Читать книгу "Ведьма-неудачница, или попаданка для подлеца некроманта"

Ведьма-неудачница, или попаданка для подлеца некроманта

Глава 1

Меня зовут Ирина Васильева, и я – божество в человеческом обличье. Ну, по крайней мере, так считают все парни на факультете журналистики, да и я сама не против подобного мнения. Когда природа создавала меня, она явно была в особо щедром настроении: длинные платиновые волосы, которые переливаются на солнце как шелк, глаза цвета морской волны, точеная фигурка с идеальными пропорциями. Я – живое воплощение мечты любого мужчины и кошмара любой женщины.

И знаете что? Мне это нравится.

Каждое утро я просыпаюсь с улыбкой победительницы, потому что знаю: сегодня я снова буду лучше всех. Лучше тех серых мышек, которые пытаются скрыть свою посредственность за толстым слоем тонального крема. Лучше тех, кто считает каждую калорию и все равно выглядит как мешок с картошкой. Лучше всех этих жалких попыток природы создать что-то красивое.

Особенно лучше Лены Коротковой.

Боже, ну что это за недоразумение такое? Лена – это как если бы кто-то попытался слепить женщину из теста для пирожков, но забыл вовремя остановиться. Она не толстая – она грандиозная. Не пышная – она монументальная. Когда Лена садится на стул, я всегда внутренне готовлюсь к звуку ломающегося дерева, как в тех комедийных фильмах.

И вот сегодня утром, сидя в университетском кафе за своим обычным столиком у окна (разумеется, самое видное место – красота должна быть на виду), я наблюдаю очередное представление под названием «Лена пытается поесть незаметно».

Боже мой, это же целый спектакль! Она сидит в углу, как какой-то печальный бегемот, и делает вид, что ест салат. САЛАТ, Карл! Но я же вижу, как она украдкой жует что-то еще. Явно не морковку.

– Девочки, смотрите, – шепчу я своей свите, не отрывая взгляда от этого представления. – Наша Лена опять изображает из себя веганку.

Мои подружки – Вика и Настя – мгновенно поворачиваются в сторону несчастной жертвы. Они как два милых хищника, которые почуяли слабую антилопу. Впрочем, в случае с Леной больше подходит сравнение со слабым слоном.

– Ири, ты серьезно? – хихикает Вика, прикрывая рот рукой. – Она там что-то прячет!

И действительно, Лена судорожно пытается засунуть что-то в сумку. Но я же не слепая! Это же кусок торта размером с небольшую подушку!

– Ну все, я не могу больше молчать, – заявляю я, вставая с места с грацией балерины. – Это же издевательство над здравым смыслом!

Я направляюсь к столику Лены, и мои каблуки цокают по плитке как отбивание барабанной дроби перед казнью. Все в кафе оборачиваются – еще бы, когда богиня идет вершить правосудие, это всегда зрелище.

– Леночка, – говорю я сладким голосом, присаживаясь на краешек стула напротив нее. – Как дела? Диета помогает?

Лена поднимает на меня глаза, полные такой тоски, что хочется дать ей бесплатный абонемент в спортзал. Или в клинику пластической хирургии. Или лучше в оба места сразу.

– Ира, привет, – бормочет она, пытаясь прикрыть сумку рукой. – Все нормально, спасибо.

– А что это у тебя там? – с невинным видом интересуюсь я, кивая на ее сумку. – Не еще ли один «полезный» перекус?

Воцаряется такая тишина, что слышно, как муха пролетела. Вся столовая замерла в ожидании представления. А я, как настоящая артистка, не могу подвести публику.

– Лена, милая, – продолжаю я, и мой голос становится еще слаще, как сироп на блинчиках. – Ты же понимаешь, что салатик не поможет, если заедать его тортиком? Это как пытаться потушить пожар бензином.

Лена краснеет так, что становится похожа на переспелый помидор. Крупный переспелый помидор.

– Я... это не... – начинает она мямлить, но я ее перебиваю жестом руки.

– Не оправдывайся, дорогая. Мы все понимаем – это тяжело. Но знаешь, что я тебе скажу? – я наклоняюсь к ней, как заботливая подруга, готовая поделиться сокровенным секретом. – Может, стоит просто меньше жрать?

Эффект превосходит все ожидания. Лена вздрагивает, как от удара током, и ее глаза наполняются слезами. Вокруг раздается сдержанное хихиканье – моя публика довольна.

– Понимаешь, – продолжаю я, входя во вкус, – когда ты сидишь за столом, создается впечатление, что стул просто молит о пощаде. Он буквально скрипит от отчаяния, как старая кровать в дешевом мотеле.

Настя и Вика уже открыто смеются, прикрывая рты руками. Несколько парней за соседним столиком ухмыляются. Я чувствую себя королевой бала, танцующей под восхищенные взгляды подданных.

– А еще, – добавляю я, вдохновляясь реакцией публики, – тебе стоило бы подумать о карьере. В цирке всегда нужны... как их там... силачи. Хотя нет, силачи поднимают тяжести, а не являются ими.

Последняя капля. Лена всхлипывает, хватает свою сумку и пытается встать. Но даже этот простой процесс превращается в целое представление – она неловко поднимается, задевает стол, ее сумка падает, и оттуда на пол с предательским стуком вываливается злополучный кусок торта.

Торт размером с кирпич. Шоколадный, с кремом, явно калорийный как небольшая атомная бомба.

Воцаряется мертвая тишина. Потом раздается взрыв смеха.

– Ну вот видишь, – говорю я, указывая на торт, как прокурор на вещественное доказательство. – И ты еще удивляешься, почему диета не работает. Это же не диета, а самообман в особо крупных размерах.

Лена рыдает уже в полный голос, пытаясь собрать крошки торта с пола. Зрелище одновременно жалкое и смешное – как слон, пытающийся поймать мышку.

– Может, хватит? – вдруг раздается мужской голос.

Я оборачиваюсь и вижу Димку Петрова из параллельной группы. Такой правильный мальчик, который вечно всех жалеет и пытается спасти. Белый рыцарь в джинсах и толстовке.

– А ты что, Дима? – с ледяной улыбкой спрашиваю я. – Тоже сидишь на диете солидарности?

– Я просто думаю, что каждый имеет право есть что хочет, – говорит он, помогая Лене подняться.

– Конечно имеет, – соглашаюсь я, вставая во весь рост. – Но тогда не надо жаловаться на последствия. Хочешь жрать торты – получай соответствующую фигуру. Хочешь выглядеть как человек – работай над собой. Простая арифметика.

Лена, все еще всхлипывая, пытается пройти мимо. Но я не могу упустить возможность для финального аккорда.

– Лена, подожди, – говорю я, как будто меня осенила гениальная мысль. – А ты знаешь, что в спортзале есть специальные тренажеры для... э-э-э... для людей твоих габаритов? Они их из танков делают.

Лена буквально выбегает из кафе, а за ней, как верный пес, трусит Димка со своим осуждающим взглядом.

– Ира, ты жестокая, – смеется Настя, но в ее голосе слышится восхищение.

– Я честная, – поправляю я, возвращаясь к своему столику. – Если все будут врать людям, что они прекрасны такие, какие есть, мир превратится в зоопарк. А я за естественный отбор.

Остаток дня проходит в радужном настроении. Я получила свою дозу превосходства, все получили свою дозу развлечений. Лена, наверное, получила свою дозу реальности. Все довольны.

Вечером, лежа в своей кровати в шелковой пижаме, я думаю о прошедшем дне и улыбаюсь. Завтра будет новый день, новые возможности блистать, новые поводы напомнить окружающим, кто здесь настоящая звезда.

Я засыпаю с мыслью о том, что жизнь прекрасна, когда ты прекрасна. А когда ты не прекрасна... ну что ж, это уже не мои проблемы.

Если бы я знала, что завтра проснусь в совершенно другом теле, в совершенно другом мире, где красота измеряется не сантиметрами талии, а размером души... Впрочем, тогда бы я, наверное, не смогла заснуть от смеха. Потому что размер души – это же такая ерунда, правда? Это же не то, что можно увидеть в зеркале или измерить сантиметром.

Но об этом я узнаю завтра. А пока я просто счастливая, красивая, жестокая Ирина Васильева, которая считает, что мир создан для того, чтобы ею восхищаться.

И знаете что? Мне так кажется, что я была права. По крайней мере, до того момента, как карма решила показать мне, что у нее тоже есть чувство юмора. Довольно извращенное чувство юмора.

Но это уже совсем другая история.

Глава 2

После вчерашнего триумфа в кафе я просыпаюсь в потрясающем настроении. Солнце светит специально для меня, птички поют мне серенады, а мое отражение в зеркале выглядает как реклама дорогого крема для лица. Я – живое доказательство того, что боги все-таки существуют и иногда создают шедевры.

Сегодня у нас лекция по психологии массовых коммуникаций – одна из моих любимых. Не потому, что предмет интересный, а потому, что профессор Кротов – старый козел, который откровенно пялится на мою грудь, когда я задаю вопросы. Мужчины так предсказуемы! Дай им возможность поглазеть на красивую женщину, и они готовы поставить любую оценку.

Вхожу в аудиторию как королева на бал. Мои каблуки отстукивают ритм власти по линолеуму, волосы развеваются как в рекламе шампуня, а улыбка – как у Моны Лизы, только гораздо красивее. Все головы поворачиваются в мою сторону, как подсолнухи к солнцу.

Занимаю свое обычное место в первом ряду – королева должна быть на виду. Вика и Настя садятся рядом, как верные придворные дамы.

– Ира, а Лена сегодня не пришла, – шепчет Настя, оглядывая аудиторию.

Я тоже оборачиваюсь. Действительно, привычного силуэта слона в углу не наблюдается. Место, где обычно располагается наша местная достопримечательность, пустует.

– Наверное, стыдно показаться после вчерашнего, – усмехаюсь я. – Или застряла в дверях общежития. С ее габаритами всякое может быть.

Девочки хихикают, а я чувствую приятное тепло в груди. Вот это называется – оставить след в человеческой душе. Правда, след получился как от гусеничного трактора, но какая разница?

Кротов начинает свою лекцию про влияние СМИ на общественное сознание, и я включаю режим «внимательной студентки». То есть изображаю заинтересованность, периодически кивая и делая умное лицо, а сама думаю о своих планах на выходные.

И тут в аудиторию входит... это.

Маленькая, сморщенная, как печеное яблоко, старушка в темном платке и старомодном пальто. Она выглядит так, словно сбежала из музея народного быта или с картины Репина. Типичная деревенская бабка, которая до сих пор доит коров и верит в домовых.

– Извините, – говорит старушка профессору голосом, который звучит как скрип старых половиц. – Можно мне забрать внучку? Семейные обстоятельства.

Кротов смотрит на нее с недоумением, а я с интересом. Чья же это бабуля? Неужели у кого-то из наших есть такие колоритные родственники?

– А как зовут вашу внучку? – спрашивает профессор.

– Елена Короткова, – отвечает старушка, и ее черные глазки-бусинки начинают сканировать аудиторию.

А-а-а, так это бабушка нашей Лены! Ну конечно, генетика никого не обманешь. Видимо, склонность к избыточному весу передается по наследству вместе с отсутствием вкуса в одежде.

– Елены сегодня нет, – сообщает Кротов. – Возможно, она заболела.

– Заболела? – старушка качает головой. – Нет, она не заболела. Она просто не смогла сегодня прийти. После вчерашнего.

И тут ее взгляд останавливается на мне. Секунду она смотрит молча, и я чувствую странное неудобство. Глаза у старухи какие-то... неправильные. Слишком молодые для ее лица, слишком проницательные, слишком знающие.

– Это вы вчера так развлекались с моей внучкой? – спрашивает она, и в ее голосе появляются стальные нотки.

Вся аудитория поворачивается ко мне. Я чувствую себя главной актрисой в спектакле, только пьеса какая-то не та.

– Извините, но я не понимаю, о чем вы говорите, – отвечаю я с невинной улыбкой. – Мы просто общались с Леной. Дружески.

– Дружески? – старушка делает несколько шагов в мою сторону, и почему-то кажется, что температура в аудитории упала на несколько градусов. – Интересное у вас понимание дружбы.

– Бабушка, может, не стоит... – начинает Кротов, но старуха его игнорирует.

Она подходит ближе, и я впервые в жизни чувствую что-то похожее на тревогу. Не страх – я же не боюсь каких-то деревенских бабок! – но что-то определенно не то.

– Знаете, девочка, – говорит старушка, останавливаясь прямо передо мной, – я прожила долгую жизнь. Видела много людей. Красивых и некрасивых. Добрых и злых. И знаете, что я поняла?

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Обычно я всегда знаю, что сказать, но сейчас слова куда-то испарились.

– Красота – это не то, что снаружи, – продолжает она, и ее глаза буравят меня насквозь, как рентген. – Красота – это то, что внутри. А внутри у вас, милочка, пустота. Красивая упаковка, а содержимое протухло.

В аудитории воцаряется мертвая тишина. Даже Кротов перестал шуршать бумагами.

– Простите, но я не позволю какой-то... – начинаю я, но старуха поднимает руку, и я неожиданно замолкаю.

– Вы думаете, что имеете право судить других по внешности? – спрашивает она, и в ее голосе появляется что-то гипнотическое. – Думаете, что ваша красота дает вам привилегии? Что можно унижать тех, кто не соответствует вашим стандартам?

– Я просто сказала правду, – пытаюсь оправдаться я, но голос звучит не так уверенно, как хотелось бы. – Если людям не нравится правда, это их проблемы.

– Правда? – старушка усмехается, и эта усмешка похожа на лезвие ножа. – А правда в том, что вы – эгоистичная, жестокая девчонка, которая получает удовольствие от чужой боли. Правда в том, что под вашей красивой мордочкой сидит настоящее чудовище.

Теперь я уже начинаю злиться. Кто она такая, чтобы так со мной разговаривать? Какая-то деревенская старуха, которая выглядит как пугало!

– Послушайте, бабушка, – говорю я, поднимаясь с места. – Не знаю, что вам наговорила ваша внучка, но я не собираюсь выслушивать нотации от... от...

– От кого? – спрашивает она, и ее глаза сверкают как угли. – От старой карги? От никчемной старухи? Договаривайте, не стесняйтесь.

Я понимаю, что попала в ловушку. Что бы я ни сказала, будет звучать как подтверждение ее слов.

– Знаете что, милочка, – говорит старушка, и вдруг ее голос становится странно мелодичным, как заклинание. – Я желаю вам понять, что такое быть на другой стороне. Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь.

– Что? – не понимаю я.

– Пусть ваша красота станет вашим проклятием, – продолжает она, и воздух вокруг нее начинает как будто мерцать. – Пусть вы узнаете, каково это – быть объектом насмешек. Пусть почувствуете на себе ту боль, которую причиняете другим.

Я смеюсь. Не могу удержаться. Это же абсурд! Какая-то полоумная старуха строит из себя колдунью!

– Серьезно? – хохочу я, и смех звучит почти истерично. – Вы что, собираетесь меня заколдовать? Превратить в жабу? Может, еще и на метле прилетели?

Но старушка не смеется. Она смотрит на меня с такой жалостью, что становится не по себе.

– Смейтесь, смейтесь, – кивает она. – Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело.

– Ну да, конечно! – продолжаю я ржать, хотя внутри что-то неприятно холодеет. – А что, если не сработает? Вернете деньги за билет на спектакль?

– Сработает, – тихо говорит старушка. – Обязательно сработает. Потому что справедливость – это единственная магия, которая всегда работает.

Она поворачивается к выходу, но на пороге останавливается.

– И помните, девочка, – говорит она, не оборачиваясь. – Чтобы разрушить проклятие, нужно научиться любить. По-настоящему любить. Не себя, а кого-то другого. Больше собственной жизни.

И она уходит, оставляя за собой странный запах старых книг и засушенных трав.

Несколько секунд в аудитории стоит тишина, потом раздается нервный смех.

– Ну и театр, – говорит кто-то из задних рядов.

– Видать, из психушки сбежала, – добавляет другой голос.

Я тоже смеюсь, громче всех, но смех получается какой-то деревянный. Внутри сидит странное ощущение, как будто я съела что-то несвежее.

– Ира, ты в порядке? – спрашивает Настя. – Ты какая-то бледная.

– Да все отлично, – отвечаю я, хотя чувствую озноб. – Просто устала от цирка. Где этих старых клуш только находят...

Остаток лекции проходит как в тумане. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Кротова, но в голове крутятся слова старухи: «Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь».

Бред какой-то. Средневековое мракобесие. В XXI веке верить в колдовство – это же смешно!

Но почему тогда мне так холодно? Почему руки дрожат, когда я записываю конспект? Почему чувствую себя так, словно за мной наблюдает невидимый взгляд?

После лекции иду в туалет и смотрю на себя в зеркало. Все как обычно – идеальное лицо, безупречный макияж, роскошные волосы. Никаких изменений. Никакой магии.

– Дура старая, – говорю я своему отражению. – Напугать меня решила. Да я таких бабок на смех подниму!

Но вечером, лежа в постели, я долго не могу заснуть. В голове крутятся странные мысли, а в груди сидит непонятная тревога.

«Пусть ваша красота станет вашим проклятием...»

Какая чушь! Красота не может быть проклятием. Красота – это дар, благословение, билет в лучшую жизнь. Я не собираюсь из-за какой-то полоумной старухи портить себе сон.

Я закрываю глаза и пытаюсь думать о приятном. О завтрашнем дне, о новых возможностях блистать, о том, как я буду рассказывать девочкам про сегодняшний цирк с бабушкой-колдуньей.

Сон приходит медленно, тяжело, как густой туман. И снятся мне странные сны – огромные зеркала, которые показывают не то отражение, древние книги с непонятными символами, и черные глаза старухи, которые смотрят прямо в душу.

А где-то на краю сознания звучит ее голос: «Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело...»

Но это же просто сон. Бред. Фантазии подсознания.

Правда?

Глава 3

Первое, что я понимаю, просыпаясь, – кровать скрипит. Не просто поскрипывает, как моя изящная кроватка с ортопедическим матрасом, а буквально воет от боли, как пытаемый под дыбой. Звук такой, словно вся мебель в комнате одновременно подала заявление об увольнении.

Второе – простыни какие-то не те. Вместо моего нежного египетского хлопка под руками что-то грубое, как мешковина. Или как совесть политика перед выборами.

Третье – и самое пугающее – тело... тело какое-то неправильное.

Я пытаюсь потянуться, как делаю каждое утро – это же ритуал, священная традиция пробуждения богини! – но руки... Господи боже мой, что это за руки?! Они тяжелые, как две дубинки, и явно не мои. Мои руки изящные, как у пианистки, а эти... эти больше похожи на ветчину в человеческой упаковке.

– Что за черт... – начинаю я говорить и замираю. Голос! Это не мой голос! Мой голос как мелодичный ручеек, как песня соловья на рассвете, а это... это как будто кто-то засунул в рот вату и заставил говорить через нос.

Паника начинается с пальцев ног. Нет, не начинается – она взрывается, как граната в мирной деревне. Я сажусь на кровати, и кровать издает такой жалобный стон, что хочется вызвать скорую помощь для мебели.

И тут я вижу... себя.

Только это не я. Это какая-то пародия на меня, карикатура, неудачная попытка природы создать человека по моему образцу, но с использованием некачественных материалов.

Руки толстые. Не пухленькие, не «с формами» – толстые, как у грузчика, который всю жизнь таскал пианино по лестницам. Живот... о боже, живот! Он выпирает вперед, как беременность на седьмом месяце, только без всякой романтики материнства.

– Это сон, – шепчу я, хотя голос по-прежнему не мой. – Это просто кошмар. Сейчас я проснусь, и все будет нормально.

Но тут до меня доходит, что комната тоже не моя. Вместо моей светлой спальни с французскими окнами и дизайнерской мебелью меня окружает... средневековье. Каменные стены, грубая деревянная мебель, свечи в подсвечниках. Как будто я попала в музей, посвященный жизни людей до изобретения электричества и здравого смысла.

– Проснулась наконец, Анабель?

Я подпрыгиваю так резко, что кровать окончательно сдается и издает предсмертный хрип.

На подоконнике сидит кот. Огромный, черный, с янтарными глазами и выражением морды, которое можно описать только как «высокомерное презрение». Он смотрит на меня так, как я обычно смотрю на людей в дешевой одежде.

– Ты... ты говоришь? – заикаюсь я.

– Еще как говорю, – отвечает кот голосом, полным сарказма. – И между прочим, ты только что потратила двенадцать калорий на то, чтобы сесть на кровати. Для тебя это неплохое утреннее упражнение.

– КАЛОРИЙ?! – вопю я, и голос звучит как сирена пожарной машины. – Какие еще калории?! И вообще, кто ты такой?!

Кот облизывается с видом гурмана, который только что попробовал изысканное блюдо.

– Меня зовут Корнелиус, я твой фамильяр. А ты – Анабель Лунариус, хотя все в академии зовут тебя Толстопопкина. Надо сказать, прозвище очень точное.

– Толстопопкина?! – Я вскакиваю с кровати, и пол под ногами ощутимо прогибается. – Какая еще Толстопопкина?! Меня зовут Ирина Васильева, и я...

– И ты весишь ровно девяносто пять килограммов, – невозмутимо перебивает меня Корнелиус. – Что, кстати, на три килограмма больше, чем на прошлой неделе. Видимо, сказались те пирожки с капустой.

Я бегу к зеркалу, висящему на стене, и... О. Господи. Боже. Всевышний. Если ты существуешь, то у тебя очень странное чувство юмора.

На меня смотрит девушка с моим лицом. Но это лицо... оно как будто надуто насосом. Щеки круглые, как булочки, подбородок двойной, а то и тройной. И тело... Это не тело, это катастрофа геологического масштаба. Я выгляжу как гора, которая решила поиграть в человека.

– Это невозможно, – шепчу я, касаясь зеркала дрожащими пальцами. – Это просто невозможно.

– Вполне возможно, – комментирует Корнелиус. – И кстати, ты только что потратила еще восемь калорий на шок и пятнадцать на дрожь. Неплохо для начала дня.

– ХВАТИТ СЧИТАТЬ КАЛОРИИ! – ору я, и где-то в соседней комнате что-то падает.

– Это моя работа, – невозмутимо отвечает кот. – Я фамильяр диетолога. Правда, ты самый безнадежный случай в моей карьере. Я уже подумываю о смене профессии.

Я опускаюсь на стул, и он скрипит так жалобно, что хочется извиниться перед ним лично.

– Объясни мне, что происходит, – говорю я, стараясь не срываться на крик. – Где я? Что со мной случилось? И почему ты выглядишь как кот из рекламы корма, а говоришь как мой бывший психотерапевт?

– Ты в Академии Темных Искусств, – объясняет Корнелиус, умываясь лапой. – Самое престижное учебное заведение для будущих ведьм и колдунов. Правда, в твоем случае слово «будущих» носит скорее теоретический характер.

– Ведьм? – У меня начинается истерика. – Каких еще ведьм? Это же XXI век! Люди летают в космос, а не на метлах!

– Во-первых, мы не летаем на метлах, это стереотип, – поправляет меня кот. – Во-вторых, ты больше не в своем мире. Добро пожаловать в реальность, где магия существует, а ты – ее самый яркий противоположный пример.

– Мой мир? – Голос становится писклявым. – Что значит не в моем мире?

– Значит то, что значит. Твоя душа попала сюда, в тело Анабель Лунариус, самой бракованной ведьмы в истории академии. Поздравляю, ты выиграла в лотерею неудачников.

Я пытаюсь переварить эту информацию, но мозг отказывается работать. Это как пытаться запустить спортивную машину на дизельном топливе.

– А где... где настоящая Анабель? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, – пожимает плечами кот. – Может, растворилась в небытии, может, сидит в твоем теле и пытается понять, как жить с мозгами размером с грецкий орех.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Что «эй»? Ты думаешь, я не видел, как ты вчера пыталась зажечь свечу? Ты чуть не спалила всю спальню! А позавчера пыталась заколдовать зеркало, чтобы оно показывало тебя стройнее. Теперь все зеркала в академии показывают людей в виде жирафов.

– Я не умею колдовать! – кричу я. – Я даже не верила в магию до пяти минут назад!

– Вот именно, – кивает Корнелиус. – Поэтому ты и бракованная. Магия требует веры, а ты... ты как атеист в церкви во время венчания.

Я встаю и начинаю ходить по комнате. Точнее, пытаюсь ходить, но получается скорее переваливание, как у пингвина после обильного ужина.

– Как мне вернуться обратно? – спрашиваю я. – Должен же быть способ!

– Не знаю, – честно отвечает кот. – Я специалист по калориям, а не по межмирным перемещениям. Но могу сказать точно – пока ты ходишь, тратишь примерно сто двадцать калорий в час.

– ХВАТИТ ПРО КАЛОРИИ! – взрываюсь я.

– Хорошо, – соглашается Корнелиус. – Тогда поговорим о твоем расписании. Через час завтрак в Большом зале, потом урок базовой магии, где ты традиционно устроишь какую-нибудь катастрофу, затем алхимия, где ты взорвешь котел, и, наконец, история магии, где ты заснешь и будешь храпеть как паровоз.

– Я не храплю! – возмущаюсь я.

– Храпишь. Как бульдозер с заглохшим двигателем. Соседи по коридору уже жаловались.

Я хватаюсь за голову, и волосы под руками кажутся какими-то жесткими, не такими шелковистыми, как мои. Впрочем, теперь это не мои волосы. Ничего не мое. Даже отражение в зеркале принадлежит не мне.

– Слушай, – говорю я коту, – а нельзя как-то... похудеть? Магией, например?

Корнелиус смеется. Да-да, кот смеется! Звучит это как помесь мурчания с гиеной.

– Ты пыталась, – говорит он, отсмеявшись. – Помнишь заклинание стройности три недели назад? Ты случайно превратила половину столовой в манекены для шитья. Люди неделю выглядели как деревянные куклы.

– Но должен же быть способ! – настаиваю я. – Диета, спорт, что угодно!

– Диета? – Кот смотрит на меня с жалостью. – Милочка, ты в магическом теле. Оно такое, какое есть, и никакие диеты его не изменят. Это не жир, это... конституция.

– Конституция?! – У меня начинается приступ паники. – Ты хочешь сказать, что я навсегда останусь... такой?

– Пока не научишься магии, – кивает Корнелиус. – А учитывая твои способности, это произойдет примерно в районе следующего ледникового периода.

Я падаю обратно на кровать, и она издает звук, как будто ее только что переехал танк.

– Это кошмар, – шепчу я. – Это просто кошмар.

– Это реальность, – поправляет меня кот. – И кстати, скоро завтрак. Тебе нужно идти в столовую, где все будут смотреть на тебя и шептаться за спиной. Примерно как ты делала с другими в прошлой жизни.

– Что ты имеешь в виду? – настораживаюсь я.

– А то, что карма – штука забавная, – философски замечает Корнелиус. – Иногда она возвращается с процентами.

Внезапно в голове всплывает образ старой бабушки с проницательными глазами: «Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь.»

– Это она, – шепчу я. – Это все она сделала.

– Кто «она»? – интересуется кот.

– Бабушка Лены. Вчера она пришла в университет и... и что-то говорила про проклятие.

– А-а-а, – протягивает Корнелиус. – Ну тогда все ясно. Видимо, попала к настоящей ведьме. Они не любят, когда обижают их внучек.

– Но это же несправедливо! – возмущаюсь я. – Я же не знала, что она настоящая ведьма!

– А если бы знала? – спрашивает кот с интересом. – Стала бы вести себя по-другому?

Я открываю рот, чтобы сказать «конечно», но понимаю, что это будет ложь. Если бы я знала, что старуха может заколдовать, я бы просто держала язык за зубами. Не из доброты, а из самосохранения.

– Вот видишь, – кивает Корнелиус, как будто читает мои мысли. – Поэтому ты здесь. Чтобы научиться быть человеком, а не красивой оболочкой.

– Я и так человек! – протестую я.

– Нет, – качает головой кот. – Ты была куклой. Красивой, но пустой. А теперь у тебя есть шанс стать настоящей.

– В теле толстухи? – горько усмехаюсь я.

– А что, толстые люди не могут быть настоящими? – поднимает бровь кот. – Интересная точка зрения.

Я понимаю, что он прав, и от этого становится еще хуже. Все мои убеждения, вся моя система ценностей рушится, как карточный домик под дождем.

– Ладно, – вздыхаю я. – Что мне теперь делать?

– Для начала – одеваться, – говорит Корнелиус. – Через полчаса завтрак, а потом твой первый день в качестве Анабель Лунариус по прозвищу Толстопопкина.

– Прекрасно, – бормочу я, вставая с кровати. – Просто прекрасно.

– И кстати, – добавляет кот, – постарайся сегодня никого не убить своей магией. В прошлый раз ты чуть не превратила профессора Мрачнуса в пепельницу.

– Я постараюсь, – обещаю я, не представляя, как это сделать.

Час назад я была самой красивой девушкой на факультете. Теперь я толстая ведьма-неудачница в мире, где существует магия.

Карма, оказывается, действительно имеет чувство юмора. Очень извращенное чувство юмора.