Читать книгу "Король старьевщиков"

Кел заметил, что большинство его знакомых с Горы уже успели основательно налиться вином, которое в изобилии предлагали куртизанки. Он нигде не видел ни Джиан, ни Джеррода, но Меррен был здесь; он разговаривал с Алис, сидя на красном диванчике. Кел изо всех сил старался не смотреть в их сторону, и задачу ему облегчили подошедшие Киприан Каброль и Джосс Фальконет. Оба держали серебряные кубки с какой-то молочно-белой жидкостью. Джосс был в черном бархатном костюме, Киприан выбрал скромный серый цвет, который ему не подходил.

– Что это они такое строят? – спросил Кел, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно, пренебрежительно.

– Возможно, он хочет продемонстрировать нам этого Серого Змея на живописном фоне, – сказал Джосс. – Монфокон всегда любил театральные эффекты.

– Это действительно его дебют? – расспрашивал Кел. – Монфокон даже не приводил его с собой играть в карты?

Киприан покачал головой.

– Монфокон раньше не был таким скрытным, когда речь шла о его возлюбленных.

Странно, подумал Кел; Киприан говорит о знатных людях так фамильярно, как будто его семья всегда жила на Горе.

Джосс отпил глоток из своего кубка; взгляд его темных глаз был задумчивым.

– По-видимому, он сражался на Арене до того, как запретили бои гладиаторов. Он убил столько народу, что его начали называть Серым Змеем – понимаете, потому что он пачками отправлял людей в иной мир.

Киприан нахмурился.

– Прошу меня извинить. Я должен вырвать свою сестру Беатрис из когтей Эстева. Он на каждом вечере загоняет ее в угол и начинает читать лекции о лошадях.

– У Эстева это язык любви, – заметил Кел.

Киприан поморщился, как будто от отвращения, и пошел прочь, расталкивая людей.

Джосс ухмыльнулся.

– Надо сказать, что я предпочитаю новых торговцев красками старым. Они более занятны.

Кел вопросительно поднял брови.

– Что, ты не скучаешь по Шарлону?

– У меня были проникающие ранения ноги, по которым я скучал больше, чем по Шарлону, – грубо ответил Джосс. – А Каброль быстро освоился в нашей компании. Остается только восхищаться его пробивным характером.

Кел поискал взглядом Киприана, который стоял, обняв сестру за плечи – ее туалет был белым с желтой отделкой, так что она напоминала ромашку, – и сердито смотрел на Эстева. За спиной у Кела кто-то начал фальшиво играть на лютне. В зале было слишком много людей, стук молотков и скрип дерева, доносившиеся со сцены, не давали нормально разговаривать. Кел заметил в толпе женщину с длинными рыжими волосами и на миг оторопел. Лин? Но, разумеется, это была не она. Это была Силла, чью наготу прикрывали лишь несколько искусно повязанных лиловых и серебристых шарфов. Она была похожа на нереиду, которая плыла по волнам, оставляя за собой след из пены. Девушка наклонила голову набок и поманила Кела пальцем.

– Вижу, тебе пора, – хмыкнул Джосс. – Очень, очень жаль. А я как раз собирался спросить у тебя, когда прибудет заморская принцесса.

– Думаю, через несколько недель. Она уже отплыла, но путь из Кутани неблизкий. – Кел помолчал. Ему не хотелось отвлекаться на Силлу, но, с другой стороны, нельзя было слишком настойчиво расспрашивать Фальконета о Сером Змее. Это могло вызвать подозрения. Кроме того, он совершенно не желал разговаривать о помолвке Конора. – Ты меня извинишь?

Фальконет бросил быстрый взгляд в сторону рыжеволосой куртизанки и многозначительно улыбнулся.

– Ну разумеется. Кто я такой, чтобы мешать молодым влюбленным?

Кел хлопнул Фальконета по плечу и начал протискиваться мимо гостей к Силле. «Молодые влюбленные», как бы не так. Их встречи с Силлой с самого начала были просто сделкой, она продавала, он покупал; хотя, если подумать, на Горе любовь почти всегда являлась сделкой. Не было смысла раздражаться на Фальконета.

По дороге к Силле он заметил Гаскета, который развалился в кресле, обитом бархатом; на подлокотнике кресла сидел красивый молодой человек. Интересно, Монфокон пригласил сюда все Семьи Хартий? Он же не мог ожидать, что леди Аллейн или леди Гремонт снизойдут до посещения непотребного дома. Леди Гремонт была респектабельной дамой преклонного возраста, а леди Аллейн брала в любовники только богатых мужчин. Обе сочли бы своим долгом возмутиться, увидев распутство, творящееся в «Каравелле», хотя Кел поспорил бы на что угодно: эти знатные дамы за свою жизнь повидали гораздо более скандальные вещи.

Только после того, как Силла взяла его за запястье, Кел с удивлением заметил, что забыл снять перчатки. Куртизанка взглянула на него из-под век, накрашенных серебряными и лиловыми тенями. Она искусно умела накладывать макияж – верхняя часть ее лица напоминала мерцающую маску.

– Пойдем отсюда, – произнесла она. – Мне нужно с тобой поговорить.

Он позволил ей увести себя из зала. Когда они были уже в дверях, Кел мельком увидел Монфокона, который, по-видимому, вмешался в разговор Эстева и Беатрис, но с ним не было человека, хотя бы отдаленно похожего на бывшего гладиатора по имени Серый Змей. Где же Монфокон его прячет?

– Ты сегодня и вправду какой-то рассеянный, – сказала Силла. В ее медовом голосе Кел уловил недовольство. – А ведь мы с тобой уже так давно не виделись.

Она привела его в один из обитых бархатом альковов, находившихся в глубине «Каравеллы». Каждый такой альков был не больше чулана, но они были богато отделаны: мягкие стены, кушетка, заваленная подушками. Монфокон когда-то в шутку сказал, что эти комнатки предназначены для клиентов, у которых либо нет денег, либо нет большого желания приглашать куртизанку наверх.

Силла отдернула занавесь и обернулась к Келу. Фиолетовые свечи давали слабый красноватый свет, в глубине алькова и в коридоре сгущались тени.

– Мне тебя не хватало, – продолжала женщина, взяла руки Кела и положила себе на бедра. – А ты не скучал по мне?

Он по-прежнему был в перчатках, но машинально провел руками по шарфам, едва прикрывавшим тело Силлы. Это было странно: он одновременно касался и не касался ее. Он чувствовал ее формы, но не чувствовал ее тепла. Он гладил ее, кожаные перчатки скользили по шелку; потом он обнял ее за тонкую талию. Когда он поцеловал ее, она прижалась к нему, потянулась ему навстречу.

Когда-то Кел был способен забывать обо всем во время поцелуя, прикосновения. Он отдавался удовольствию, и оно притупляло воспоминания, отгоняло тяжелые мысли. Но сейчас он с изумлением понял, что больше не может отвлечься. Ему было все равно. Он чувствовал прикосновения рук Силлы, ее тела, вкус ее губ, но эти ощущения не могли заставить его забыть, например, о том, что его ботинок зашнурован слишком туго или что у него болит шея.

Мысли разбегались в стороны, вопросы не давали ему покоя. Может быть, Серый Змей уже в общем зале, а он, Кел, напрасно тратит здесь время? Ждут ли его Джиан и Джеррод снаружи в карете, как обещали? Следует ли ему оставить Меррена, который должен был находиться вместе с сообщниками, одного в «Каравелле»? Конечно, это был дом его сестры, но…

Силла откинула голову назад и посмотрела на него снизу вверх. Ее полуопущенные веки напоминали серебряные полумесяцы. Она прошептала:

– Что-то не так. Кел, я знаю тебя. Не думай, что я тебя не знаю. Я была твоей первой женщиной.

– И навсегда останешься ею, – ответил Кел. Его руки по-прежнему лежали на ее талии. Но он совершенно ничего не чувствовал, как будто держал в руках бревно. Он выпустил ее и отступил на шаг.

– Это из-за принца? – продолжала она и пригладила рыжие волосы. Ее ногти были накрашены сиреневым лаком. – Я знаю, что мне не следовало идти с ним той ночью, что ты спишь в одной комнате с ним, но…

Кел не сразу понял, о чем она говорит. Ах да – наутро после приема у Ровержей он видел, как Силла выбиралась из постели Конора.

Он пожал плечами.

– Ты свободна проводить время с кем хочешь. У тебя нет никаких обязательств передо мной.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – С другими клиентами это сделка. Инвестиция. Но ты… – Она вздохнула. – Скорее всего, ты мне не поверишь, но принц тогда не… он не хотел от меня того, чего хотят другие мужчины. Он попросил меня просто молча лежать рядом с ним. Я смотрела на него, пока он не уснул.

Кел, в свою очередь, вздохнул.

– Силла, неужели ты не понимаешь, я не хочу об этом говорить. Это касается только Конора, это слишком личное. Он не хотел бы, чтобы я знал.

– Он назвал меня чужим именем, – продолжала Силла. Металлическая краска вокруг глаз размазалась, и казалось, что девушка плачет серебряными слезами.

Кел поднял руку, приказывая ей молчать.

– Я не хочу ничего знать.

Это было не совсем так, но за последние несколько месяцев он уже достаточно часто обманывал Конора и обсуждал его с посторонними людьми. Он не хотел еще сильнее отягощать свою совесть.

– Когда-то я тебя понимала, но больше не понимаю, – нахмурилась Силла.

Кел чуть не сказал: «Я и сам себя больше не понимаю». Слова вертелись у него на языке – и в этот миг чья-то рука отодвинула занавесь, и перед Келом возникло лицо Антонетты Аллейн.

Она была очень бледна, как будто нанесла на лицо пудру, как делали пожилые знатные дамы с Горы. Но когда она перевела взгляд с Кела на Силлу, на ее щеках появились два красных пятна.

– О Боги, мне так неудобно.

Силла пригладила жилет Кела на груди.

– Можете присоединиться к нам, демуазель.

Антонетта смущенно рассмеялась, но Кел заметил в ее глазах странный блеск.

– Во имя всего святого, – пролепетала она. – Вы меня шокируете. Надо будет рассказать Магали. Уверена, она упадет в обморок. – Она неопределенно махнула рукой в их сторону. – Но продолжайте, не обращайте на меня внимания, – прощебетала она и исчезла в темноте.

Кел выругался и осторожно убрал руку Силлы со своей груди. Забыв о Сером Змее, он бросился следом за Антонеттой.

Он догнал ее в узком коридоре, отделанном деревянными панелями, который вел в передние комнаты. Когда он негромко окликнул ее, она не обернулась. Он побежал вперед, обогнал ее и загородил ей дорогу.

– Ана, – взмолился он. – Выслушай меня…

Придав лицу выражение ангельского терпения, она скрестила руки на груди и бесстрастно взглянула на Кела. Он не мог удержаться – в свою очередь, он жадно разглядывал ее. Он не был так близко к ней с той кошмарной ночи в Сияющей галерее. Сегодня она не надела цвета Монфокона; ее алое шелковое платье было похоже на знамя восстания, а тяжелая масса вьющихся золотых волос была перевита темно-красными лентами.

– Антонетта, – произнес он.

Она стояла почти вплотную к нему, и он чувствовал аромат ее духов, видел золотой медальон, который она всегда носила на груди. Медальон, в котором было спрятано колечко из травы; он подарил это колечко Антонетте, когда они были детьми. Кровь шумела у него в ушах.

– Я не думал, что ты придешь сегодня.

– Теперь я помолвлена, Кел Анджуман, у меня есть жених, – легкомысленно ответила она. – Так что у меня больше свободы, чем у других девиц. Меня не волнует презрение общества, только мнение моего будущего мужа… а его здесь нет.

– Но скоро он будет здесь, – прошептал Кел.

Он плохо помнил Артала Гремонта; он видел его еще до изгнания, когда сам был ребенком. Это был крупный мужчина с руками, похожими на лопаты. Когда Кел представил, как эти руки прикасаются к Антонетте – гладят ее грудь, ее талию, бедра, как мясистые пальцы тискают ее тело, прикрытое тонким шелком, – ему показалось, что его сейчас вырвет. И ему было наплевать на то, что Алис заставит его заплатить за испорченный ковер.

– Я знаю об этом, – резко произнесла Антонетта. – Я узнаю об этом сразу после того, как он сойдет с корабля. Поверь мне. Но до тех пор… – Она огляделась. – Можно и посмотреть мир.

– Это не мир. – Кел продолжал смотреть на нее; он не мог прекратить смотреть на нее. Так изголодавшиеся люди жадно набрасываются на еду, будучи не в силах остановиться. Разумеется, от этого умирают. – В этом доме люди чувствуют только…

– Плотские желания? – прежним насмешливым тоном произнесла она.

Кел покачал головой.

– Одиночество.

Она отвела взгляд.

– Антонетта. – Он сделал еще шаг навстречу ей. – Давай не будем злиться друг на друга. Ты не обязана выходить замуж за Гремонта…

– Нет, – перебила она его, и он удивился, поняв, что она разгневана. Он привык видеть, как Антонетта хихикает, привык видеть ее легкомысленной, даже высокомерной, но ее гнев он видел впервые. – Я обязана. Ты знаешь, какова участь Конора. Он должен жениться на той, кого другие люди выберут для него. Я ничем не отличаюсь от принца. Две Семьи Хартий соединятся. Гремонт возглавит чайную хартию, я – шелковую, и вместе мы станем вдвое богаче и влиятельнее. Это все, что интересует мою мать.

– Конор может этому помешать, – возразил Кел. – Он может освободить тебя…

На ней были белые шелковые перчатки. Она стиснула руки, и они напомнили Келу двух застывших белых птиц.

– Я не стану умолять его о помощи.

«Но ты все-таки просила его помочь. Я знаю об этом». Хотя на самом деле она просила не Конора. На его месте был Кел, переодетый в костюм принца, с талисманом на шее. Он изображал Конора. Выполнял свой долг. И ответил ей так, как, по его мнению, ответил бы Конор, потому что иного выбора у него не было.

Но с того вечера Конор сильно изменился.

– Тогда я попрошу за тебя.

Во взгляде Антонетты была такая ярость, что он отшатнулся.

– Не смей, – прошипела она. – Хочу ли я выходить замуж за Гремонта? Нет. Если меня избавят от этого жениха, будет ли следующий, которого выберет мать, чем-то лучше? Тоже нет.

В зале поднялся шум; люди восторженно кричали, и Кел с трудом мог расслышать слова Антонетты.

– Шелковая хартия принадлежит мне по праву, и она будет моей. Если я могу получить ее только после свадьбы, то мне все равно, за кого выходить замуж. Гремонт сгодится для этого не хуже любого другого.

– Он плохой человек, – сказал Кел. – Поэтому его и отправили в ссылку.

Он хотел бы рассказать ей, в чем заключалось преступление Гремонта, но он поклялся Меррену молчать о случае с его сестрой.

– Я знаю. Мне казалось, – добавила она негромко, – что из всех моих знакомых ты, по крайней мере, не считаешь меня полной дурочкой.

Его охватило чувство, похожее на отчаяние. Она была так близко, что он видел, как бьется жилка у нее на шее, видел, как часто вздымается ее грудь при дыхании и блестит медальон… но она была дальше от него, чем когда-либо прежде.

– Ты притворяешься дурочкой, – сказал он. – Это твои доспехи.

Услышав это, она подняла голову и взглянула ему в лицо; ее голубые глаза в тусклом свете свечей казались почти черными.

– У каждого из нас есть свои доспехи, – сказала она. – Как будто у тебя их нет, Кел Анджуман.

Он подавился фразой, которую не мог произнести вслух. «Я – доспехи принца. У меня не может быть своих доспехов».

– Антонетта…

Она сделала шаг назад.

– Ты мне не отец, не брат и не возлюбленный, – бросила она. – У тебя нет на меня никаких прав.

После этого она протиснулась мимо него, шурша шелковыми юбками, и ушла. Вернулась в общий зал. Нельзя было, чтобы кто-то видел, как он входит сразу же за ней.

Кел несколько минут стоял неподвижно на прежнем месте. Здесь он мог ощущать аромат ее парфюма, еще витавший в воздухе. Мог представить себе, что она по-прежнему стоит рядом, почти вплотную к нему.

Но у него был долг перед друзьями. Долг перед принцем и городом. Он не мог слоняться по борделю, как изнывающий от любви студент, и исписывать кипы бумаги стихами о своих страданиях.

Кел твердым шагом направился к лестнице и поднялся на второй этаж. Настроение было хуже некуда. И откуда у него в голове взялась эта фраза – «изнывающий от любви»? Он гордился тем, что никогда не был влюблен, и его разговор с Антонеттой не мог этого изменить. «У тебя нет на меня никаких прав», – так она сказала, и она была совершенно права. У него нет никаких прав и никакого шанса стать для нее кем-то большим, нежели другом детства. И ее муж вряд ли придет в восторг от его общества.

Он не имеет права любить ее; поэтому он ее не любит. Так он говорил себе, подходя к двери библиотеки. Из комнаты доносились голоса: видимо, там спорили или ссорились. Один голос, без сомнения, принадлежал Монфокону. При других обстоятельствах Кел немедленно ушел бы, но сегодня это было невозможно. Ему нужно было получить информацию, а это было важнее хороших манер.

Кел бесшумно открыл дверь. Лампы в библиотеке не были зажжены, и комнату освещал свет уличных фонарей, проникавший в окна. Кел видел лишь силуэты Монфокона и его собеседника, словно вырезанные из черной бумаги.

– Раймон, – говорил Монфокон, – ты ведешь себя неразумно…

Раймон фыркнул. Это был широкоплечий, крепкий мужчина, на голову выше Монфокона, в его коротких темных волосах блестела седина. В лунном свете Кел разглядел его лицо – оно было изборождено глубокими морщинами. Он удивился; гладиатор был на много лет старше Монфокона.

– Я что тебе, скоморох, что ли? – рявкнул он. У него был простонародный акцент; так говорили портовые рабочие и жители Лабиринта. – Я, черт бы тебя побрал, не собираюсь лезть на какую-то сцену и избивать человека ради этих заносчивых козлов, которых ты называешь своими друзьями.

– Поверь мне, я ни в коем случае не считаю тебя скоморохом. – Голос Монфокона напоминал мурлыканье кота. – Я хочу, чтобы они увидели, как искусно ты умеешь сражаться. Увидели великого Серого Змея во всей красе.

– Я уже не тот человек, каким был раньше.

– Но ты остался бойцом, – возразил Монфокон. – И я хочу, чтобы они восхищались тобой.

– Ты хочешь, чтобы они восхищались тобой, – поправил его Раймон.

Кел, стоявший за дверью, наклонил голову, чтобы скрыть улыбку, хотя ни один из мужчин его пока не заметил. Раймон определенно хорошо знал Монфокона. Келу стало интересно, давно ли они знакомы. Это заставило его вспомнить убийства в Сияющей галерее, и его улыбка погасла.

– Я ухожу, – прорычал Раймон. – Ты помнишь, что я с самого начала не хотел в этом участвовать, Люпен. Ты же сам мне говорил, что дела города и дела Горы нельзя смешивать.

Он развернулся на каблуках и вышел; в дверях он чуть не столкнулся с Келом, но даже не взглянул на него, как будто тот был не человеком, а букашкой. Когда Раймон проходил мимо, Кел заметил у него на шее, над воротником рубашки, темную татуировку в виде буквы S. Нет, это была не татуировка, а клеймо, которое ставили в тюрьме Талли. Раймон был преступником.

Монфокон обернулся к Келу и злобно воскликнул:

– Что это с вами, Анджуман? Совсем рехнулись? Стоите под дверью с дурацким видом и подслушиваете чужие разговоры?

Но Келу было сейчас не до Монфокона. Клеймо Талли – выходит, Раймон сидел в тюрьме? Это было интересно. С клеймом заключенного человеку трудно было найти работу в городе. Многие мужчины и женщины после освобождения становились наемниками, чтобы не умереть с голоду.

Выругавшись, Монфокон оттолкнул Кела, вышел в коридор и побежал по лестнице вниз. Кел подождал несколько минут, прежде чем идти за ним. Он сомневался в том, что в данный момент Монфокон нуждается в его обществе.

Спустившись, он обнаружил в главном зале «Каравеллы» полный хаос. Раймона не было, зато Монфокон стоял на сцене и спорил с мускулистым мужчиной, обнаженным до пояса и державшим под мышкой нечто вроде маски медведя.

– Да мне плевать, что он убежал, – орал мужчина, – и что мне не с кем драться. Плати деньги…

– Я буду с тобой драться, – раздался из толпы пьяный голос. – Пустите меня на сцену!

Киприан? Все толкались, суетились; Кел огляделся, но не увидел Антонетту. Хорошо. Из всех присутствующих только она могла заметить его отсутствие.