка, крепко прижавшись ко мне, – ты правда снова будешь со мной? Не уснешь так надолго?

Я смотрю на неё, и у меня внутри что-то обрывается.

Я не знаю, кто она. Не знаю, кто я. И уж тем более не знаю, кто и когда успел нарядить меня в платье из эпохи «приговор за прелюбодеяние».

Но я точно знаю одно: мне нужно срочно понять, что здесь происходит. Потому что в моей голове – заслуженная пенсия, теплоход, расписание экскурсий и гастроэнтеролог в каюте номер пять. А вокруг – трюм. Солома. Корсет. И девочка, которая боится, что я снова усну. Усну… ладно. Про это я подумаю потом.

А я и сама не уверена, что не усну надолго или что не сплю сейчас. Потому что либо я сошла с ума, либо кто-то очень изощрённо пошутил над всей моей жизнью.

И, если честно… Я даже не уверена, чего мне бояться больше.

Я попыталась встать.

Аккуратно, наощупь, как человек, который не уверен: под ним пол или иллюзия. Колени подогнулись – но не от старости, как я привыкла, а, скорее, от страха. Тело было гибким, лёгким, чересчур отзывчивым. Я чувствовала себя как в чужой одежде: вроде сидит красиво, но каждый шов – чужой.

Девочка не отпускала моей руки. Она была теплая, трепетная, и всё время заглядывала в лицо, будто проверяла, не исчезну ли я снова, как, вероятно, случалось прежде. Я не знала, кто она. Но её ладошка в моей – ощущалась пугающе правильно.

– Ты дышишь странно, – тихо заметила она. – У тебя всё ещё простуда?

Я моргнула.

Горло действительно першило, в груди сидел хрип. Значит, здесь я ещё не оправилась от болезни… Правда, КТО не оправился? Я точно не болела в круизе. Лёгкий кашель вырвался сам, глухой, сухой.

– Мне лучше, – сказала я, и голос мой тоже был чужим: выше, мягче, с каким-то благородным послевкусием, будто принадлежал женщине, которую слушали на балах и зачитывали стихи.

Не я. Точно не я.

Я потянулась поправить волосы – и тут…

Сверху что-то скользнуло по плечу. Ловкое. Мохнатое. Прыгнуло с балок и уселось на ближайший ящик. На меня уставились круглые, наглые глаза, блестящие, как пуговицы на мундире.

– Эм… – только и выдала я.

Обезьянка.

С жёлудём в лапках, с ошмётками ткани в зубах и выражением «чего уставилась, двуногая?» в каждом движении.

– Это Оскар, – спокойно сообщила девочка. – Он со мной дружит. Иногда.

Оскар наклонил голову, быстро обнюхал воздух, потом закинул голову, открыл рот и… чихнул. Прямо мне в лицо.

Я, между прочим, врач. Я знаю, сколько заразы может нести в себе мелкое пушистое создание с влажным носом. И всё же я осталась неподвижной, потому что – ну, чего уж. На фоне всей этой шизофрении обезьянка – самое логичное.

– Он забрал твою ленту, – добавила девочка, почти извиняясь. – Наверное, думает, что она вкусная.

Я медленно, очень медленно опустила взгляд – и увидела, как Оскар азартно жует розовую шелковую ленту, которую, судя по всему, только что вытащил у меня из волос.

Прекрасно. Очередной минус к карме: милая девочка, болезнь, тело незнакомое, обезьянка вороватая, а я – в чьей-то жизни, как слон в аптеке.

И всё это – до первой чашки кофе. Хотя… нет. Ни кофе, ни аптеки. Только солома, корсет, шерсть и кашель.

Может, я всё ещё сплю?

Хотя если это сон – пусть кто-нибудь уже поменяет сценариста.

Я обернулась к двери.

Старая, деревянная, с ржавыми петлями и щелью у основания, через которую тянуло холодом, сыростью и… чем-то мясным. Снаружи было не то чтобы лучше – судя по звукам, корабль жил своей бурной жизнью. Где-то сверху скрипели канаты, кто-то грубо ругался, металл глухо ударялся о дерево. А у меня было только одно желание: выйти. Найти зеркало. Или календарь. Или будильник, который меня разбудит.

Я сделала шаг. Юбка тяжёлая, корсет давит в грудь, но ноги шли легко. Слишком легко. Будто привыкли к этому полу, к этой походке. Будто они – не мои.

– Ты к папе? – радостно спросила девочка, подскакивая ко мне, как маленький цветочек на ножке.

Я застыла.

Если она сейчас скажет ещё, что папа – это какой-нибудь генерал, или, чего доброго, сам Пётр I, – я выскочу за борт и поплыву обратно в XXI век вплавь. В халате. С тапками.

– Эм… – начала я. Коротко, нервно. Универсальный звук, который может значить всё: от «да, конечно» до «позовите санитаров».

– Ты же вчера пряталась, мама. Мы дальше играем? Или уже всё? – Она спросила с надеждой, крепче сжимая мою руку.

* * *

Я выглянула наружу аккуратно, как мышь из-под плинтуса – только в платье и корсете. Сначала высунулась одна рука, потом голова, потом вся я, поэтапно, как товар на распродаже.

Солнечный свет хлестнул в лицо так, что я чихнула и едва не свернулась обратно в темноту. Но поздно.

– ОЙ, МАТЬ БОЖЬЯ! – заорал кто-то сверху.

Я замерла. И только потом поняла, что все, ВСЕ, кто находился на палубе – а их там явно было не меньше взвода – повернулись ко мне как один.

– Княгиня? – растерянно выговорил ближайший матрос.

– Она же в поместье осталась! – другой недоверчиво вытянул шею.

– Тише ты, – одёрнул его товарищ, испуганно оглянувшись на штурвал.

Следующая секунда прошла в тишине.

А потом кто-то уронил ведро, кто-то споткнулся о якорную цепь, а кто-то крестился так быстро, что едва не вывихнул себе кисть.

– Тащи её, пока не упала обратно, – прошипел один матрос.

– Только аккуратно! – зашептал другой. – А то потом скажут – убили…

Я даже слова не успела вставить, как ко мне уже кинулись два парня – один ухватил за локоть, второй за корсет (извините, что?!), и вот уже я вылетаю на солнечную палубу, как поздняя капуста из повозки, прямо под одобрительный гул моряков и чей-то возглас:

– Жива!!! Но что-то больно бледная! – Матрос крикнул с таким облегчением, будто ждал совсем другого.

А ещё через секунду…

Матросы отпустили мои локти, и я едва удержалась на ногах. Ветер подхватил юбку; десятки незнакомых глаз следили за каждым моим движением.

Я сделала шаг, ещё один. Девочка прижалась сбоку, маленькая рука крепко сжала мою. Я не знала, куда смотреть, куда идти и кто из всей этой формы командует.

Но он стоял прямо передо мной.

Высокий, безупречно выпрямленный, с рукой, лежащей на эфесе шпаги, и таким лицом, что по нему можно было изучать строевую выправку. Он не закричал. Не бросился. Просто смотрел. Долго. Прицельно… Он стоял у штурвала, как воплощённая военная поэзия: загорелый, плечи широкие, форма строгая, будто с рекламного портрета. Волосы тёмные, немного растрёпанные ветром. Глаза… холодные. Настолько холодные, что Северный Ледовитый в сравнении с ними – курорт для пенсионеров.

Он посмотрел на меня. Прямо. Без эмоций. Без удивления. Просто как на неприятное воспоминание, которое внезапно материализовалось в полный рост.

В груди что-то дрогнуло.

Нет, не бабочки. У меня для них возраст не тот, да и не сезон. Но вот что-то… сместилось. Встрепенулось. Потому что он был… красивый. До обидного. До глупого. До «ну за что мне такое наказание?».

И что-то в его взгляде… было личным. Ледяным. Ломким. В нём не было вопросов – только выводы.

Он шагнул ближе. По палубе пронеслось напряжение, как гул далёкого грома.

– Какого чёрта ты здесь делаешь?

Голос у него был ровный, глухой, но в каждом слове – удержанная ярость. Не вспышка, нет – огонь, прикрытый слоем льда, как у хорошо натренированного палача. Без истерик. Без лишнего.

Я сглотнула.

Он… знал меня.

– Я… – начала я, не зная, что вообще можно сказать в такой ситуации. “Извините, у меня отпуск начался странно”? – не подходило.

– Ты должна быть в Угринском поместье, под присмотром, под надзором. – Он смотрел в упор, в самую душу. – Ты была изгнана. Три года назад.

Он подчеркнул последнее. Каждое слово било по вискам.

– С ребёнком, – добавил он с таким тоном, будто говорил о контрабанде. – С девчонкой, которую ты пыталась назвать моей дочерью.

Я застыла. Рядом девочка сжалась ещё крепче.

Он перевёл на неё взгляд. На секунду. И отвёл. Холодно. Так смотрят не на ребёнка. На вещь, которую не заказывали.

– Кто впустил тебя на мой корабль? – Он смотрел на меня всё жёстче.

Я молчала. Потому что не знала, как сюда попала. Потому что ещё пару часов назад думала, что нахожусь в круизе с группой сердечников и экскурсоводом-истеричкой.

– Так и знал, – раздалось сбоку, ядовитое, скользкое. – Сюрприз, ваше сиятельство. Любовь, как говорится, найдёт путь… даже на военное судно.

Говоривший был худощав, в узком камзоле и с лицом, созданным для сплетен. Он смотрел на меня с выражением, будто только что увидел таракана в пирожке – и собирался распробовать до конца.

– Скуратов, – бросил капитан холодно, даже не глядя на него. – Молчите. Пока я не велел говорить.

Скуратов молча поклонился, но уголки губ его всё равно подрагивали от еле сдерживаемой насмешки.

Я чувствовала, как у меня слабеют колени. Корсет давил в грудь, девочка дрожала рядом, а над головой кто-то негромко хрюкнул.

Сверху, по канату, с грацией комичного беса, соскользнула обезьянка. Та самая. Моя, как я думала. Она плюхнулась рядом на тюк, деловито почесала ухо – и кинула ленточку мне под ноги.

– Оскар, ко мне, – негромко приказал капитан. Обезьянка вздрогнула, поднялась и… послушалась.

Я смотрела, как она, моя трюменная подружка, запрыгивает на плечо к нему. К капитану.

Он – её хозяин.

Он – командует и ей, и людьми, и морем.

А я? Я не знаю даже, как меня зовут в этом теле.

– Уведите в каюту для гостей, – распорядился он спокойно, без лишних эмоций. – Я сам её допрошу.

И ушёл.

Не бросив ни взгляда на девочку.

Ни одного.

Глава 2

Когда дверь с резным латунным замком щёлкнула за нашей спиной, я наконец выдохнула. Не облегчение – скорее, остатки воздуха, что чудом задержались в лёгких после всей этой вакханалии. Каюта оказалась неожиданно просторной – по меркам судна, конечно.

Полы – натёртые сосновые доски, местами кривые от старости и морской влаги. Потолок низкий, с массивными балками, от которых свисали подвесные фонари. По левому борту – резная койка с высоким изголовьем, застланная покрывалом с гербом флота: двуглавый орёл в венце из якорей. Рядом – навесной шкафчик из тёмного морёного дуба, с потёртыми медными ручками в виде дельфинов.

У стены стоял письменный стол с инкрустацией, целая империя из ящиков и секретеров, на котором аккуратно разложены навигационные приборы: секстант, портолан, циркуль, какие-то перья и бутыль с густыми чернилами. У стены – офицерский сундук, приоткрытый, с аккуратно сложенными мундирами. Возле двери – подвешенная на крюке шпага в ножнах, явно не бутафория.

Но главной чертой комнаты был иллюминатор. Один. Круглый, мутный от соли, с видом на море. Через него проникал тусклый свет, от которого тени казались длиннее, чем следовало бы.

Девочка сидела на сундуке, уткнувшись лицом в колени. Она не просто молчала – вздрагивала всем телом, как котёнок, которого только что прогнали из тёплого дома.

– Зайка… – я села рядом, осторожно. Корсет мешал, но я приспособилась. – Не плачь. Мы не виноваты.

Она всхлипнула.

– Почему… – голос у неё был сиплым, едва слышным, – почему тот… дядя кричал на нас? Он злой?

Я обняла её.

– Он… не понял, кто мы. – Это было ближе всего к правде, которую я могла ей выдать. – Он просто испугался. Иногда взрослые пугаются и становятся… не очень хорошими.

– Он папа? – Девочка подняла на меня растерянные глаза.

Я замерла.

В груди сжалось. Я не знала, что сказать. Не знала, кому он папа. Кому был. Кого прогнал. И почему это всё теперь на мне.

– Я рядом, – прошептала я. – Главное, что я с тобой.

Она прижалась крепче.

Когда её дыхание стало ровнее, я встала. Медленно, пошатываясь. Оглядевшись, я подошла к шкафчику у стены – он слегка приоткрыт. За деревянной створкой – крошечное, но настоящее зеркало, овальное, в резной бронзовой оправе, с пятном от времени на краю. Но всё же… зеркало.

Я заглянула.

И замерла.

На меня смотрела девушка. Молодая. Тонкая. С идеальной кожей, чуть раскрасневшимися щеками, длинными пепельными волосами, собранными небрежно, но красиво. Серо-голубые глаза – с оттенком стали. Высокие скулы. Полные губы. Гордая линия подбородка.

Я не узнала себя.

Вообще.

Раиса Евгеньевна, хирург из Москвы, женщина с лишним весом, шрамами от операций и кругами под глазами – исчезла.

А вместо неё – аристократка, будто вышедшая из парадного портрета. Княгиня. Та самая, которую этот капитан, адмирал, командующий кораблём – ненавидел.

Я провела пальцами по щеке. Она была горячей. Живой. Не сон.

– Кто ты? – прошептала я своему отражению.

И зеркало… не ответило.

Каюта утопала в тишине. За иллюминатором бесновалось море, ветер свистел в снастях, судно жило своей громкой, шумной жизнью. Но здесь, в деревянной коробке с потемневшими стенами, было всё слишком тихо.

Я сидела на краю койки. Девочка – свернувшись клубочком рядом. Она прижалась, словно чувствовала, что я – единственное, что у неё есть.

Дверь отворилась мягко, почти беззвучно.

Он вошёл.

Рост. Осанка. Манера двигаться – точная, размеренная, будто он шагал по парадному залу, а не по кораблю, покачивавшемуся на волнах. На нём – тёмно-синий камзол, застёгнутый строго. Волосы гладко зачёсаны. Ни одного лишнего жеста.

– Добрый вечер, мадам, – произнёс он, и голос его был бархатным… если бы бархат был нашит на стали.

Я подняла глаза. Впервые смотрела на него внимательно, а не как на гневного призрака. Его лицо было безупречно выточено, как бюст римского сенатора. Высокие скулы, строгий прямой нос, губы, сжатые почти в ниточку. И глаза – серые, как штиль перед штормом.

– Не сочтите моё появление бестактным… уж куда мне по бестактности до вас, – продолжил он. – Но я счел необходимым задать вам несколько вопросов. Мы не виделись три года. Ваше внезапное появление на борту моего корабля требует объяснений.

Я сглотнула. Молчала.

– Позволю себе напомнить, – продолжил он так же спокойно, – что после скандала, сопряжённого с… некоторыми обстоятельствами, вы были отосланы в Угринское имение. Под надзор.

Он прошёлся по каюте, не глядя на меня. Руки за спиной. Плечи прямые, как у парадного портрета.

– Я не получал вестей от вас. Ни просьб. Ни раскаяния. И был уверен, что вы, Анастасия, вняли моим словам. Однако теперь вы – здесь. С ребёнком.

Он произнёс это последнее с паузой. Не грубо, не резко. Но так, что от этих двух слов у меня внутри всё съёжилось.

– Поясните, – сказал он, повернувшись ко мне. – Как вы оказались на борту «Северного льва»? И кто из моих офицеров содействовал вам?

Я пыталась найти хоть одну правдоподобную версию происходящего. Хотела выдать всё: что я не она, что я – врач, что у меня была жизнь, Москва, кофе, метро, аптечки…

– Простите, – выдавила я. – Я… плохо себя чувствовала. Очнулась здесь. Словно… во сне.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Во сне, – повторил он почти задумчиво. – Интересно. Три года вы провели в тишине. И теперь возвращаетесь… внезапно. На военный фрегат. В сопровождении ребёнка, которого столь рьяно называли моей дочерью, когда в последний раз стояли передо мной с такими же слезами лжи.

Я не знала, что страшнее – его спокойствие или то, что он обвиняет меня в том… чего я совершенно не знаю. Мне надо об этом подумать не то я с ума сойду.

– Позвольте напомнить, мадам, – сказал он, – по церковному закону вы всё ещё моя супруга. Но между нами всё давно окончено. Вы изгнаны. Я не желал видеть вас. И уж тем более – видеть вас здесь.

Он подошёл к двери.

– До моего решения вы останетесь в этой каюте. Будете снабжены едой, водой, всем необходимым. Лиза, – он едва бросил взгляд на девочку, – останется с вами. И следите, чтоб ребенок не бегал и не лазил где попало.

Он взялся за дверную ручку. И бросил, уже не глядя:

– Не пытайтесь вновь коснуться прошлого. Оно сгорело. И его пепел – на вашей совести.

Он ушёл.

Оставив после себя ледяной след на моей душе, в воздухе, в груди.

А я сидела, прижимая к себе девочку, не зная, чью жизнь мне теперь надо прожить. И хватит ли на это – моей чужой души.

Глава 3

Я проснулась не от шума, не от крика, не от храпа – от тишины. Такой звенящей, как перед выстрелом. Тишины, в которой было слышно, как скрипит в такт качке старинный шкаф, как стонет дерево под ногами корабля, и как моё новое сердце стучит – молодо, уверенно, слишком не по-моему.

Осторожно приподнялась. Рядом, свернувшись калачиком, спала Лиза – кудрявая, теплая, с носом, уткнувшимся в подушку. Дышала прерывисто, как котёнок.

Я накрыла её одеялом повыше – инстинктивно, не думая, не рефлексируя. Как будто всегда так делала. Как будто это действительно моя дочь.

Потом посмотрела вокруг.

Каюта, в которую нас определил тот угрюмый, чертовски красивый адмирал, при утреннем свете выглядела уютнее. Медный таз в деревянной подставке, резной шкафчик, стол с потёртой столешницей. Единственное зеркало поблёскивало за дверцей шкафа. Роскошь весьма относительная, но после соломы в трюме – почти дворец.

Я медленно села, нащупала свои – нет, не свои – бёдра под тонким покрывалом. Они были гладкими. Упругими. У них не было целлюлита, растяжек, сосудистой сетки и привычного следа от резинки после медицинских колгот. Я ощутила это и сжала челюсти.

Не мои. Чужие. Идеальные. Противно идеальные.

В голове звенело, как после наркоза. Всё происходящее казалось плохо прописанным романом, где автор – явный садист, но с чувством вкуса. Только я была не героиней, а заложницей сюжета.

А за окном – качалось море. Медленно, неторопливо. Как кот, играющий с добычей.

Солнце скользило по воде, вырезая блики, похожие на клинки. И всё это – и корабль, и девочка, и корсет, в который я теперь впихнута судьбой – казалось декорацией.

Сном. Театром. Фантазией, с которой кто-то перестарался.

И всё же…

Когда Лиза во сне потянулась ко мне, как к единственной в мире – я поймала себя на том, что не хочу, чтобы это был сон. Даже если он не мой. Даже если я в нём просто дублёрша.

И чёрт с ним, что лицо чужое.

Если эта девочка – моя хотя бы на время…

Я сыграю. Я справлюсь.

Пусть это будет мой самый странный день дежурства. Но, чёрт возьми, я хирург, а не трус. И если уж жизнь решила мне подбросить такую операцию – я её проведу. Без наркоза, без права на ошибку, но с чётким пониманием:

отступать некуда – за мной ребёнок.

Лиза зашевелилась в постели, зевнула так широко, что чуть не свернула себе шею, потёрла кулачками глаза, вынырнула из одеяла – и посмотрела на меня. Прямо. Без страха. Без сомнений. С той самой, безоружной и безапелляционной уверенностью, с какой смотрят только дети и бездомные котята.

– Мамочка… – пробормотала она сонно, и я сжалась от неожиданности, как лягушка под молнией.

– Ты больше не болеешь? – Она тревожно заглянула мне в лицо.

– Ты так долго спала… – продолжила она, и, Боже милостивый, как же она это сказала!

Не с обидой. Не с тревогой. А с привычной детской констатацией факта.

Как будто «спала» – это диагноз, а «не болеешь» – долгожданное выздоровление.

Я приподнялась, подставив спину под утренний свет, и натянула улыбку. Она вышла косая, нелепая, будто её вырезали из марли и приклеили на скотч.

Но Лиза не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Что-то прошептала, потянулась ко мне и вдруг – взяла и обняла.

Просто. Без объяснений. Без разрешения.

Обняла, прижалась – тёплая, мягкая, пахнущая подушкой и ванилью – и выдохнула:

– Я тебя люблю.

Я села, как копьём пробитая. В переносном, но не менее эффектном смысле.

Руки сами легли на её плечи, осторожно, как на стеклянную куклу. Я провела пальцами по кудрям – спутанным, шелковистым, немного влажным от сна. Они оказались почти такими же, какими были у моей… моей девочки. Моей Нади. Моего солнца, которое сгорело слишком рано.

И что-то внутри меня – не сердце, не мозг, не материнский инстинкт, а какая-то древняя, упрямая, как старуха на базаре, часть моей души – вздрогнула. Зашевелилась.

Я не знала, кто эта девочка на самом деле. Не знала, где кончается моя жизнь и начинается чужая.

Но в этот момент, с её ладонью, прижатой к моей груди, с её дыханием, горячим, как чай, и с этим «мамочка» на губах – мне вдруг стало не всё равно.

Ни на неё.

Ни на себя.

Ни на этот корабль, эту эпоху, эту фальшь.

Пусть всё вокруг – декорация. Пусть тело чужое, имя – липовое, а судьба – запутанная, как кружева на ночной сорочке.

Но она – реальна.

Тёплая. Доверчивая.

И сейчас – моя.

И мне впервые за очень, очень долгое время захотелось остаться.

Не выжить. Не сбежать.

Остаться.

Хоть на один день.

Хоть в этом теле.

Хоть в этой, чёрт побери, сказке без инструкций.

Зеркало молчало. Как и положено приличному зеркалу на корабле. Ни тебе совета, ни даже язвительного замечания. Просто отражение – и всё. Лицо, гладкое, словно его отфотошопили небесной канцелярией: кожа, белее которой только меловая доска, глаза – серо-голубые, будто облака собрались на чаепитие. Брови – как выведенные под линейку, ресницы – что у коровы на модном дефиле. Всё при мне, всё симметрично, всё… не моё.

Я смотрела в глаза этой женщине, что таращилась на меня с позолоченной рамы, и не могла понять: она – кто? Маска? Или уже я?

Может, в какой-то момент я просто перестала быть Раисой – уставшей женщиной в белом халате, которая когда-то мечтала о тёплом доме, горячем чае и тихом счастье?

Может, я теперь и есть она – княгиня с лицом аристократической муки, с талией осиной и прошлым, в котором есть измена, изгнание и дочка, которую не признаёт собственный отец?

Фальшь.

Я ведь чувствую её.

На кончиках пальцев, в каждом взгляде команды, в этих роскошных кружевах, что мешают дышать не только из-за корсета.

Но… эта фальшь стала бронёй. Толстой, надёжной. Я ею закрываюсь, как раненая кошка – газетой на обочине.

Вот только броня эта трескается.

На удивление быстро.

Словно чужая жизнь, что натянули на меня, как платье из бутика – оно сидит слишком хорошо. Так, что становится страшно: а если сшито по мне?

Я отвернулась от зеркала – оно всё равно не скажет, кто я теперь.

Села у окна.

Море за стеклом покачивалось, как мудрый старик, что всё видел, всё знает, но молчит – пусть сама додумается. Волны лениво гладили борт корабля, и мне вдруг показалось, что это не просто вода. Это время. Которое идёт. Неумолимо. Без жалости. Но – даёт шанс.

Когда-то, давно, я поклялась себе: не чувствовать.

После того как сердце разорвалось от маленького гробика и мужчины, который не смог вынести мои слёзы.

Я превратилась в механизм. В точного, резкого, бесстрашного врача. Лечила других. Сломала себя.

А теперь…

Теперь я в чужом теле, в чужой эпохе, с девочкой, что зовёт меня мамой, и с адмиралом, чьё молчание режет больнее скальпеля.

И я – хочу чувствовать.

Хочу пугаться, смеяться, обнимать, кричать, плакать.

Я жажду этого. Страшно до дрожи, до злости, до желания разбить зеркало – но жажду.

Я не знаю, кем была эта Анастасия.

Я не знаю, кем стану завтра.

Но я знаю, кем могу быть сейчас.

Матерью.

Для неё.

Для той девочки, что доверяет мне, даже не зная, что я не та, кого она ждала.

Я не вслух.

Про себя.

Просто, отчётливо:

– Пока я здесь, эта девочка не будет одинока. Никогда.

И пусть мне даже не суждено остаться – я не уйду, пока не стану ей родной. Настоящей. Даже если придётся играть роль до конца. Я уже в этой пьесе. И сыграю чёртову главную партию.