Читать книгу "Отверженная жена попаданка, или унесенные морем"

Глава 7

Запах я почувствовала ещё на лестнице, ведущей в трюм. Сладковатый, тошнотворный, знакомый любому врачу как собственное имя. Запах гниющей плоти. Запах смерти, которая уже постучалась в дверь, но ещё не вошла. Пока не вошла.

– Что с ним? – спросила я у Йосика, который тащил меня за рукав, как спасательный круг за собой тонущего.

– Нога, княгиня, – выдохнул мальчишка, и лицо его было белее паруса на ветру. – Третий день горячка мучает. Бредит. А нога… нога чёрная стала.

Гангрена. Диагноз поставился сам собой, как пощёчина хорошему воспитанию. Сухая или влажная – надо смотреть. Но в любом случае – ампутация. Здесь, на корабле, без операционной, без нормальных инструментов, без антибиотиков. С одним только опытом, руками и молитвой к Богу, в которого я толком не верила, но к которому привыкла обращаться в критические моменты.

Матрос Фомич лежал в углу трюма на соломе, как выброшенная на берег рыба. Большой, косматый, с лицом, которое обычно светилось добродушием и сейчас пылало жаром. Левая нога от колена до стопы была завёрнута в грязные тряпки, от которых исходило зловоние преисподней.

– Когда это случилось? – спросила я, присаживаясь рядом с больным на корточки.

– Три дня назад, – ответил Йосик. – Пушечный лафет упал, ногу придавил. Корабельный лекарь посмотрел, сказал – заживёт. Промыл ромом, забинтовал. А вчера Фомич совсем плох стал.

Корабельный лекарь пропустил опасное ухудшение. Я злилась, но сейчас ругань ничего не исправляла: нужно было спасать человека.

– Принесите мне кипяток, – приказала я. – Много кипятка. И чистые тряпки – не те, которыми палубу моют, а те, которые для белья припасены. И ром. Самый крепкий, какой есть.

– Зачем ром? – удивился Йосик. – Он и так без сознания.

– Принеси всё, что осталось у лекаря для операций, – сказала я, сдерживая нетерпение. – И позови его самого. Одной мне здесь не справиться.

Йосик умчался, как угорелый. А я начала разворачивать бинты с ноги Фомича. То, что открылось под ними, могло довести до обморока кого угодно, кроме хирурга с двадцатилетним стажем.

Влажная гангрена. Классический случай. Нога от середины голени и ниже превратилась в месиво из гниющих тканей, кости торчали, как сломанные ветки дерева, а запах… Господи, даже я, привыкшая к самым жутким случаям, едва не зажала нос рукавом платья.

– Что здесь происходит?

Голос был холодный, как северный ветер, и знакомый, как собственное сердцебиение. Я обернулась – в проходе стоял Клим, высокий, строгий, с лицом, вырезанным из мрамора каким-то особенно угрюмым скульптором.

– Лечу вашего матроса, адмирал, – ответила я, не поднимаясь с колен. – Если, конечно, вы не возражаете.

Он шагнул ближе, взглянул на ногу Фомича – и поморщился. Даже он, видавший виды военный, не мог спокойно смотреть на такое.

– Корабельный лекарь сказал, что всё заживёт, – произнёс он неуверенно.

– Ваш лекарь ошибся, – отрезала я. – Заражение распространяется. Без операции Фомич может не дожить до завтра.

– Заражение крови? – Клим нахмурился. – Что это такое?

Как объяснить сепсис человеку XVIII века?

– Гниль из раны попадает в кровь, – сказала я, продолжая осматривать ногу. – Разносится по всему телу. Человек умирает в муках. Чтобы этого не случилось, ногу надо отрезать. Выше места заражения.

– Ампутация… – Клим побледнел, глядя на матроса. – Неужели ногу уже не спасти?

– Я хочу спасти ему жизнь! – Я вскочила на ноги, и в голосе моём прозвучало столько ярости, что даже сама удивилась. – Посмотрите на него! Он умирает! А вы переживаете за то, что он останется калекой? Лучше живой калека, чем красивый покойник!

Клим молчал, глядя то на меня, то на стонущего Фомича. В его глазах я видела борьбу – между разумом и предрассудками, между доверием и недоверием.

– Вы умеете… отрезать ноги? – спросил он наконец.

– Я врач, – ответила я просто. – Настоящий врач. И да, я умею ампутировать конечности. Делала это много раз.

Правда, не на корабле XVIII века, без наркоза и стерильных условий. Но об этом он знать не обязан.

Йосик вернулся с помощниками и корабельным лекарем. Тот приволок свой ящик: ножи, хирургическая пила, иглы и перевязочный материал. Увидев ногу, он перестал спорить. У меня не было ни времени, ни желания торжествовать.

– Перенесём его сюда, к свету, – сказала я, показывая на расчищенный стол. – Нужны чистые руки, прокипячённые инструменты и бельё. И приготовьте всё для остановки крови.

– Зачем такие сложности? – поинтересовался один из матросов.

– Чтобы не занести в рану ещё больше грязи, – объяснила я, начиная мыть руки так тщательно, будто собиралась на приём к королю. – Чистота – это жизнь. Грязь – это смерть.

Клим наблюдал за приготовлениями молча, но внимательно. Я чувствовала его взгляд на себе – тяжёлый, изучающий. Он пытался понять, кто я такая на самом деле. Шарлатанка или целительница. Ведьма или просто женщина, которая знает больше, чем положено знать аристократке XVIII века.

– Помогайте мне удерживать его, – попросила я матросов, стараясь говорить ровно. – И следите за дыханием.

Фомич то стонал, то проваливался в забытьё. Это не было обезболиванием – только ещё одним признаком того, насколько он плох. От этой мысли у меня похолодели пальцы.

Я взяла подготовленный нож и на секунду замерла. В голове остался только порядок действий, знакомый до последнего движения. Корабль качался; руки должны были оставаться точными.

Операция тянулась мучительно. Мы с лекарем останавливали кровотечение, я работала на границе здоровых тканей и всё время ловила краем глаза движение груди Фомича. Дышит. Ещё дышит.

– Боже милостивый, – прошептал кто-то из матросов.

– Молчать, – рявкнула я, не отрываясь от работы. – Сейчас самое сложное.

Когда понадобилась пила, лекарь подал её без напоминания. Я стиснула зубы. Сколько бы операций ни было за плечами, к этому звуку нельзя привыкнуть.

Когда-то за мной стояла целая операционная. Здесь – испуганный лекарь, двое матросов и ящик старых инструментов. Разница была страшнее качки.

– Чистую повязку, – попросила я, чувствуя, как дрожат от напряжения плечи.

Я ещё раз проверила, удалось ли остановить кровь, и убрала повреждённые ткани. Лить ром в открытую рану не стала: он не заменял тех средств, которых у меня здесь не было.

Мы закончили обработку и наложили повязку. Наглухо закрывать такую рану я не решилась. Всё это время Клим оставался рядом. Однажды я попросила инструмент, и он подал его раньше лекаря. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Он тоже боялся за Фомича – я поняла это по тому, как крепко он сжимал рукоять.

– Теперь будем наблюдать, – выговорила я, отирая пот со лба. – Повязки – чистые. При новом кровотечении или ухудшении сразу зовите меня. Рано считать, что опасность миновала.

– Он выживет? – спросил Клим, и я впервые услышала в его голосе беспомощность.

– Я сделала, что смогла, – ответила я, не отводя взгляда. – Но обещать не стану. Ближайшие дни решат многое.

Я поднялась с колен, ощущая, как ноют спина и руки. Только сейчас до меня дошло, что я только что провела ампутацию в условиях, которые в моём времени сочли бы варварскими. И пока не знала, удастся ли его выходить.

– Где вы этому научились? – спросил Клим тихо, когда мы вышли из трюма на палубу.

Я посмотрела на него – на строгое лицо, серые глаза, сжатые губы. В его взгляде было что-то новое. Не любовь, конечно. Не доверие. Но уже не презрение. Скорее… уважение. Осторожное, настороженное, но всё же уважение.

– Мне приходилось помогать больным, – ответила я, глядя на море. – Больше, чем вы можете представить.

– Помогать – не то же самое, что оперировать, – возразил он с тревожной настойчивостью. – Вы говорили, что делали это много раз.

Чёрт. Он слишком наблюдательный.

– Может быть, – уклончиво ответила я. – В прошлой жизни.

Он усмехнулся – едва заметно, одним уголком рта.

– В прошлой жизни, – повторил он. – Интересно. А кем вы были в прошлой жизни, княгиня?

Хирургом в московской больнице. Матерью, потерявшей дочь. Женщиной, которая разучилась плакать и смеяться. Человеком, который жил, но не был живым.

– Об этом я пока не могу говорить, – призналась я, чувствуя, как стыд жжёт щёки.

Мы стояли у борта, глядя на море. Ветер трепал мои волосы, паруса хлопали где-то над головой, чайки кричали за кормой. Обычный день на корабле. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки.