Текст книги "Прикид"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prikid-4137.jpg)
Автор книги: Кассандра Брук
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Кассандра Брук
Прикид
Посвящается Анне
С идеями Анжелы, опытом Гейл, связями Кэролайн… разве мог подвести «Прикид»?Если только…
Глава 1
КЭРОЛАЙН
Голос осени… Он безошибочно угадывался в шуме ветра, проносившегося над высокими особняками в викторианском стиле, что окаймляли парк и лужайку, и уже в ослабленном виде достигал менее удачно расположенных домов – на тихих улочках, возле железной дороги. Возможно, даже люди, жившие у самых путей, слышали его. Не говоря уж о пассажирах пригородных поездов, если они в тот момент не слушали объявления очередной остановки. Не говоря о водителях, если они не беседовали в те минуты по радиотелефонам из своих автомобилей, объясняя, почему в очередной раз опаздывают на работу.
Этот голос возвещал, что тихое течение августовских дней в Лондоне подошло к концу; что об отпуске, проведенном всей семьей где-нибудь в Марбеллья 11
Марбеллья – курортный город на юге Испании. – Здесь и далее примеч. пер.
[Закрыть] или на Корфу, можно благополучно позабыть; что очень скоро начнут жарить каштаны, жечь листву в парке, собирать чернику на старом, заброшенном кладбище; что наши детишки будут сбивать с деревьев конские каштаны и считать дни, оставшиеся до Рождества. Такой знакомый утешительный голос, без которого вами непременно завладела бы тоска, отсутствие которого было сравнимо разве что с не взошедшей вовремя сентябрьской луной или молчанием птиц на рассвете.
Вообще лично мне этот голос уже начал заменять предрассветный птичий хор. Он стал частью моей жизни. Я даже открывала окно на кухне – убедиться, что слышу его. Открывала и слышала – да, это он, четко различимый даже на таком расстоянии и в шуме ветра, со свистом проносившегося над садами. Не столь мелодичный, как, допустим, пение соловья, но с тем же трепетным, замирающим отголоском, теми же затрагивающими струны сердца переливами. Особенно утешал тот факт, что он ничуть не менялся, всегда звучал одинаково, а смысл сказанного нельзя было спутать ни с чем.
– Саманта… поднимешь ты… наконец… свою задницу… и… сядешь… наконец… в эту… чертову машину?..
Это была Кэролайн. Мы ездили вместе с ней в школу. Все другие мамаши в округе давно отказались от этой авантюры, быстренько передоговорились между собой и сколотили более спокойные компании. Но я была здесь новичком – относительно, конечно. И просто не могла найти в себе силы ответить отказом на следующее заявление с порога: «Ты, Анжела, будешь возить девочек в понедельник, среду и пятницу, я – во вторник и четверг». Даже несмотря на то, что условия предлагались явно несправедливые.
Нет, было все же в Кэролайн нечто, делающее ее неотразимой. Примерно через неделю или две я решила, что все дело в непоколебимой ее уверенности. Уверенности в том, что все вокруг непременно должны хотеть того же, чего вдруг захотелось ей. И если человек неожиданно оказывал сопротивление, он, по ее мнению, был просто глуп или невыносимо эгоистичен.
Мне благополучно удалось избежать этих уничижительных определений. Каким образом, спросите вы? Да просто я покорилась, вот и все. Порой в этом случае жить становится куда легче. К тому же я была на несколько лет моложе Кэролайн. И все, чему научилась, она уже знала давным-давно и куда как лучше. И недвусмысленно давала это понять.
К разряду отличительных черт Кэролайн можно было отнести тот факт, что непоколебимая уверенность в собственной правоте трогательно сочеталась у нее с простодушием, в поисках которого Вордсворт 22
Уильям Вордсворт (1770-1850) – английский поэт, лирик эпохи романтизма.
[Закрыть] был готов покорять горные вершины. То было простодушие в самой жуткой его форме – Кэролайн была органически не способна лгать. Возможно, она не видела в том смысла, а может, просто не знала, что это такое. Она не скрывала ни своих чувств, ни мыслей, ни знаний. Когда речь заходила о ней самой, эта предельно обнаженная искренность просто потрясала, шокировала, а иногда даже забавляла. Если же речь шла о ком-то из окружающих, была сравнима с нежнейшим из объятий, но чаще – с выстрелом убойной силы. По моим наблюдениям, в нескольких домах в нашей округе уже проживали смертельно раненные, окончательно оправиться которым было не суждено. А мой муж Ральф стал называть наш район «маленькой Боснией».
Что же касается лично меня, то я отделалась несколькими мелкими шрамами:
«Анжела, последний раз такие сиськи, как у тебя, я видела у одной женщины с силиконовыми имплантантами. Ты тоже, что ли, оперировалась?» (Это было заявлено при второй нашей встрече.)
«Вообще-то мне нравится минет, но Патрик вечно боится, что я ему откушу». (Это было сказано неделю спустя.)
«Не будь наивной! Папа римский наверняка мастурбирует. Все мужчины этим занимаются!» (Это прозвучало на званом обеде, куда были приглашены мы с Ральфом. Давали его наши соседи, тишайшая парочка. К тому же, как выяснилось позже, новообращенные католики.)
И поскольку все вокруг испытывали перед Кэролайн благоговейный трепет, смешанный с ужасом, все только о ней и говорили. Назвать сплетнями это было, пожалуй, нельзя – ведь у Кэролайн не имелось тайн. Скорее то было сравнимо с распространением истины в последней инстанции: о том, что у Кэролайн в бойлерной умудрились свить гнездо осы и что она совершенно правильно догадалась, что все дело тут в парафине. Пусть так, парафин он и есть парафин, главное, чтоб горело, верно?.. О том, как Кэролайн ходила на обед к Армстронгам, напилась, уснула и, проснувшись часов в двенадцать ночи, начала благодарить гостей за то, что пришли, и извиняться за то, что еда была неважнецкая.
Жизнь в нашей округе, вскоре поняла я, сводилась к жизни с Кэролайн или без нее. Она стала нашим суровым божеством, воплощением темных глубин нашего подсознания. Она царила! Стоило ей перестать разговаривать с вами, и вы были обречены. А если даже и разговаривала, то все равно обречены.
Будь она задавалой или снобкой, ее можно было бы свергнуть. Даже смеяться над ней было бы можно. Но в своих пристрастиях и ненависти Кэролайн отличалась истинным демократизмом. И местный букмекер приходил к ней на обед, а пэру, принадлежавшему к партии тори и жившему в двух домах от нее, в этой чести было отказано. А местному викарию отказано решительно и бесповоротно, и называла его Кэролайн исключительно «его преподобие Жополиз». С чисто эстетической точки зрения ей была ведома разница между строем великолепных особняков XIX века (в одном из таких проживала она сама) и утилитарным рядом домов в неогеоргианском стиле, где обитали мы. Но ей и в голову бы не пришло в этой связи смотреть на людей свысока или же, напротив, стлаться перед ними. Если уж Кэролайн смотрела на кого-то свысока, то совсем по другим причинам, зачастую просто непостижимым. И уж если смотреть, то с недостижимых нравственных высот.
Именно во время этих совместных поездок в школу я начала понимать, что представляет собой Кэролайн.
– Знаешь, ты мне очень понравилась, – довольно сурово и безапелляционно заявила она однажды. Она стояла у дверцы автомобиля, с необычайным для нее терпением дожидаясь, пока не выйдет моя дочь Рейчел.
Ее дочь, Саманта, уже свернулась на заднем сиденье, напоминая злобного хорька. Машина стояла посреди дороги, и это несмотря на то, что поток других желавших проехать по ней автомобилей все увеличивался. Но Кэролайн, похоже, не замечала.
– Знаешь, я, пожалуй, на обратном пути заскочу к тебе. Попьем кофейку, – бросила она, отъезжая во главе целого каравана разъяренных водителей. Ей было плевать, согласна я или нет.
Вернулась она около половины десятого, оставила машину примерно на том же месте и вошла в дом. Прежде мне как-то не доводилось видеть ее вблизи. Хорошенькая женщина, особенно когда не смотрит хмуро. Высокая элегантная блондинка лет тридцати пяти – иными словами, лет на восемь старше меня. На ней был жакет для верховой езды, туго обтягивающие джинсы. Красивые длинные ноги, на лице ни тени улыбки.
Я стояла и наблюдала за тем, как Кэролайн оглядывает наш маленький, на две спальни, домик с карманным садиком у входа. И почему-то в ту же секунду все, что могло вызвать неодобрение, предстало в совсем ином, нежном и привлекательном свете – каретный фонарь у входа, театральные афиши и дешевые репродукции на стенах, аксминстерский ковер 33
Аксминстерский ковер – английская имитация персидского ковра.
[Закрыть] на полу. За окном – чудовищная с купидонами купальня для птичек – подарок матери Ральфа. Ее, как назло, ярко освещало солнце. Паук протянул туго натянутый канатик между двумя мусорными бачками. По сравнению с нашим дом Кэролайн казался громадным и величественным. Дом, небрежно обставленный фамильной мебелью, украшенный коричневатыми живописными полотнами, несомненно, страшно ценными. А также бьющими с хрипотцой старинными напольными часами, позолоченной бронзой и сотнями других вещиц, напоминавших о знатности и богатстве предков. Нет, в богатстве Кэролайн не было и тени нуворишства. Оно указывало на принадлежность к хорошей семье, целые поколения которой прожили в благополучии и почете. Среди черно-белых фотографий на каминной доске красовался портрет совершенно байронической внешности джентльмена в военном мундире, отделанном золотым шнуром.
– Он из Монтенегро, – мельком пояснила Кэролайн, проследив за направлением моего взгляда. – Мой прапрадед.
– Он что же, был генералом? – осведомилась я.
– Нет, – лениво отмахнулась она. – Он был королем.
У нас же на каминной доске находилось лишь несколько неоплаченных счетов да рождественская открытка из Гернси 44
Гернси – один из Нормандских островов в проливе Ла-Манш.
[Закрыть]. Мне казалось, что Кэролайн никогда не перестанет глазеть на все это убожество. Всю мою жизнь словно безжалостно просвечивали рентгеном.
– Да, маловат домишко, – заметила она наконец. – Но, с другой стороны, вас ведь всего трое… – Двое старших ребятишек Кэролайн учились в закрытых частных пансионах. Затем, обернувшись ко мне, она оживленно заметила: – Черт! Потрясающий кофе! Как ты его готовишь, а, Анжела?
Ничуть не растерявшись, я ответила, что заливаю размолотые кофейные зерна горячей водой. Кэролайн, похоже, не поверила и сменила тему.
– А как тебе удалось сохранить фигуру? Я торчу на диете, и все равно на животе эти ужасные жировые складки!
Задрав блузку, она продемонстрировала мне. Складка была совсем маленькая. – Мерзость! Прямо ненавижу! А когда у тебя трое детей, можешь считать, сиськам конец! Погоди, сама увидишь. – Затем без всякой паузы она вдруг спросила: – А как Ральф в постели? Ничего?
Я откашлялась и ответила, что да, вполне ничего.
– Ну тогда тебе повезло, – заявила она. – Потому что мой Патрик – это просто слезы! Если ограничиваться им, на корню засохнешь. – И тут вдруг она расхохоталась. – Знаешь, его отцу принадлежит почти весь Ратленд! Самое маленькое графство в Англии. А ты сама откуда?
– Из Ипсуича, – ответила я.
– А это где? – удивилась Кэролайн.
– В Суффолке.
Она впала в задумчивость и после паузы воскликнула:
– Ага! Суффолк! Ну как же, слышала! Один из моих бывших любовников владел там землями. Или я путаю? Может, в Норфолке?..
Тут ход ее мысли прервали резкие гудки с улицы.
– Мне пора, – объявила она. – В десять придет наниматься новый садовник. Надеюсь, он разбирается в винограде.
Хлопнула входная дверь. Я слышала, как она ругается с каким-то мужчиной, в течение пятнадцати минут безуспешно пытавшимся отъехать от соседнего, дома.
Спустился Ральф. Он выглядел усталым. Зубрил свою роль в пьесе для «Ройял корт» 55
«Ройял корт» – театр в Лондоне, на площади Слоун-сквер в Челси.
[Закрыть]. Я улыбнулась:
– Кэролайн спрашивала, хорош ли ты в постели. Ральф просиял:
– И что же ты ответила?
– Сказала, что да.
– Слава Богу.
– А вот ее Патрик, очевидно, нет.
Ральф налил себе кофе.
– Ничего удивительного. Трахаться с ней… все равно что с ротвейлером.
В один прекрасный день я вдруг поняла, что преодолела свой страх перед Кэролайн. И что она мне нравится – именно тем, что ужасна. И что с ней весело. В то время как все остальные наши соседи – люди милые, но страшно скучные. Распитие кофе после отправки детей в школу стало традицией. Мы пили его или у меня, или у Кэролайн, в зависимости от того, кто отвозил Саманту и Рейчел. Но чаще всего – в зависимости от прихоти Кэролайн. Когда было тепло, мы сидели в саду – или на моем кусочке травы между домиком и дорогой, или же во дворе у Кэролайн, под шпалерой из винограда, которая специально была расположена так, что при желании можно было сидеть там без лифчика. «Что теперь делаю редко, потому как с нормальным бюстом можно проститься навеки! – со смехом восклицала она. – Ты такая молоденькая, прямо смотреть противно!» Ральф почти все время торчал на репетициях – еще слава Богу, что у него есть работа! Патрик проворачивал дела в Сити, как небрежно объяснила Кэролайн. Похоже, она толком не знала, чем занимается муж, и, совершенно очевидно, не нуждалась в его деньгах в отличие от нас, считавших каждое пенни, не заработанное Ральфом.
Думаю, одна из причин, по которой меня так влекло к ней, заключалась именно в этом контрасте – полной противоположности наших жизней и устремлений. А Кэролайн, по всей видимости, прельщала во мне новизна. Нечто новое, неведомое ей. Время от времени она отпускала комментарии в адрес своей семьи.
– Моряки… Целые поколения моряков, – говорила она в присущей ей небрежно-томной манере. – Вечно в море, всем скопом. Ступали на сушу только для того, чтоб размножаться… как пингвины. И даже тогда не могли забыть о флоте. Отец был адмиралом, привык общаться с нами исключительно при помощи флажков. Вывешивал их на шесте в саду. А когда я стала Дебютанткой года 66
То есть признана самой красивой девушкой на ежегодном балу во время первого выхода в свет девиц из аристократических семей. Прежде такой бал отмечал представление ко двору.
[Закрыть], просигнализировал: «Выхожу в море, полный ход назад!» Мы его потом целых полгода не видели… – Она рассмеялась, а после паузы спросила: – Ну а ты? Чем занималась ты, когда я стала Дебютанткой года?
Я ответила, что работала в банке в компаний с пятью девушками, окончившими среднюю школу, ничем не примечательными, но добродушными.
– В банке? – Похоже, Кэролайн была потрясена. – Каком, коммерческом? В «Лазаре»? 77
«Лазаре бразерс» – крупнейший лондонский банкирский дом.
[Закрыть]
Теперь настал мой черед смеяться:
– О нет! В обыкновенном банке. В Ипсуиче.
Удивлению Кэролайн не было предела. Я поняла, что до сих пор ей не доводилось общаться ни с одним работником банка, разве что через зарешеченное окошко.
– О Господи! – протянула она. – И что они собой представляют, эти люди из банка?
Она произнесла это таким тоном, словно речь шла не о банке, а об Алкатрасе 88
Алкатрас – бывшая тюрьма строгого режима на одноименном острове в бухте Сан-Франциско. Ныне музей.
[Закрыть].
Я объяснила, что тех девушек, как и меня, наняли потому, что у них было законченное среднее образование и приличные оценки, а мужчин нанимали потому, что они умели ловко управляться с цифрами.
– Ну и заодно, – добавила я, – с такими, как я. – Это высказывание очень понравилось Кэролайн. Вообще в тот вечер я прониклась к ней особым доверием – с месяц назад я бы не позволила себе так откровенничать. Я даже рассказала ей о помощнике управляющего, который как-то пригласил меня в кабинет и спросил, известно ли мне, что означает, когда у мужчины большой нос. А затем продемонстрировал, что это означает.
Кэролайн так и взвизгнула от восторга:
– Прямо не верится! Ну а ты что?
Я объяснила, что поскольку до этого ни разу не видела мужского члена, то была не в силах судить, большой он или маленький. В любом случае штука эта мне не слишком приглянулась, и я не стала уделять ей особого внимания. Вот почему мне удалось сохранить свою девственность в целости и сохранности, чего нельзя было сказать об одежде.
Кэролайн сияла.
– Черт, ты мне просто ужас до чего нравишься! Ты почти так же вульгарна, как и я. Подумать только! Меня лапали на балу во дворце королевы Шарлотты, а тебя – в банке. Здорово! Ну а какая ты тогда была? Лично я – настоящей сучкой. И так ею и осталась!
Я попыталась вспомнить, какой была в шестнадцать-семнадцать лет.
Грива темных волос и фигурка, при виде которой на улице оборачивались буквально все. Люди обращались со мной так, словно я источала запах греха. На самом деле если от меня чем и пахло, так только невинностью и дешевыми духами.
Кэролайн радостно фыркнула:
– О, а мне всегда хотелось, чтоб от меня исходил греховный дух! Но для этого надо всегда держать рот на замке, а я только и знала, что молоть языком. Ну ладно. Так что же дальше?
Прямота Кэролайн оказалась заразительной.
– Родители погибли в автокатастрофе по дороге из клуба «Ротари» 99
«Ротари» – клуб для бизнесменов и людей свободных профессий.
[Закрыть], – сказала я. – Только после этого я поняла, как их любила.
Настала гробовая тишина. Кэролайн молча смотрела на меня, потом взяла за руку и крепко сжала.
– Господи! – Вот и все, что она сказала. И лицо у нее при этом было такое, точно ей влепили пощечину. Видимо, сама того не желая, я нанесла ей удар. Я поняла, что всю свою жизнь она зависела (и продолжала зависеть) от других, что у нее никогда не было ничего своего. В то время как единственным моим достоянием был тогда дом, и этот дом вдруг опустел.
Она спросила, где находился этот дом. Я ответила, что то был небольшой домик на окраине Ипсуича, близ сплетения железнодорожных путей и дорог, претендующих на звание сельских тропинок. Все дома были на одно лицо, зато носили душистые названия: «Приют роз», «Жасминовый отель», «Сирень» и так далее. Соседний с нами дом назывался «Вилла бугонь» – до сих пор не пойму, что это означало. Наш домик окрестили «Коттедж виноградной лозы», чего я тоже не понимала, потому как никакой виноград там не произрастал. А в дни ссор, когда мне казалось, что я ненавижу родителей, я называла его «Коттеджем подлости» 1010
Игра слов: vine – виноградник, и vile – злоба, подлость. Звучат схоже.
[Закрыть]. Но когда они погибли, я вдруг поняла, что люблю этот дом, как любила маму с папой, ведь больше у меня от них ничего не осталось. Тогда мы были семьей. Оставшись одна, я с грустью вспоминала об этом и упивалась своей скорбью. Мне было восемнадцать.
Кэролайн продолжала взирать на меня с изумлением.
– Да-а… – протянула она после паузы. – Подумать только! В этом возрасте я жила в Уилтон-Кресчент, каталась на лыжах в Давосе, занималась верховой ездой и гончими и спала с рок-звездой.
Я улыбнулась и поспешила утешить Кэролайн:
– Ничего, потом я наверстала. Как-то в один прекрасный день вдруг решила: хватит нытья! Продала коттедж, взяла денежки и перебралась в Лондон. На первое время хватит, решила я, а потом начнется новая жизнь.
– И сколько же тебе понадобилось, чтоб принять такое решение?
– О, около недели.
И обе мы рассмеялись.
Мы шли по лужайке. В то утро ударил первый мороз. Длинная трава хрустела под ногами. Листья опадали, словно осколки стекла. На Кэролайн была просторная черная накидка с капюшоном. В ней она походила на Лару из «Доктора Живаго».
– Готова побиться об заклад, это Билл Гибб, верно? – спросила я.
Вообще я научилась поддразнивать Кэролайн. К такому обращению она не привыкла и, удивленная, вскинула на меня глаза:
– Как догадалась?
– Да потому, что у меня была в точности такая, только желтая.
Наверняка Кэролайн подумала: как это, черт возьми, нищенка вроде меня могла позволить себе накидку от Билла Гибба? Но тут впервые искренность и прямолинейность оставили ее, и она заметила только:
– Вот как? И куда же она делась? – Словом, повела себя необычайно робко и скромно.
– Пришлось продать, – ответила я.
И ни на йоту не отступила от истины. Я видела, как Кэролайн пытается осмыслить этот факт, вписать его в уже сложившийся у нее мой образ – эдакой простодушной молодой женушки не слишком преуспевающего актера, живущей в скромном стандартном домике и разъезжающей в стареньком «фольксвагене»-жучке.
– Ладно, теперь мой черед отгадывать, – сказала она. – Ты вышла за Ральфа Мертона, когда он был суперзвездой на ТВ. И кем в настоящее время не является.
Похоже, она была страшно довольна собой, стоя на морозе и пиная носком сапожка пучок мерзлой травы. Затем откинула капюшон и лукаво покосилась на меня.
– Как же тебе удалось подцепить его, а? Чем это ты его прельстила? – спросила она, по всей видимости, вовсе не желая обидеть меня.
– Я чихала.
Она возвела глаза к небу.
– О, ради Бога, Анжела!
– Нет, правда. Я его всего обчихала.
И это было истинной правдой. Едва приехав из Ипсуича, я получила работу в бутике в Челси. И как-то к нам зашел Ральф. И разумеется, я тут же его узнала: по телевизору вот уже в течение нескольких лет шел романтический сериал с его участием. Ральф был настоящим героем. Невероятно хорош собой. Опасный мужчина. Не мужчина, а мечта каждой девушки. Он не сходил со страниц бульварной прессы, посещал разные рауты и презентации, и всякий раз – в сопровождении какой-нибудь полуобнаженной куколки. «Доброе утро, мистер Мертон, – сказала я. – Чем могу помочь?» Все другие продавщицы были в тот момент заняты, но я видела, как глаза их мечут в мою сторону кинжалы и стрелы. На мне было нечто тесно облегающее. Помню, я еще тогда подумала: а вдруг он заметит, как от волнения у меня трясется живот. В меня точно какие-то твари вселились – так и порхали в груди, животе и носу. И тут я чихнула. И никак не могла найти «Клинекс». А потом еще раз чихнула и еще. Просто ужас какой-то! В глазах у меня стояли слезы. Я ничего не видела. Наверное, потекла тушь. И была похожа на чучело. Но тут, откуда ни возьмись, появился носовой платок. Это Ральф сунул мне его в руку. Я пробормотала все положенные слова благодарности, промокнула глаза, попыталась взять себя в руки и успокоиться. Он смеялся. «Оставьте его себе, – сказал он. – До следующего раза. Вдруг пригодится». А потом небрежным и совершенно естественным тоном добавил: «Что касается следующего раза… Как насчет того, чтоб пообедать вместе?»
Вот так оно все и произошло. Я работала в бутике всего неделю – провинциалка из Ипсуича со свеженьким личиком. Он ушел, а я все торчала посреди торгового зала, сжимая в одной руке его платок, а в другой – клочок бумаги, на котором он нацарапал адрес ресторана, своим собственным почерком! Вот это да! А затем понеслась домой, в свою комнатушку, служившую одновременно гостиной и спальней, и все твердила про себя: «Я потеряю девственность с самым красивым мужчиной в Англии!» И еще, помню, думала, будут ли стоять возле нашей постели розы и шампанское.
– Боже, до чего ж банально! – фыркнула Кэролайн. – Прямо мыльная опера какая-то. – А затем почему-то раздраженно бросила: – Дальше!
И еще больше раздражилась, когда я сказала:
– Ну и. мы, естественно, переспали. Она прищелкнула языком.
– Ты безнадежна! Что он тебе говорил?
– Спросил, откуда у меня такая фигура. А я, дурочка, растерялась и говорю: «Из Ипсуича». И тут он стал смеяться. Ну, сама посуди, не могла же я ответить: «От Маркса энд Спенсера 1111
«Маркс энд Спенсер» – фирменный магазин по торговле преимущественно одеждой одноименной компании.
[Закрыть], верно?
Теперь Кэролайн снова сияла:
– А ты молодчина! Я рада, что познакомилась с тобой.
После этого я окончательно осмелела и рассказала об одной продавщице из бутика, которая клялась и божилась, что в мужском члене нет мускула. Помню, как лежала в постели с Ральфом и думала: «Что, черт возьми, это такое, если не мускул?» Помню еще, как на следующее утро шла домой и на лице у меня сияла такая улыбка, что все прохожие как один оборачивались – казалось, в ней сосредоточены блеск и сияние самого лета. А потом вдруг сказала себе: «Бог мой, Анжела, ты ведешь себя, словно какое-нибудь дитя цветов шестидесятых, а сейчас на дворе у нас мрачные и опасные восьмидесятые. А что, если ты забеременела? Или подцепила от него венерическое заболевание? Или еще чего похуже?» Эта мысль стерла улыбку с лица. В следующий раз буду осторожнее. Если он вообще наступит, этот следующий раз. Помню, как сказала себе: «Надеюсь, Ральф Мертон, вы неплохо провели ночь. И слава Богу, что я в вас не влюблена, вот так!»
Но следующий раз состоялся. А потом еще один и еще. Вечерами мы ходили по ресторанам, где, как надеялся Ральф, его никто не узнает. По крайней мере он так заявлял. Но узнавали его всегда. И так глазели, точно вот-вот прожгут в нем дыру. Меня это почему-то возбуждало. Мы шли домой и занимались любовью – бешено, неистово, неутомимо.
Потом я к нему переехала, а вскоре мое имя стало упоминаться в бульварных газетенках: «Новая любовь Ральфа Мертона, очаровательная Анжела Блейк». Некоторые подписи под снимками, были покруче: «Анжеле, девушке из бутика с шикарным бюстом, удалось подцепить супержеребца Ральфа». Или «Ипсуичская прелестница Ральфа Мертона». А один раз просто: «Анжела – вау-у!» Мои объемы талии, груди и бедер усовершенствовались от статьи к статье и становились все более соблазнительными. Меня фотографировали на премьерах, гала-концертах, в Гудвуде 1212
Гудвуд – ипподром близ Чичестера.
[Закрыть], в «Трэмпе» 1313
«Трэмп» – клуб.
[Закрыть], в «Гавроше» 1414
«Гаврош» – ресторан.
[Закрыть], на съемках, яхтах, на фоне «феррари» каких-то знаменитостей, словом, везде. Меня снимали в туалетах от Брюса Олдфилда, Мэри Квонт, Эммануэль, от Кэролайн Чарлз, а один раз даже (такая любезность со стороны папарацци!) вообще без ничего! Знаменитые кутюрье предлагали мне свои наряды, агентства домов моделей – работу, бывшие любовницы Ральфа осыпали оскорблениями.
Все это было замечательно, потрясающе и совершенно нереально. Точно происходило во сне, а не наяву.
– А потом я вышла за него замуж, – сказала я.
– Где? – спросила Кэролайн.
– В отделе регистрации гражданских состояний, в Бэт-терси.
Она откинула голову и расхохоталась.
– Потрясающе! А мы венчались в часовне при Палате лордов.
О Патрике Кэролайн говорила мало. А если и говорила, то не очень грубо – по крайней мере по ее меркам. Слишком много играет. Слишком много пьет. Ложится спать слишком рано. Слишком долго обхаживает в постели, а разницы все равно никакой. С детьми почти не занимается, лишь изредка возит на скачки. Уик-энды проводит на поле для гольфа в компании с закадычными друзьями. Ленив. Обыватель. И вообще страшно скучен.
Лично я вовсе не находила Патрика скучным – отчасти по той причине, что явно нравилась ему. Веселый, довольно симпатичный внешне, правда, с несколько глуповатым и женственным лицом. Похоже, незаслуженные выпады и уколы Кэролайн его ничуть не трогали. Он окончил Итон, но не расстался с этим миром, всегда мог положиться на своих однокашников, которые при необходимости могли кого надо подмазать. И похоже, с легкостью зарабатывал нешуточные деньги. С той легкостью, с которой поворачивают водопроводный кран. С той же легкостью он выдавал разные непристойные истории о своих дедах и прадедах, благодаря которым был допущен ко всем благам и сладостному миру Итона, а затем получил директорское кресло. Было ему, по моим предположениям, лет сорок пять – сорок шесть, но ни единой морщинки печали или озабоченности на лице. А волосы оставались пышными и вились мелкими хорошенькими кудряшками. Просто невозможно было представить, что достопочтенный Патрик Аппингем когда-нибудь состарится или повзрослеет, как однажды довольно презрительно отозвался о нем Ральф.
Обывателем он был, это несомненно. Тут ему не помог даже Итон, но, похоже, сей факт ничуть его не обескураживал. Как-то Кэролайн устроила обед для знакомых, которых, хоть и с натяжкой, можно было назвать интеллектуалами. По неким непонятным мне причинам мы с Ральфом тоже оказались в этом списке. Разговоры сводились исключительно к обсуждению новых романов. Одни восхищались ими, другие – напротив. И похоже, никакого выхода из этого порочного круга не было. Ральф как раз пылко распространялся о Маркесе, как вдруг Патрик уронил, что называется, перл в эти мутные воды.
– А я как-то раз тоже читал одну книжку, – с глубокомысленным видом заявил он.
У Кэролайн хватило ума и присутствия духа пропустить эту ремарку мимо ушей, и вечер продолжился – в том же духе.
Все же интересно, думала я, привязаны они друг к другу или нет. Их жизнь напоминала пьесу из двух не связанных между собой актов. И мне казалось, они репетировали ее, даже стоя перед алтарем в часовне при Палате лордов. Как знать, может, и доиграют ее до конца.
Ральф по природе своей не был завистлив. Но ему было трудно общаться с людьми преуспевающими и богатыми. Ведь некогда он и сам имел все это, а потом потерял. Он был на двенадцать лет старше меня и стоически и мрачно взирал на приближавшуюся круглую дату своего сорокалетия. И дело не только в том, что ему больше не предлагали ролей героев-любовников в романтических телесериалах. Просто он постепенно начинал осознавать, что превращается в еще одного пожилого актера на и без "того переполненном этим товаром рынке. Нет, более красивым, чем многие, но, увы, не более одаренным. И что огромный успех, которым он некогда пользовался, объяснялся скорее феноменальным везением, нежели выдающимся талантом.
От всего этого он выглядел разбитым и усталым. Знаменитый прищур глаз хоть и сохранился, но веяло от него не игривостью, а скептицизмом.
Я часто задавала себе вопрос: может, это верность мне лишила его прежнего куража и запала? Огонь, некогда пылавший в нем, теперь еле тлел.
– Ты с ним счастлива? – как-то спросила Кэролайн.
Мы сидели у меня. На улице шел снег. Хоть в кои-то веки выдалось Рождество со снегом. Школьников распустили на каникулы, и Рейчел с Самантой сооружали в парке снеговика. Похоже, между ними разгорелся нешуточный спор, в какое место лучше воткнуть морковку. Я приписывала это влиянию Кэролайн. Мы слышали их визги и крики, изредка между деревьями мелькали две головки – одна белокурая, другая темненькая.
– Да, – ответила я, – счастлива. Разве не видно?
Но Кэролайн была настроена добраться, что называется, до сути.
– Ты выглядишь почти непристойно сексуальной в черном, – заметила она. – Скажи, а ты ему изменяла?
Я покачала головой. Подобный ответ обязывал к меньшему, нежели просто сказать «нет». Хотя и не являлся правдой. Правдой являлось то, что я и сама частенько размышляла об этом, но как-то чисто абстрактно. Я и представить не могла, как это возможно – изменить Ральфу. Жить с ним, страдая от лжи, боли, чувства вины, осознания того, что предала его. Впрочем, мысль о том, что за всю жизнь у меня был всего лишь один мужчина, тоже как-то смущала. Разве человеческий опыт не требует большего? И как вернешь теперь юность и молодость, в которой я вроде как бы и не жила?..
– Ой, да ладно тебе! Не изменяла, как же! – фыркнула Кэролайн. Ей почему-то не хотелось мне верить. – Ну неужели тебе никогда не было с ним скучно?
Я чувствовала, что Кэролайн ступила на тропу войны, и решила убраться с дороги.
– Никогда! – со всей определенностью заявила я.
Она глубоко вздохнула.
– О Боже! И с чего это я вообразила, что ты интересный человек?..
Были моменты, когда Кэролайн казалась мне просто ужасной. Бессердечной, паразитирующей на других. И жизнь сложилась у нее слишком благополучно, чтобы понять, что другим людям приходится бороться за существование, что они намертво прилипают друг к другу, чтобы выжить в этой борьбе, что эта борьба очень сближает. Мечты и несбыточные стремления отходят на задний план. Доверие – вот что главное. И моя жизнь с Ральфом сложилась именно так, если не считать нескольких первых золотых лет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?