Читать книгу "Отверженная жена попаданка, или унесенные морем"

Глава 4

Ночь… была из тех, что обволакивают. Не душат – нет, для этого надо хотя бы немного жизни. А тут – тишина, вязкая, как патока, и тёмная, как совесть у взяточника. Лиза сопела где-то рядом, свернувшись в клубочек, как котёнок на подоконнике. Её дыхание было таким равномерным, что я ловила себя на зависти – когда я в последний раз дышала вот так? Без страха, без мыслей, без оглядки?

Я лежала, уставившись в потолок с массивными деревянными балками, и думала.

Нет. Это даже не были мысли – это был целый парад, марш-бросок, карусель.

И всё крутилось вокруг одного имени. Надя.

Я не произносила его… Сколько лет? Пятнадцать? Двадцать? Сначала потому что было больно, потом потому что не имело смысла, а потом – потому что забыла, как звучит мой голос, когда я его говорю. Он был другим. Не таким, как у хирурга, не таким, как у женщины, которая в одиночку вытаскивает ночное дежурство. Он был – тёплым. Живым. Настоящим.

Имя моей дочери.

И чем сильнее я пыталась прогнать его, тем ярче оно всплывало. В простынях, в узоре на шторах, даже в звуке капли, упавшей с балки – всё вдруг звучало, словно она рядом.

В груди сжалось.

Так, что я подумала – или сейчас я что-то сделаю, или тресну пополам, как пересушенный сухарь.

И я поднялась.

Неуверенно, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую девочку, которая – как ни странно – тоже была теперь «моя».

Я подошла к столу, зажгла свечу, и тень на стене тут же превратилась в нечто ведьминское – с длинным носом, ломаной спиной и поднятой рукой.

Даже свеча трепетала, как будто знала, что сейчас будет не просто запись в дневник.

Сейчас будет экзорцизм. Душевный.

Я нашла перо, чернильницу, и лист бумаги с тиснённым краем – настолько тонкий, что он почти дышал.

И села.

Я не знала, как писать такие письма. Никто не учит, как писать тем, кого нет. Но слова вдруг сами стали появляться. Нет – вылезать, выползать, как те самые раны, что казались давно зарубцевавшимися.

«Наденька…»

Перо дрожало в пальцах.

«Я так давно не говорила с тобой.

Так давно не была живой рядом с тобой.

Прости, что после твоей смерти я словно ушла следом.

Я осталась жить, но не была с тобой ни в одной своей минуте…»

Бумага впитывала чернила, как земля – слёзы. А я писала. Всё. Без цензуры. Без защит. Без костюма хирурга и бронежилета из сарказма.

Писала о боли. О том, как кричала, когда её не стало. Как ненавидела Бога, врачей, себя.

Как проклинала мужа, который сдался.

Как перестала себя чувствовать человеком.

А потом…

Потом вдруг захотела сказать ей, что… я жива. Ещё. Что у меня есть маленькая девочка с такими же глазами. И что я снова чувствую. Боюсь – но чувствую.

Что, может быть, можно – не забыть. Но жить.

Свеча мигнула. Пламя вздохнуло.

И я поняла: да, это прощание.

Не навсегда. Но настоящее.

И это письмо… оно не ей.

Оно мне. Той, которую я забыла.

Я дописала последнюю строку.

И впервые за много лет – стала легче.

Я сложила письмо так аккуратно, будто заворачивала в него не лист бумаги, а последнюю живую память о своей дочери. Нет, даже не память – прикосновение, то самое, что ускользает, как сон, как запах любимых духов, как голос, который вот-вот забудешь. Бумага шуршала под пальцами, как прошептанное прощание. И каждая складка резала воздух между нами – мной и той, кого я больше не увижу.

У двери я столкнулась с вахтенным. Он поколебался, но отступил: адмирал велел не выпускать нас, однако запрет явно не был рассчитан на женщину, которая просит лишь постоять у борта. Матрос остался у трапа, откуда видел и меня, и дверь каюты.

Я вышла на палубу босиком, не раздумывая.

Ступни почувствовали прохладу деревянных досок, как будто корабль принял меня в свои объятия. Небо висело над головой – чёрное, густое, как чернила, звёзды рассыпались по нему, как сахар на пригоршне черники. Ветер был мягкий, как шаль забытой бабушки, и пах не солью – а покоем. Тем самым, которого мне не хватало много лет.

Я встала у борта. Сжала письмо в руке. Оно было тёплым, почти живым.

Словно сейчас – скажи только нужные слова, и оно вспорхнёт в небо, в другое время, в другую жизнь.

Я закрыла глаза.

– Наденька…

Шёпот был тише ветра.

– Прости меня. Я так долго молчала. Я думала, что если не говорить – будет не так больно.

Глупая. О, какая же я была глупая…

Я не знала ни одной молитвы, подходящей к моменту.

И потому шептала то, что рождалось само, без святых цитат и церковных канонов:

– Будь там, где тебе тепло. Где тебя ждут. Где ты улыбаешься. И знай: я всё ещё… помню. Всё ещё люблю.

Письмо дрогнуло в пальцах. Я разжала руку.

Оно скользнуло в темноту, упало, как белая снежинка, как маленький призрак, как напоминание о том, что любовь всегда по-настоящему жива. Волны подхватили его – и забрали. Не спрашивая. Не обещая вернуть.

И тишина…

Потому что в эту пронзительно красивую, глубокую, почти сакральную минуту за моей спиной раздался топот.

Не просто шаги – целенаправленная походка великого хулигана.

Я обернулась – и, конечно же, там сидел Оскар.

На бочке. Как на троне. Важный, как губернатор в театре.

И, пока я только успела округлить глаза, эта демоническая тыква в шкуре примата вытащила из-за спины украденную у меня чернильницу – да не абы как, а с видом мстителя – и с диким воинственным визгом швырнула её за борт!

Плеск.

Бульк.

И абсолютная тишина.

– ОСКАР! – прошипела я, хватаясь за перила, – ты… ты… ты исчадие барочного ада!

– Ушёл бы ты к черту с таким пониманием ритуалов!

Он посмотрел на меня с глубокой, вселенской серьёзностью.

Повернулся.

И пошёл по канату – плавно, важно, грациозно, как святой покровитель хаоса, исполнивший свой долг.

Я смотрела ему вслед. Потом на воду. Потом снова на бочку.

И вдруг – рассмеялась. Тихо. В голос. С облегчением.

Потому что, возможно, именно это мне и было нужно.

Не только прощание.

Но и напоминание: жизнь продолжается.

И в ней – место для письма…

И для обезьяны.

Глава 5

Как я вообще выжила после всего этого – не спрашивайте. Но с утра у меня была одна-единственная цель: привести себя в порядок. Ну хотя бы на вид. Ну хотя бы снаружи. Ну хотя бы притвориться, что я не та самая женщина, которую позавчера выволокли из трюма с лицом варёного осетра и шизофазией в глазах.

С чего начинается день приличной дамы восемнадцатого века? Нет, не с кофе и мыслей о смысле жизни. С корсета. Корсет. Эта чудовищная конструкция из адских ремней и кружев, чьё существование может объяснить только мужчина с садистскими наклонностями и страстью к пыточным устройствам.

Я тянула шнуровку, как моряк канат во время шторма. Корсет шипел, натягивался, сопротивлялся, будто знал, что я – не его хозяйка. Он душил, сжимал, придавал талии осиную хрупкость и мозгу нехватку кислорода.

Я не одевалась – я воевала. Причём без союзников.

Юбки… Господи-Боже-и-Пресвятая-Петля-на-Парусах! Юбки были отдельной сущностью. Тяжёлые, капризные, многослойные, как лук, только без слёз, потому что плакать было уже поздно. Они отказывались подниматься, путались, топтались на месте и, кажется, шептали: «Ну-ну, выкуси, цивилизация двадцать первого века!»

Нижняя сорочка… Ах, это диво моды! Она сидела так, будто пыталась совершить самоубийство через меня. Падала, путалась, задиралась в самых неподходящих местах и намекала, что в этом мире я давно уже не в своей тарелке – скорее, в чужом фарфоре с золотым ободком.

И всё это – на фоне качки!

Палуба ходила под ногами, как пьяный джентльмен на балу. Мой таз стремился в одну сторону, плечи – в другую, и только остальная я пыталась держать центр тяжести и не повторить путь Титаника.

А теперь внимание: душа тут нет. Ни ванной, ни крана, ни даже проклятого тазика с лейкой. Умывание представляло собой танец с кувшином, тазиком, полотенцем, и всей линейкой русской лексики от «мать моя женщина» до «да чтоб ты лопнул, проклятый подол!»

Я ополоснулась как могла – то есть локально. И в процессе чуть не утопила свои же волосы. А они, надо сказать, были длинные, тяжёлые и явно не сговорчивые. Я не расчесывала их, я уговаривала. С материнской нежностью и угрозами.

Наконец, я, всё ещё живая, вся в мыле, воде и истерике, выпрямилась перед зеркалом – и увидела боевую княгиню в смятении.

Шея красная. Щёки румяные. Глаза яркие. Платье – на мне. Побеждённое. Безусловно.

Я стояла посреди каюты, тяжело дышала и сказала вслух, медленно, с выражением:

– Всё. Я капитулирую. Мода восемнадцатого века – победила.

Можно мне теперь просто халат, тапочки и плач в углу?

И в этот момент из-за шкафа, как по заказу, выглянула морда Оскара. Он кивнул. С сочувствием.

И я поняла: да, я точно на этом корабле не одна такая.

* * *

Юнга, принёсший завтрак, представился Йосиком. Он же устроил нам баню: отгородил угол палубы парусиной и натаскал воды. Лиза осталась за ширмой с куклой, а мальчишка обещал не подпускать матросов. Я понадеялась, что двенадцатилетний часовой сумеет справиться с целым флотом. Зря, наверное.

Когда я увидела эту бочку, первая мысль была: «Вы шутите, да?»

Вторая: «Они не шутят».

А третья, самая искренняя: «Где тут инструкции по эксплуатации этой посудины и в кого я могу кинуть мылом, если утону?»

На вид это было величественное нечто, с виду напоминающее то ли кадку для солений, то ли тот самый чан, в котором в сказках варят ведьм и забывают приправить. Дубовая, лоснится от старости, наполнена водой, подогретой до состояния «можно не умереть, но и не расслабиться», и стояла она на палубе с видом, будто собиралась участвовать в параде по случаю моего морального падения.

– Ваша баня, госпожа, – сказал юнга с таким видом, словно вручал мне бриллиантовую корону.

Я глянула на него. Потом на бочку. Потом на небо, в котором явно не хватало молнии, чтобы подтвердить драматизм момента.

– Конечно, – выдохнула я. – Только полотенце мне подайте… и, если не трудно, новый образ жизни.

Убедившись, что за ширмой никого нет, кроме Лизы, я сбросила платье, стиснула зубы, как перед холодной клизмой, и полезла в бочку.

Грациозно, как гусеница на льду.

С чувством, что сейчас случится или омовение, или открытие второго Мирового океана.

Вода обняла меня неожиданно приятно – горячо, с паром и ароматом трав, которых я не знала, но которым доверилась, как врачу-анестезиологу перед операцией.

Я осела по плечи, выдохнула – и впервые за всё это сумасшествие с попаданками, трюмами, адмиралами и обезьянами мне захотелось не думать. Просто – не думать.

Но стоило мне прикрыть глаза, как на затылке зашевелилось. Инстинкт. Тот самый, что у хирургов, матерей и женщин, бывших в браке.

Я приоткрыла один глаз. Потом второй. Потом резко повернула голову – и да, конечно.

Нет, формально-то одна. Но ощущения были, будто на меня уставился целый балкон театра – с биноклями, комментариями и фужером шампанского в каждой руке.

Где-то скрипнула мачта. Подозрительно скрипнула. Я прижала к груди колени, ощутив себя русалкой на сковородке.

– Так, – прошептала я. – Если где-то сейчас есть зрители, пусть знают: в следующую бочку я полезу уже с топором.

И да, это угроза.

Вода лениво пульсировала, пар обволакивал, но я всё ещё ощущала этот взгляд. Или два. Или десять.

Я глубже нырнула в воду, прижав к себе полотенце, как щит.

Умыться, сказала я себе. Просто умыться. Всё равно, что на палубе. Ну, подумаешь, XVIII век. Подумаешь, дыра между мирами. Подумаешь, бочка.

Я выдохнула, схватила мыло – и попыталась сосредоточиться.

Тело, каким бы чужим оно ни было, – всё ещё моё. А значит, моя забота. Моя крепость.

И, если надо, я отмою в нём не только грязь, но и прошлое.

И если кто-то сейчас подглядывает – пусть завидует.

Потому что я ещё никогда в жизни так отчаянно не стремилась стать собой. Хоть в бочке. Хоть под звёздами. Хоть с публикой.

Глава 6

Я приподняла голову. Осторожно, с видом кроткой нимфы, что просто моется в лесном источнике и вовсе не собирается закатывать истерику.

И вот он, видовой ряд. Над верхним краем парусины – головы. Несколько. И все как по заказу – мужские. С глазами в стиле «а чё, мы просто мимо шли». Один даже жевал что-то, чтобы создать иллюзию непричастности. Другой наклонился, будто у него что-то упало… куда-то прямо на мою сторону бочки.

И тут – вишенка на торт, свист.

Характерный. Такой, знаете, как в фильмах, когда женщина в купальнике проходит мимо стройки. Только я не в купальнике. Я в воде, мыле и ярости.

Я вскинула голову, как морская богиня, у которой отняли личное пространство и испортили ритуал омовения. В голосе моём было всё – гнев, сарказм, угроза и усталость врача после тридцатичасовой смены.

– Ещё раз свистнешь – сам будешь объяснять адмиралу, зачем сюда полез! – рявкнула я, сгорая от стыда и злости.

Головы тут же дёрнулись вниз.

Молчание.

Такое, что даже чайки, кажется, прекратили каркать.

Один из парусов слегка задрожал, и я поклялась – он покраснел. Да, не матрос. ПАРУС.

То ли от стыда, то ли от сочувствия.

Головы исчезли. Ворохом. С лёгким хлопком, как у фокусника, который понял, что финт не удался.

Я вдыхала. Медленно. Как дама, победившая флот с помощью слов и намёков на медицинские манипуляции.

Бочка качнулась, словно разделяя моё негодование.

– Вот и правильно, – выдохнула я, прижимая полотенце к груди. – Хоть что-то до вас доходит.

Я вздохнула.

Судя по всему, паровые ванны в этом мире – процедура публичная. Как казнь или коронация.

Но в следующий раз, решила я, только с охраной. И занавеской.

Железной.

И, может, с табличкой:

«Княгиня в процессе дезинфекции. Посторонним – мыло в глаз!»

Я уже почти смирилась с тем, что быть женщиной в восемнадцатом веке – это не про кружева и фанфары, а про бочку, подозрения в адрес парусов и философские разговоры с мылом, как вдруг услышала приближающееся шлёпанье босых ног. Топ-топ-топ – и, пожалуйста: на палубу, гордо неся два ведра, врывается Йосик.

Да, именно врывается, потому что грация у этого цыганёнка была как у балерины, у которой украли пуанты и оставили только темперамент.

– Княгиня, – выдохнул он, ставя вёдра так, будто доставил амброзию самой Афродите. – Вода. Горячая. Как просили. И… полотенце!

Он вытянул перед собой нечто, напоминающее гибрид банного листа и занавески от театральной ложи. Сам стоял при этом, как младший святой – с глазами размером в блюдца и физиономией, на которой одновременно отразились ужас, восхищение и лёгкий интерес к биологии.

Я посмотрела на него. Он – на меня.

Я – в бочке, с мокрыми волосами, мылом в ухе и чувством, что больше никогда не смогу воспринимать тазик серьёзно.

Он – с полотенцем, полной уверенностью в собственной полезности и глазами, которые были слишком круглыми для приличной сцены.

– Вёдра ставь и отвернись, – попросила я раздражённо. – Йосик, правда. Мне неловко.

Йосик прыснул. Настояще-прямо-таки – прыснул. Не просто засмеялся – издал тот самый звук, каким смеются подростки, впервые услышав слово «панталоны» в контексте. И при этом, надо отдать ему должное, не уронил ни вёдер, ни собственного достоинства.

– Так вы, княгиня, и шутить умеете? – спросил он восхищённо, ставя вёдра вровень с бочкой и, внимание, прикрывая меня своей рубашкой. То есть, снял её, закрыл ею щель между полотнищами – и гордо скрестил руки на груди, как телохранитель на царской бане.

Вот за что я люблю детей и беспризорников – они всегда знают, как сделать, чтоб и неловко, и трогательно одновременно.

Этот мальчишка, с лицом уличного поэта и сердцем котёнка, вдруг стал для меня кем-то вроде младшего брата, которого мне забыли выдать при рождении. Или при переписывании судьбы.

– Спасибо, Йосик, – тихо сказала я.

Он кивнул – величественно, как султан, покидающий гарем.

И, мурлыча что-то на своём, явно волшебном, языке, удалился в закат. Ну, или в сторону камбуза – с походкой героя, спасшего даму в беде и полотенце от стыда.

И пока он шёл, в его шаге была такая победоносная гордость, что мне захотелось встать и зааплодировать.

Но я осталась в бочке. С полотенцем. И – впервые за долгое время – с улыбкой. Настоящей. Не выученной. Не хирургической. А тёплой. Человеческой. И да – даже с пеной в ухе.

Только я решилась отдаться воде без остатка – ну, насколько это возможно, когда ты сидишь в деревянной бочке посреди парусного театра абсурда, – как в нижнем краю моего обзора промелькнуло нечто пушистое, юркое и подозрительно целеустремлённое.

Я замерла с мылом в руке и волосами, торчащими из головы, как пугало на реставрации.

– Оскар… – прошептала я с тем благоговейным ужасом, с каким археолог находит динамит в гробнице.

Он.

Мой персональный кошмар с хвостом.

Капуцин. Вор. Бунтарь. Пушистый божок мелкого саботажа.

Он полз по канату – грациозно, как балерина с когтями. Глаза горели. Хвост вилял, как у прожжённого шулера, который чувствует, что вот-вот сорвёт куш.

И мыло – моё, дорогое, последнее мыло на этом корабле – исчезло из моих рук, как демократия из дурной монархии.

– Оскар, нет! – зашипела я, пытаясь схватить негодяя.

Поздно.

Он уже отскочил на край бочки, окунул украденное мыло в воду и начал натираться.

С душой. С азартом. С глубоким, животным наслаждением.

Сначала пузо – круглыми движениями, как тесто для пирога. Потом уши – поочерёдно, с профессиональной методичностью. Потом хвост. Я даже не знала, что у хвоста столько поверхностей для обработки.

Он визжал, скрипел, урчал и, кажется, одновременно напевал гимн чистоты.

Я не выдержала.

Сначала икнула. Потом прыснула. А потом рассмеялась. По-настоящему. По-человечески. Так, что голос срывался в хрипы, слёзы щекотали веки, и вода вокруг начинала хлюпать под ритм моего истерического счастья.

Передо мной сидел обезьяний Наполеон гигиены – весь в пене, с гордо поднятым подбородком и блестящими глазами. Он явно был доволен собой.

Сел прямо на край бочки. Надменно. С видом:

«Я чист. Вы грязны. Поклоняйтесь».

И знаете, в этот момент я поняла: пусть я в чужом теле, в чужом веке, с адмиралом, который ненавидит меня, и прошлым, которого не помню, – но у меня есть Оскар.

А значит, я не одна в этом дурдоме.

И уже за одно это можно было поблагодарить судьбу. Или того идиота, кто сунул меня в эту историю.

* * *

Он шёл мимо.

Нет, не просто мимо – как шёл бы адмирал, уверенный в маршруте, погружённый в мысли, обиженный на весь мир и особенно на одну конкретную женщину в теле ангела и с памятью пустого альбома.

Но на третьем шаге замедлился.

На пятом – чуть повернул голову.

На седьмом – остановился.

Он разнёсся по палубе, лёгким, искристым, как солнечные блики на волне. Не женский в привычном смысле – не жеманно-заливистый, не звенящий фарфором и кулончиками, а живой. Тёплый. Не из гордости и не ради эффекта – а от удовольствия, от глупости момента, от чистой, человеческой радости, которую не спрячешь и не прикажешь себе прекратить.

Он не узнал этот смех.

Но что-то в нём – щелкнуло.

Как в заевших часах, где стрелка вдруг сорвалась с мёртвой точки.

Словно он… слышал это когда-то. В другой жизни. Или в этой – но давно.

Когда ещё верил, что счастье бывает не только в приказах, а в утреннем кофе, в смазанном поцелуе и руке на плечо.

Он не подошёл.

Не выглянул из-за паруса.

Не окликнул.

Но стоял.

С каменным лицом и одинокой эмоцией, которая дрожала в уголке губ, как тень. Почти невидимая. Почти. Но была.

Он замирал так только в двух случаях: перед атакой и… когда держал в ладонях ребёнка впервые.

Теперь он стоял посреди корабля, глядя на бочку с паром, где плескалась та, кого он не мог простить…

и слушал.

Слушал, как она смеётся.

Тогда, в первые дни после рождения Лизы, он ещё не сомневался, что держит свою дочь. Подозрения пришли позже.

И вдруг – в один миг, в один удар сердца – он вспомнил.

Каково это – слышать жизнь.

И захотел…

нет, не вернуться. Не обнять.

Просто остаться. На секунду дольше.

И не говорить ничего.

* * *

Он возник, как шторм на горизонте: сначала тень, потом голос, и уже потом – взгляд, от которого хотелось либо сгореть, либо спрятаться в бочку обратно.

– Княгиня. – Голос холодный, как северный бриз по обнажённой шее. – Напомните мне, в каком уставе флота прописано, что жёны адмиралов моются на глазах у команды?

Я подняла голову, вцепившись в полотенце, как в последнюю моральную опору.

– А в каком уставе указано, что корабли не оборудованы хоть каким-то подобием душа? – невинно уточнила я. – Я, между прочим, пыталась соблюдать приличия. Охрану мне никто не поставил, парус натянули так, что любой желающий мог заглянуть сверху. Если уж на то пошло – половина вашей команды явно осталась под впечатлением. Так что… технически я повышаю боевой дух.

Он сузил глаза.

– Вы обязаны были уведомить меня. – Он едва сдерживал раздражение.

– А вы обязаны были родиться женщиной и попробовать отмыть волосы, когда вся палуба – это качающаяся ванна с мужскими взглядами вместо мыла! – Я вспыхнула, чувствуя себя несправедливо обвинённой.

– Вы поставили под угрозу дисциплину. – Он упрямо сжал губы.

– Вы поставили под угрозу моё терпение. – Я стиснула мокрое полотенце.

Он сделал шаг ближе. Я – ни на сантиметр назад. Даже несмотря на то, что полотенце начинало намекать, что оно не для ведения переговоров с мужчинами в мундире.

– В следующий раз, – процедил он, – такие действия будут согласованы со мной. Заранее.

– В следующий раз пусть мне дадут место, где можно закрыться, – ответила я, с трудом справляясь со злостью. – Я просила воды и немного уединения. Это так много?

Он замер. На миг. На полувздоха. А потом – коротко, почти незаметно – усмехнулся. Тонко. Уголком рта. Как будто кто-то на шхуне сыграл запрещённую ноту.

– Вы неисправимы, княгиня. – В голосе мелькнула невольная усмешка.

– А вы – невыносимы, адмирал. – Я сердито выдохнула.

И только Оскар в этот момент, словно специально, шлёпнулся с мачты прямо в бочку, подняв фонтан воды и сбив с обоих градус пафоса. Я фыркнула. Адмирал отвернулся, чтобы скрыть не то усмешку, не то раздражение.

– Наслаждайтесь, пока можете, – сказал он холодно, будто рубанул обухом по воде. – В ближайшем порту я высажу вас. Вас и… ребёнка.

Я выпрямилась, хотя полотенце, честно говоря, не способствовало героическим позам.

– И куда нам идти в незнакомом порту? – спросила я, чувствуя, как от обиды подступают слёзы. – С маленьким ребёнком и без денег?

Он вздрогнул. Едва заметно, но я уловила.

Холоднее он стал, чем надгробие, но глаза его – такие серые, как морская сталь перед бурей – сверкнули.

– Вы нарушили устав. Нарушаете дисциплину. Вы… – он запнулся, и я поняла, какое слово он сдержал. – Вы ведёте себя вызывающе. И да. Я отправлю вас домой.

– В тот дом, из которого я, по вашим словам, сбежала? – Я покачала головой. – Сначала разберитесь, что там произошло.

– Я не прошу оставить нас здесь навсегда, – добавила я уже тише. – Только не распоряжайтесь нами, как лишним грузом.

– Прекратите говорить со мной в таком тоне, – рявкнул он. Не громко, но так, что палуба будто вздрогнула.

– Тогда услышьте, что я говорю, – ответила я, стараясь не сорваться. – Вы сердитесь на меня. Но Лиза не должна за это платить.

Он шагнул ближе. Дыхание его коснулось моего лба. Я сидела в бочке, вцепившись в полотенце.

– Вы не смеете… – Он осёкся, будто сам услышал, как это звучит.

– Я имею право хотя бы спросить, что вы собираетесь с нами делать, – перебила я, глядя ему в глаза.

Тишина. Между нами – как натянутый канат.

На одну секунду мне показалось, что он меня… не ударит, нет. Поцелует.

Но вместо этого он резко развернулся и ушёл. Плащ взметнулся. Каблуки застучали по доскам. Воздух остался тёплым от его гнева.

А я всё ещё сидела в бочке. Вцепившись в полотенце. С дрожащими пальцами. И чувством абсолютной победы.

Неполной. Но очень вкусной.

Я только собралась выдохнуть после своего «триумфа в полотенце», как из-за ширмы выскочил ураган. Вернее, ураган в кудряшках и с глазами, полными серьёзности до подбородка.

– Мам! А когда я буду купаться?! – спросила Лиза с тем самым упрямым выражением лица, которое не оставляло шансов ни дипломатии, ни физике, ни здравому смыслу.

Я моргнула.

Мокрая, злая, в перетянутом полотенце, с ещё парящими волосами и лёгким ощущением, что недавно выиграла поединок у самого адмирала.

А она – бодро так, с полным доверием и правом на ответ.

– Сейчас и тебя вымоем, – ответила я, смягчившись от её нетерпения. – Только подождём свежей воды.

– Но… – я покосилась на бочку. – Мы сначала немного… дооборудуем. Потому что мама у нас человек терпеливый, а Лиза у нас… не для матросских глаз.

И вот тут появился он. Мой личный герой с вёдрами, штанами и интуицией будущего торгового барона – Йосика.

– Йосика! – окликнула я, а он, словно выскочив из ящика с реквизитом, уже стоял рядом, потрёпанный, весёлый и вечно готовый к авантюре.

– Йосик, парусину нужно поднять выше, – попросила я, всё ещё злясь на любопытных матросов. – Принеси ещё полотнище и верёвку. И свежую воду для Лизы.

– Сейчас закреплю, госпожа, – отозвался он виновато и побежал за полотнищем.

Через десять минут на палубе кипела серьёзная операция под кодовым названием «Банная крепость».

Йосика обмотал бочку, как шпионский сундук. Обезьянка таскала прищепки. Я командовала, как генерал по благоустройству.

Парусина свисала со всех сторон, превращая бочку в шатёр восточной принцессы. Или ведьмы, решившей остепениться.

Лиза хлопала в ладоши.

Я устала. Но смеялась.

И чувствовала, как эта импровизированная баня – со всеми её верёвками, криками, плещущейся водой и облезлой мыльницей – становится настоящим домом.

Для нас двоих.

Впервые. Снова. И по-настоящему.

К обеду Йосик снова разыскал меня – уже без улыбки. Перед тем как увести к больному, он отвёл Лизу к Григорию: боцман пообещал присмотреть за ней у камбуза. От него я впервые услышала полное имя мужа – Климент Волконский. Для своих, когда не сердился, просто Клим.