Текст книги "Квендель. Книга 2. Время ветра, время волка"

Глава пятая
Серая ведьма

 
Сидела совушка в дупле,
Рыдала совушка в дупле,
Как много места на земле,
для нас обоих на земле.
О чем кричит сова в дупле?
О смерти и о смерти.
 

Теодор Шторм. Сова

Спустя две недели, в один из прохладных и ветреных вечеров, Бульрих устроился дома в маленькой зеленой гостиной перед камином, в котором уютно потрескивал огонь. Придвинув ближе любимое кресло, старый квендель ощутил ногами тепло пламени; стало даже слишком жарко. Однако он с радостью терпел, потому что так снова чувствовал себя живым. Голод, жажда, удовольствие и даже боль – все что угодно лучше, чем бессмысленная дрема. Холод остался только внутри, хотя Бульриха больше не мучили кошмары и мрачные воспоминания. О последнем, однако, он особенно сожалел и часто ломал голову, пытаясь понять, что же скрывается в загадочной тьме, которая никак не рассеивалась в памяти. После совета в «Старой липе» старик Пфиффер посоветовал ему не напрягаться понапрасну, но Бульрих понимал, что Одилий все еще втайне надеется на прояснение его разума. Гортензия же еще более решительно выступала за то, чтобы ничего не предпринимать, только отдыхать, вкусно есть и крепко спать без сновидений. И вот теперь Бульрих держал в руках очередную кружку дымящегося пунша со специями, приготовленного по старому рецепту Самтфус-Кремплингов, – преданная соседка принесла вскоре после ужина небольшой чайник и подогрела на огне.

– На твоем месте я бы перестала размышлять. Бесполезно пытаться что-то выяснить, – сказала Гортензия, усаживаясь у камина рядом с Бульрихом, чтобы составить ему компанию за пуншем. – Именно это я пыталась сказать Одилию с самого начала. Но он не захотел меня слушать, а теперь Бедде становится все хуже и хуже. Я не хочу сказать, что в этом виноват Одилий, вовсе нет, но тот ужасный вечер на совете дался ей слишком тяжело.

Она смущенно прикрыла глаза и замолчала. В конце концов, Бульрих нуждался в отдыхе, а грустные разговоры не самое подходящее занятие перед сном. Поэтому Гортензия старательно избегала долгих бесед серьезного содержания и опекала соседа со сдержанностью экономки, которая знает, когда пора оставить больного в покое.

Бульриха это новое ненавязчивое поведение ничуть не удивило, хотя он обнаружил, что властный характер Гортензии приятно смягчился. Даже заметив, что она постоянно стремится убрать с глаз его трубку и кисет с табаком, старый картограф не стал обижаться и ничего не сказал по этому поводу. Откинувшись в кресле, полусмежив веки и делая вид, что подремывает, он запомнил укромное местечко, куда соседка спрятала трубку. Та, в свою очередь, не стала ничего говорить, когда на следующий день от него отчетливо пахнуло дымом, – словом, они прекрасно поладили.

Иногда по вечерам Бульрих ловил себя на мысли, что ждет, когда же появится Гортензия. Так было и сегодня, потому что в одиночестве становилось не по себе: тени в комнате по мере приближения сумерек все удлинялись, а из углов к креслу будто бы тянулись тонкие щупальца-пальцы. Это ощущение не покидало картографа после «исчезновения и возвращения к жизни», как он сам говорил. Такие мрачные впечатления и мысли внезапно настигали его в излюбленном уединении и угнетали неведомой доселе меланхолией.

Его бедная невестка, которая никогда не была склонна к опасным приключениям, получила жестокую рану и теперь неумолимо угасала. Когда Бульрих узнал об этом, на плечи ему легло тяжкое бремя угрызений совести. Наверняка в ту ночь все сложилось бы иначе и чудище не появилось бы в беседке, если бы картограф из Зеленого Лога, вопреки обычному своеволию, держался подальше от Сумрачного леса.

Чувство вины тяготило его, ведь то, что произошло с ним, казалось, лишь оцарапало душу, а не изранило ее. Но даже если время сгладит шрамы, все равно нужно было выяснить, что именно ему довелось пережить. Пытливый ум квенделя, который, несмотря на провалы в памяти, постепенно начинал мыслить как обычно, подсказывал ему, что так будет правильно. Кроме того, Бульрих был обязан все вспомнить ради Бедды и верных отважных друзей. Бульрих безошибочно чувствовал, что все угрозы, недавно нависшие над Холмогорьем и его обитателями, были лишь предвестниками чего-то гораздо большего. В этом он был согласен со стариком Пфиффером, хотя и не мог точно определить, что за опасность назревала.

После возвращения из Вороньей деревни ему удалось немного поговорить об этом с Карлманом. Тот теперь знал поразительно много о тайнах прошлого: это Одилий постепенно раскрывал их юному квенделю, укрепляя его любопытство к таким далеким вещам, которое пробуждал еще дядя. За последние несколько дней Бульрих видел племянника лишь однажды утром, когда Гортензия принесла свежий хлеб к завтраку, а Карлман – корзину с дровами. Вид у него был такой несчастный, что Бульрих без лишних вопросов понял: Бедде стало хуже. Карлман вскоре ушел, отвечая односложно и держась очень отстраненно. Ему явно не хотелось надолго оставлять мать в одиночестве.

– Пора бы мне наконец навестить Бедду. Я давно набрался сил, чтобы сделать это, – сказал Бульрих Гортензии вечером. – Бедда и Карлман – мои ближайшие родственники; завтра я к ним заеду. Ох, бледные поганки, надеюсь, никого не напугаю своим видом, – добавил он.

Гортензия поняла намек. С тех пор как Фиделия Кремплинг ворвалась в «Старую липу», словно кошмар, вырвавшийся из Черных камышей, квендели с опаской заговорили о пугающем появлении старого картографа из расколотой липы и о зловещем смысле произошедшего. В Звездчатке после наступления сумерек никто не решался переходить мост через реку Лисичку, не говоря уже о дороге, ведущей вдоль Черных камышей в соседнюю деревню, откуда была видна опушка Сумрачного леса.

Гортензия вкратце рассказала об этом Бульриху, но, поскольку обсуждать появление в тумане потерянного сына Фиделии и его зловещего спутника тоже было нехорошо, она не стала углубляться в эту тему и чуть позже ушла, надеясь, что после еще одного бокала Бульрих мирно уснет.

В последнее время ветер переменился: теперь он дул с востока и гремел ставнями со стороны сада – играл осеннюю мелодию. С тех пор как Гортензия ушла, Бульрих так и сидел, накинув на колени шерстяной плед и зажав в уголке рта трубку, и мечтательно смотрел в камин, словно там, в отблесках пламени, мог мелькнуть случайный образ – подожди еще немного и увидишь. Поздними вечерами картограф обычно находил покой в тишине и уюте своего дома, предаваясь праздным размышлениям, пытаясь нащупать ту самую нужную нить в паутине воспоминаний.

Снаружи зашумели деревья, и в камине оживился огонь. Задумавшийся Бульрих поднял голову. Его взгляд упал на эркер напротив кресла. Все еще ослепленный ярким пламенем, он ждал, пока мерцание перед глазами померкнет, когда вдруг понял: снаружи, в черноте за стеклами, что-то виднеется. Странно. На улице должно было быть совсем темно, потому что с неба, как всегда в последнее время, не лился свет ни луны, ни звезд. И все же там, где за стеной сада начинался Колокольчиковый лес, квендель разглядел серебристую дымку – должно быть, туман, поднявшийся с сырых лугов, теперь подгонялся ветром, который рвал белую пелену на лоскуты и незаметно подталкивал их все ближе к дому. Бульрих вздрогнул и откинулся на подушки. Он вдруг испугался, почувствовав себя хилым неженкой, что кутается в теплые одеяла и попивает варево Гортензии.

– Пора спать, – сказал он окружающей его тишине. – Хороший сон – это всегда полезно, когда на сердце и в голове тяжесть.

Никто не согласился с ним и никто не опроверг эту мудрость, лишь треснуло полено в камине и раздался свист. Бульрих невольно вздрогнул, у него больше не осталось ни малейшего желания вставать и подниматься на второй этаж. Он так и остался сидеть, не находя себе места. С остывающей трубкой в руке он смотрел на догорающий огонь в камине и мечтал, чтобы кому-нибудь пришла в голову странная идея нанести ему поздний визит. Но уже вскоре Бульрих проклял себя за такие мысли, потому что его невинное желание исполнилось…

Однако, елки-поганки и черные мухоморы, как ужасно оно при этом исказилось!

Проснувшись, Бульрих не сразу понял, как долго спал. Огонь почти потух – должно быть, прошло довольно много времени; к тому же похолодало.

Тук, тук, тук – вот он, странный звук, который, похоже, его и разбудил. Он доносился не из камина, а из оконной ниши. Тук, тук, тук – это стучали… ветки? Нет, деревья и кусты в саду росли далеко от дома и не задевали стены.

Тук, тук, тук; тук, тук, тук.

В следующее мгновение ужас поразил одинокого квенделя в самое сердце – по оконному стеклу барабанили пальцы. Пальцы с длинными ногтями, бьющие то едва слышно, то со значительной силой. Бульрих замер в кресле. Он мгновенно очухался, будто на него вылили ведро ледяной воды.

Может быть, вернулась Гортензия? Вряд ли, к тому же она вошла бы через парадную дверь. Карлман с приятелем? Возможно, юные озорники решили сыграть с ним глупую, безрассудную шутку. По крайней мере, такая вероятность существовала, поэтому Бульрих успокоился, откинул с колен плед и встал. Два-три шага – и он оказался у окна, которое решительно распахнул.

«Должно быть, мне было еще хуже, когда я застрял в темноте, совсем один», – подумал картограф и высунул голову в сырой ночной воздух. Сначала он посмотрел в сторону леса. Туман рассеялся, как с облегчением понял Бульрих, и только тогда он осознал, как мало радости ему приносила картина парящих над землей облаков. В нынешние дни с туманом не стоило шутить, особенно после того, что недавно произошло в «Старой липе».

– Эй! – полушепотом позвал он. – Кто там? Если это ты, дорогой мой Карлман, черный тролль, то на сегодня ты уже достаточно напугал старого дядюшку.

Никто не отозвался, только рядом, на клумбе под окном, что-то тихо прошуршало. Возможно, пробежала мышь. Бульрих рассеянно осматривал сад: за углом дома, там, где исчезала стена зарослей, росла большая бузина, а под ней стояла любимая скамейка. Он не был уверен, что сможет разглядеть что-либо в темноте, но ему все же удалось различить серебристо-серую кору старого дерева. И тут Бульрих ощутил, как волоски на шее встали дыбом. Он облизал пересохшие губы и заставил себя посмотреть туда еще раз.

Под бузиной кто-то стоял. Картограф смутно различил очертания серой фигуры и вдруг подумал о цапле. Но то была не одна из тех длинноногих и пугливых птиц, которые ловили рыбу на берегах Сверлянки. Ночной гость был гораздо крупнее, с руками и ногами, а его «оперение» тускло блестело. Что бы ни забрело в его сад, это точно был не квендель.

Бульрих, не оборачиваясь, отступил от окна, сделал два бесконечно медленных шага и вернулся под защиту дома. Призрачная фигура неподвижно стояла под деревом, ее голова была скрыта ветвями, но гость определенно смотрел на квенделя. Бульрих не желал видеть, что за лицо там скрывается. Может быть, лучше закрыть окно и отгородиться от новых кошмаров? Что, если перед ним призрак его смятенных чувств, – разве можно быть в чем-то уверенным?

Он с такой силой захлопнул окно, что стекла в обеих створках задребезжали, а одно между верхними рамами даже треснуло. Бульрих с удовольствием задернул бы шторы, но теперь не решался подойти ближе. Так он и застыл в недоумении посреди маленькой гостиной, лихорадочно отыскивая выход. Бежать ли наверх, в спальню, чтобы спрятаться в шкафу, или выбраться из дома и отправиться к Гортензии?

Огонь погас, единственная свеча, которую хозяин зажег в этот вечер, догорела, и ее фитиль окончательно утонул в воске. В полутьме Бульрих заметил, что снаружи что-то движется. Бесшумно, медленно паря, существо приближалось, окутанное бледным сиянием, пока наконец не остановилось перед закрытым окном. Теперь квендель с ужасом увидел, что это была женщина – высокая седая женщина из народа людей, худая, как скелет.

Однако испугался он скорее того, как она выглядела, чем того, кем она была. Складки рваной мантии развевались вокруг нее, напоминая взъерошенные перья. Но страшнее всего оказались глаза, в которых не было ничего человеческого: ярко-желтые, с огромными зрачками, глубоко запавшие, они горели на истощенном лице, где плоти было так мало, что голова походила на птичью. Женщина подняла руку – иссохшую клешню с длинными когтистыми пальцами – и снова постучала по стеклу.

Тук, тук, тук; тук, тук, тук.

Затем указательный палец изогнулся костлявым крючком и поманил квенделя к выходу. Бескровные губы старухи зашевелились, изрекая слова, которые Бульрих не мог расслышать, но все же понял: «Пойдем со мной, пойдем со мной».

И вдруг он осознал, кто перед ним, и, уже не думая о том, спит он или видит все наяву, громко закричал:

– Оглуши тебя черная труба смерти, я не хочу умирать!

Ему удалось стряхнуть оцепенение и вырваться на свободу. Бульрих выбежал из гостиной через маленький коридор к парадной двери и бросился на улицу. Узкий палисадник он пересек в два прыжка. Калитка с грохотом захлопнулась за спиной, и звук стремительных шагов заглушил слабое журчание родника у садовой стены, струйка которого исчезала под валуном каменной «прачки». Краем глаза Бульрих заметил, что отблеск света на отесанной ветром поверхности камня сделал ее скрюченную фигуру удивительно яркой. Потом его накрыла тьма, и он вслепую побежал по тропинке.

Бледное сияние угасло. Веки сомкнулись над неподвижными глазами, и седая старуха снова скрылась в тени. Древняя и мудрая, как время, она ушла без сожаления и спешки. Здесь в ней нуждались, и она явилась, чтобы увидеть, готовы ли они. Эта ночь была длинной, но не настолько, как ее собственная, которая растянулась в вечность. Воцарилась непроглядная темнота и тишина, только над опушкой леса раздался заунывный крик совы:

«У-ух! У-у-у-уит! Пойдем со мной! Пойдем со мной!»

Сова улетела бесшумно, как снежинка; только по крику можно было понять, что направляется она, выпорхнув из кроны дерева, вглубь спящей деревни.

Тем временем вдоль забора крался кот. Он шел домой, потому что прохладный ветер ерошил его шерсть цвета ржавчины, и ему захотелось погреться на любимом месте перед камином. Сегодня был не лучший вечер для долгих прогулок: даже родные тропинки казались черными, будто запрещая по ним ходить, а воздух пах плесенью, как и сырая земля под лапами. Крысы, мыши и прочие мелкие твари, дрожа, прятались в норах – они не выйдут оттуда до рассвета. Отправляясь на позднюю прогулку, рыжий Райцкер почувствовал, что эта ночь несет угрозу, нечто страшное нависло над мшистыми крышами Зеленого Лога. Знали об этом и другие животные в деревне, но не их хозяева, которые, за редким исключением, давно мирно спали. Несмотря на излишнюю внимательность к предзнаменованиям, многие давно позабыли, как выглядит настоящая опасность.

Кот воспользовался щелью в ограде, сквозь которую так удобно было бродить из сада в сад. Старик Пфиффер не починил забор, потому что Хульде, доброй соседке Одилия, нравилось видеть по вечерам Райцкера, который никогда не отказывался от угощения. Но сегодня он обнаружил, что двери и окна ее дома крепко заперты, а миски не видно ни на площадке маленькой оранжереи, ни под жасмином. И все же Райцкер пришел не напрасно; он вообще редко делал что-либо зря, потому что, как и все коты, был умен и терпелив. Вскочив на низкий подоконник снаружи, он услышал слабый вскрик. Хульда, должно быть, сидела за окном. Кот заметил, что она чем-то встревожена, когда хозяйка дома приоткрыла створку, чтобы впустить его.

– Райцкер, мальчик мой, ты меня напугал! – прошептала она, ласково проведя рукой по его густой шерсти в знак приветствия.

Кот Одилия спокойно прошел мимо нее, направляясь привычным путем на кухню, а Хульда бросила робкий взгляд в сад. В темное время года, которое неуклонно приближалось, ей становилось тревожно, что только усугублялось погодой, сгущающей мрак. Но с еще большим беспокойством она посмотрела на соседское окно, из которого пробивался слабый свет. Там с самого возвращения из Вороньей деревни лежала в постели Бедда, и огонек свечи, благодаря которому поздними вечерами можно было понять, что старик Пфиффер присматривает за больной, не гас вот уже три ночи. Вздохнув с облегчением, Хульда закрыла окно и пошла за Райцкером, чтобы дать ему сметаны, которую она припасла для него, но забыла выставить на улицу.

Весь день она думала о больной подруге.

Внезапно в голову пришли слова «неизлечимо больной», и Хульда тяжело вздохнула. Она поспешно нагнулась к Райцкеру и почесала его за ушами: кот как раз вылизал миску до блеска. Мурлыча, он потерся о ее ноги и ободряюще ткнулся круглой головой в руку. Вдруг Хульда громко всхлипнула, опустилась на колени и зарылась лицом в рыжую шерсть Райцкера. Стоя так, она заплакала. А выпрямившись, с облегчением вздохнула и тут же в смятении огляделась. Наверное, лучше пойти спать и как следует выспаться, а утро, может, и будет добрым. Вскоре она выпроводила ночного гостя тем же путем, каким тот пришел.

– Беги домой, Райцкер, доброй тебе дороги и удачной охоты, – сказала Хульда коту на прощанье.

Она уже собиралась снова запереть окно, как вдруг услышала крик совы из Колокольчикового леса. Это место было далеко, однако в ночной тишине звуки раздавались громко и отчетливо. Хульда почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок, но, хотя и считала себя последней трусихой, она точно знала, что сумеет справиться со страхом. Прогонит его, как опасное животное, как кружащую над домом сову, которая принесла дурную весть или нехорошее предзнаменование.

Не тратя времени, она взяла с каминной полки фонарь и зажгла его. С Волчьей ночи Хульда стала гораздо предусмотрительнее, уподобившись древним предкам, жившим среди корней на опушке леса. Она решила, что проведет ночь рядом со старым Пфиффером и Карлманом, потому что – Хульда вдруг ясно поняла это – в оставшиеся до рассвета короткие часы решится судьба Бедды. И очень многое будет зависеть от самых близких ей квенделей, которые оставались последними ниточками, связывающими бедняжку с жизнью.

Хульда в последний раз оглядела полутемную комнату. В камине еще тлели остатки полена. В ее маленьком домике было так тихо, как бывает только в ночь Грибной Луны. Она всегда чувствовала себя здесь спокойно и уверенно, особенно когда за стенами свистели первые осенние вихри, а на улице становилось холоднее. К тому же Хульда всегда жила бок о бок с мудрым старым знахарем, от которого часто получала через садовый забор укрепляющий чай или успокаивающую траву, исцеляющую от какого-нибудь пустякового недуга. Однако она и представить себе не могла, что кто-то из ее близких окажется на попечении Одилия и лекарю придется бороться за жизнь больного.

Она закуталась в шерстяную шаль и открыла дверь в сад. Эта ночная прогулка напомнила ей о тревожных часах, проведенных в доме Гортензии, ужасный исход которых и привел Бедду к нынешнему состоянию. Хульда вздрогнула и взмахнула фонарем над лужайкой и клумбами. Слева от нее свет падал на ворота в стене, доходящей почти до плеча и отделявшей ее владения от дороги. По другую сторону простирались тенистые сады, и, хотя до дома Одилия оставалось всего несколько шагов, Хульде было очень страшно ступать на темную тропинку. Она с тревогой оглядывалась через плечо, как будто кто-то мог оказаться за спиной.

Потом снова раздался совиный зов – раз, два, три раза, – заставивший ее вздрогнуть: птица явно приближалась. Собравшись с силами, Хульда проскочила через ворота в сад старика Пфиффера и по узкой каменной дорожке подошла к входной двери. Спереди дом казался темным. Ставни оказались заперты, чего Одилий прежде никогда не делал.

Она тихонько постучала, и дверь открыл Карлман, такой потерянный с виду, что Хульде стало его очень жаль. Она по-матерински погладила молодого квенделя по кудрям и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь, радуясь, что он тут же плотно закрыл за ней дверь.

– Я подумала… – начала она, но сын Бедды опередил ее.

– Это из-за мамы, – едва слышно сказал он.

Хульда не знала, говорит ли он о ее приходе или имеет в виду нечто большее. Она кивнула, стараясь скрыть страх.

– Я останусь с тобой, пока не рассветет. В такую ночь не стоит оставаться одному, тебе точно не помешает компания у огня. Хотя Райцкер, конечно, верный спутник в трудные времена, – добавила она, опустив взгляд на ярко пылающий камин и кресло перед ним, в котором уже свернулся калачиком кот.

Тот ненадолго приоткрыл глаза, в отблеске огня зажегшиеся янтарным светом, а потом снова положил голову на передние лапы – привычная картина домашнего уюта. Хульде были рады. И тут она заметила: чего-то не хватает. Маска семьи Пфифферов больше не висела на обычном месте – над каминной полкой, хотя, может, оно и к лучшему: эта зловещая физиономия никогда не вносила уюта в атмосферу гостиной.

Карлман, должно быть, заметил ее взгляд.

– Она наверху, в маминой комнате, – сказал он. – Одилий решил, что это не повредит и что нам нечего терять. Вот так, – заключил он и побледнел, осознав значение своих слов.

– О, мой бедный мальчик, – печально вздохнула Хульда и притянула Карлмана к груди.

Он позволил себя обнять, и некоторое время они стояли молча.

– Клянусь всеми священными грибными кольцами, вы тоже слышали сову, – внезапно сказал он.

Хульда чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо; щеки молодого квенделя были мокры от слез.

– Это ничего не значит, – ответила она, кусая губы.

Вряд ли ей кто-нибудь бы поверил, ведь именно Хульда в доме Бульриха пела мрачную песню о Серой ведьме. В Холмогорье все знали эту древнюю мелодию. Карлман прочитал нараспев знакомый куплет:

 
– Будь осторожен! – кричит
Ведьма-сова в ночи.
В перьях серых брюшко,
Зовет она в мертвый мир
Бледных, бескровных на пир.
Завтрашний день далеко.
 

– Мама стала очень бледной и плохо спит, – сказал Карлман так мрачно, что у Хульды сжалось сердце. Теперь маленькая сова, чей зов не давал ей покоя и гнал в дом к соседу, показалась страшным предзнаменованием. У них были все основания опасаться предсказанного в старой легенде. Должно быть, дела у Бедды обстояли еще хуже, чем предполагала Хульда.

– Все плохо? – вырвалось у нее. Она поняла, что ее голос дрожит.

– Так плохо, что мы вывешиваем маску на окно, – ответил Карлман. – С зажженной свечой, чтобы свет лился из прорезей в глазах – так делают во время зимнего солнцестояния, чтобы отогнать злых духов.

Маска Пфиффера смутно напоминала морду кабана или, быть может, демона темного леса. Услышав, что с ней сделали Одилий и Карлман, Хульда пришла в неподдельный ужас.

– Значит, старик Пфиффер тоже считает, что Серая Ведьма сегодня на свободе?

Теперь нельзя было не проникнуться опасениями Карлмана.

– После совета в «Старой липе» Одилий настороже, как никогда прежде, – сказал он, не отвечая на ее вопрос.

Хульда окинула комнату тревожным взглядом, словно за одним из углов могло что-то таиться.

– Пойдем наверх, – сказала она. Ей хотелось увидеть Бедду, а заодно и немного успокоить Карлмана, держа его поближе к себе.

Карлман повел ее по крутым ступеням на второй этаж, где уже давно поселился с матерью, – к двум комнатам, расположенным друг напротив друга, окна которых выходили во двор. Одна из дверей была наполовину приоткрыта, и сквозь щель в небольшой коридор проникал тусклый свет. Еще до того, как они с молодым квенделем переступили последнюю ступеньку, в нос Хульде ударил резкий запах незнакомых трав. Вероятно, Одилий получил редкие лекарства и благовония из волшебного сада хранителя моста. Однако Хульда почувствовала в странных парах, витавших в воздухе, кое-что еще. Ощутила нечто горькое и затхлое, незнакомое и в то же время родное, отчего отшатнулась, как живые отшатываются от мертвых. И тут она поняла, что смерть Бедды уже совсем близко и тень ее понемногу опускается на уютный домик Одилия.

Словно в ответ на эти мысли снова закричала сова, глухо, как будто устроилась на соседнем дереве.

– Священные грибные кольца, сохраните нас! – тихо воскликнула Хульда.

В дверном проеме появился старик Пфиффер и вопросительно посмотрел на обоих. Вид у него был усталый и измученный, таким соседка еще никогда его не видела.

– Я пришла, потому что услышала ее, – заикаясь, пролепетала Хульда, и ее взгляд упал на койку за спиной Одилия. Там лежала Бедда, безмолвная и смертельно бледная. Ее изможденное лицо словно само превратилось в маску.

– Совушка, – сказал старик Пфиффер и кивнул. Он не стал отрицать, что между приходом Хульды, совой и состоянием Бедды есть связь. Потом, приложив указательный палец к губам, разрешил войти.

С порога Хульда завороженно уставилась на маску рядом с ужасающим лицом Бедды – образ двух лик навечно запечатлелся в ее памяти. Большая, словно луна, страшная кабанья голова висела, почти полностью закрывая окно, над больной, чьи черты стали восковыми, и смотрела в ночь светящимися глазами: на подоконнике перед ней горела свеча. Хульда видела маску только с обратной стороны, но все равно казалось, что та глядит на нее, как собственное перевернутое, искаженное отражение. А разве не были таковыми все их лица, той ночью отмеченные печатью тревоги, тщетных трудов, страха, отчаяния и неминуемой смерти?

Внезапно больная открыла глаза. Они глубоко запали и мерцали лихорадочным блеском. Карлман сразу же оказался рядом с матерью, Хульда тоже осторожно подошла, а старик Пфиффер остался у изножья кровати. Бедда медленно повернула голову и посмотрела на сына так бесстрастно, что Хульда засомневалась, узнает ли та его. Немигающий взгляд Бедды обежал комнату. Кого бы она ни искала, здесь, похоже, его не было.

– У-у-ух! У-у-у-у-ху!

Снова раздался крик совы, теперь уже совсем близко, как будто птица летала вокруг дома. Хульда закрыла рот рукой, чтобы не расплакаться. У Карлмана, стоявшего на коленях у кровати матери, текли по щекам слезы.

– У-у-ух! У-у-у-у-ху!

– Я иду, – прошептала Бедда.

Незадолго до полуночи Гортензия проснулась от неприятного сна. В последнее время после злосчастного путешествия в Сумрачный лес такое бывало часто: покой пропал. Ей до сих пор виделись жуткие тропы, по которым она прошла вместе с остальными в Волчью ночь, и некоторые ужасы Гортензия переживала так ярко, словно воспоминания о них решили остаться навсегда.

«Добряк Бульрих наверняка бы обрадовался настолько хорошей памяти, – угрюмо подумала она и села в постели. – Я бы с удовольствием поменялась с ним местами, хотя бы на несколько часов».

И тут она поняла, что на этот раз даже не помнит, что ей снилось, – остался лишь смутный отголосок того, что кто-то позвал ее по имени. Кто бы это ни был, судя по тону, он попал в беду. Кто-то кричал от страха, но, к счастью, далеко.

«Что ж, пусть этот крикун из ночного кошмара там и остается», – подумала Гортензия и решила встать, поскольку была уже достаточно бодра и посчитала, что наступил рассвет. Быть может, глоток травяного чая или даже пунша, который она сварила для Бульриха с вечера, помог бы ей снова заснуть.

Она села, свесив ноги с кровати, как вдруг что-то твердое ударилось об окно спальни. От испуга Гортензия склонилась так резко, что стукнулась подбородком о согнутые колени. Еще один снаряд не попал в цель, следующий же на удивление метко пролетел через открытую форточку и с глухим стуком упал рядом с тапочками на коврик у кровати. Кто-то стоял в саду и бросал камешки, чтобы разбудить ее. Вряд ли так поступил бы злой дух из склепа или призрачный волк с небес. Однако тот факт, что ночной нарушитель спокойствия не постучал в парадную дверь, как это принято у добропорядочных квенделей, говорил не в его пользу. Гортензия подбежала к окну и с возмущением потерла разболевшийся подбородок.

– Гортензия, Гортензия!

Снова раздался сдавленный крик ужаса, который она слышала во сне:

– Гортензия, елки-поганки, проснись, наконец!

Она открыла окно справа от двери, которое выходило на садовую тропинку, и, перегнувшись через подоконник, выглянула наружу. На лужайке у лестницы стояла дрожащая фигура, различимая в темноте лишь благодаря фонарю, который Гортензия взяла за правило вешать по вечерам на сухие ветви в розовой беседке. Сейчас его свет довольно мрачно поблескивал в холодном сыром воздухе.

– Во имя ночных сморчков, Бульрих, что ты здесь делаешь? – воскликнула она в ужасе. – Что-то случилось? Тебе плохо?

Должно быть, что-то действительно произошло, и наверняка плохое, потому что ничто другое не привело бы Бульриха к ней посреди ночи, какими бы близкими ни были их отношения. Он еще даже не ложился спать, потому что на нем была та же одежда, что и вечером. Гортензия не могла не заметить, что сосед тревожно оглядывался, словно его по пятам преследовала опасность.

– Впустишь меня? – спросил он, задыхаясь и торопясь так, что подозрения Гортензии подтвердились.

– Да, конечно, – крикнула она, – подожди! Подожди минутку!

Вскоре она открыла дверь, кутаясь в разноцветный халат, с зажженной свечой в руках. Бульрих проскочил мимо нее внутрь, и Гортензия, исполненная опасений, всмотрелась в темноту сада, особо задержавшись взглядом на беседке. Ничего не увидев, она закрыла дверь и последовала за соседом в гостиную. Бульрих остановился; только подойдя ближе, Гортензия поняла, как он разволновался.

– Святые трюфели, Бульрих! – в ужасе простонала она. – Объясни же, будь любезен, что происходит.

– Она была в моем саду, – встревоженно ответил тот. – Я уверен. Сегодня ночью произойдет нечто ужасное! Я едва спасся, но потом ее крики раздались с другой стороны, с Бузинной улицы. Я не хотел стучать в твою дверь, боялся, что она услышит.

– Кто кричал? – спросила Гортензия, не понимая, что происходит. – Кто был в твоем саду?

– Ведьма-сова, Серая Смерть! – воскликнул Бульрих и невольно пригнулся.

Гортензия не могла поверить своим ушам. Что, если его преследует не жуткий кошмар, а старые воспоминания?

– Сначала она позвала меня из Колокольчикового леса, откуда прилетела. Она даже стучала в мое окно, – сказал он, и его голос понизился до шепота. – Клянусь громовым грибом, она пришла за мной.

Порывшись в карманах жилета, Бульрих нашел носовой платок и вытер им пот с лица. Как только он закончил, Гортензия положила руку ему на лоб.

– Может быть, у тебя жар? – обеспокоенно спросила она, не обращая внимания на то, что старый сосед вел себя как зеленый юнец. Только убедившись, что лоб у него странно прохладный, она опустила руку. – Наверное, тебе приснился плохой сон, – попыталась Гортензия найти другое разумное объяснение. Она огляделась в поисках подноса с ликерами и фруктовыми настойками, который нашелся на маленьком столике между двумя креслами. Требовалось что-то покрепче, поскольку пунш со специями явно не подействовал.