Читать книгу "Сохрани"

И никто никого

 
…и никто никого не выносит из темноты.
И никто никому – ни преграда, ни полынья.
Если кто-то взлетит, то пускай это будешь ты,
Если кто-то сгорит, то пускай это буду я.
 
 
Слишком пафосно пить барбареско. Попей воды.
Слишком грустно плясать босса-нову. Танцуй гоу-гоу.
Потряси, посмотри, как семаргл плюет в аид:
У него на районе хватает своих рабов.
 
 
Посмотри, как смешалось твое и мое «нельзя»,
Превратилось в «так надо», «нормально», «давай еще».
Ты как будто моряк с афродитами в волосах,
Я как будто калипсо. И нас не берут в расчет,
 
 
Потому что условно на здешней земле нас нет,
Потому что «фактически» – это для дураков.
И пускай себе слепнут и крестятся нам вослед,
А у нас в мини-гетто хватает своих богов.
 
 
Если кто-то отчается, пусть это буду я.
Если кто-то отважится, пусть это будешь ты.
Выживает удобный. Сыграем еще.
Раз,
два…
 
 
…и никто никого не выносит из темноты.
 

Не положено

 
О чем бы небо зиму ни просило —
Она придет, она свое возьмет,
И с криком «два дебила – это сила»
Отныне мы не выскочим на лед,
Родные, дальновидные едва ли,
Счастливые, как много лет назад.
Похолодела ночь – твоя, моя ли…
Но люди о таком не говорят.
О том, что на чужбине много пыли,
Что пресно – целоваться на бегу.
О том, что я и ты когда-то были
В лохматом или надцатом году.
Теперь мы каждый день даем концерты,
Бессилие обуздывая льдом.
Зачем нас фасовали по конвертам
и слали, уповая, что дойдем?
 
 
Знай: ты и я бессмертны, мы все можем:
Быть звездами катка и быть никем.
И если яркий колер не положен,
Зачем кровит бессонница, зачем
колышется левкой скрипучих ставен
и время поворачивает вспять?
 
 
…Дитя Франтишек любит хулиганить.
Дитя Франтишек любит рисовать.
 

*Франтишек – герой сказки Милоша Мацуорека, морозец, который рисовал на окнах не белые, а цветные узоры.

Пока ты спишь

 
Пока ты спишь, сиреневый сад потихоньку гаснет.
Пока переворачиваешься на бок, луна бледнеет,
Моргает глазами-кратерами, такими освежающе ясными,
Как ветер в лицо, если раскачаешься на качелях,
Потеряешь лодочку, подумаешь: "Найдется, бог милостив.
Отвел бы кто-то меня домой, усадил на террасе в кресло
и дал бы корзинку груш да еще бы ведерко слив".
Но это легко и, пожалуй, неинтересно.
Пока ты спишь, я успеваю подумать об этом
и о том, о соседке с лицом обиженного ребенка,
Который сердит на дождь, потому как за дверью – лето.
Чужое дитя иногда напоминает бесенка
и поросенка.
 
 
Когда ты проснешься, я не скажу «намасте» и не приготовлю масалу,
Потому что масала и растворимый кофе – разные измерения,
но не любви, которая, как бы нас ни кусала,
определенно, даст жизнь еще одному герою потерянного поколения.
Пока мы спим, наши герои, не зная, что они герои,
Вырастают из кроваток, комнат, других пространств, иногда – из земного шара,
Узнают, что держатель надул планету и вышел в море
сменить обстановку, да так и остался плавать.
Там ему хорошо, там никто не давит на плечи,
Не ломает хребет, не мешает смотреть на луну и звезды.
Если волны щекочут брюхо, можно даже расхохотаться по-человечьи,
Человек все равно не услышит. Все спят, на планете поздно.
Вот и ты, и ребенок, и сиреневый сад, которого нет,
Вот и я обращаюсь холодной галькой, угасшей куколкой, но далеко не Буддой.
Я боюсь, что, если решусь подойти и взглянуть поближе на лунный свет,
Скрип половицы тебя разбудит.
 

Ты говорил

Р.

 
Яблоко мысли подвесь на крючок надежды.
Каждый хоть раз, но бывал у нее в плену.
Станешь свободным – и воздух горячий, вешний
Хлынет под ребра, в сердечную глубину,
В плесень его и бесчисленные коросты.
Ты говорил: никогда не смотри назад.
Ты говорил: утрясется и станет просто.
Я и не ведаю, друг ты мне или брат.
Будут бежать пластилиновые трамваи
В облаке света – из кухоньки в коридор.
Кто там крадется из маминой темной спальни?
Ты говорил: мамы могут стрелять в упор,
Дочери могут вцепиться зубами в руку,
Что оскудела не золотом, но теплом.
Дело пустячное: вытравим блажь и муку,
Ком сожалений заменим на снежный ком —
И понесутся трамваи, и хлынут реки,
Реже – солёные, чаще – из ясных глаз.
Что-то такое химерное в Человеке
трех ипостасей: «родил, возлюбил и спас».
 
 
Двинемся в путь. Собирай-ка пастушью сумку.
Страх невесом, пытка призрачна, голод чужд.
Тени сошли, разбрелись по углам рисунком.
Я и не ведаю, брат ты мне или муж.
Сядем в трамвай, колокольчиком звякнем между
Груш переспелых, малиновок и молитв.
Яблоко мысли висит на крюке надежды
И временами, как старый фантом, болит.
 

В детской

 
…Но в детской так пугающе темно
И смотрят петухи из плексиглаза
На тех, кому едва ли суждено
Пустить сквозь время счастья метастазы.
«Пустить малька в запруду – что за блажь:
Заблудится, помучается, сгинет».
Тебе – нести внушительный багаж,
Лишь изредка запутываясь в тине
Дешевой потребительской тоски.
 
 
Расплющит ливень лилии и маки.
«Вот это мама гладит завитки
Мне нерождённой, гляньте, задаваки!»
…и ты, конечно, всех переживешь,
Воскликнувшая трижды «Аве, Сартр!»
И упадешь не в небо и не в тартар
и точно не в джеромовскую рожь.
 

16

"…ночной пирог несет сочельник

над головою"

Иосиф Бродский

 
Ты родился, младенец. Осанна.
Гули, гули.
Это мама и папа, похожие на нули.
Это ясли с барашком и смирна от мудреца.
Улыбаешься, весь в Отца.
 
 
Вот тебе хохоряшки: водица, огонь и дым.
Нынче, кстати, так модно – отчаливать молодым.
А ещё тебе – сказка о том, как товарищ-друг
Оказался вдруг…
 
 
Мне бы как-то тихонько… Тихонько тебя узреть.
И не нужно чтоб плакали стены, сверкала медь —
Опрокинь со стола остывающий кофе-чай,
Хлопни форточкой невзначай.
 
 
По сравнению с пластиком вечность твоя длинней,
Конкурентоспособней. Посмотрим на сад камней?
Открываю секреты: сочельник умял пирог,
В этот раз не донёс. Не смог.
 
 
Если все упадёт… нет.
Когда это все падёт,
Ты побудешь атлантом, а я отыщу нам грот.
Если это сгорит… нет.
Когда это все сгорит,
Мы с тобой наиграем ритм,
 
 
Станем выть малодушно, полаивать на луну…
Ты воскреснешь, младенец. Эпоха пойдёт ко дну.
Обессилев, отступишь. Закроешь безгубый рот.
 
 
Кали Юга звенит, звенит.
Караван идёт.
 

Сказка

 
Жил – был на свете маленький урод,
Он вырос и женился на уродке.
Она пекла гуся на новый год,
Он с aqua vita путал рюмку водки.
Они ходили в гости по утрам,
Как завещало тело Винни-пуха.
В прихожей оставляли разный хлам,
Обжегши пальцы, терли ими ухо.
Он выглядел как бог, не как урод,
В нестираной неглаженой рубахе.
Уродка ела сотый бутерброд,
Подергиваясь мысленно на плахе.
Они ушли не слышно для других
В хранилище использованных спичек.
Не нажили уродцев молодых,
Не факались под пенье райских птичек.
И время – безучастный хроникер —
Не подарило им путевку в вечность.
Коробка с прахом. Беленький забор.
Не веруют уроды в бесконечность.
Таких судьба не раз еще сведет
И бросит в продырявленную лодку.
 
 
Жил – был на свете маленький урод,
Он вырос и женился на уродке.
 

Дичка

 
Здравствуй, братец.
Ковыль – прошлогодний снег —
Застилает сухую землю.
Беспородная сука, замедлив бег,
Паровозу со страхом внемлет.
 
 
Я ступаю на гравий – пустой перрон,
Неприглядный, неровный, сельский.
Как большой неуклюжий индийский слон,
Оседаю на холод рельса.
 
 
Здесь мостилась дорожка из кирпича,
Здесь отцы поменялись дважды.
Твой носил апельсины.
Мой бурку снимал с плеча,
Нежно кутал меня, бумажную.
 
 
Ты мужал. Стул качался на потолке.
Я же дичкой цвела и блекла.
Нам, таким, пробираться бы налегке
Через заросли в божье пекло.
 
 
У меня будет раньше побег, полет —
Так полынь пустыри штурмует.
Я не жду больше света.
Покой придёт,
У мучителя попрошу я:
 
 
Береги мою дочку. Не уходи,
Будь добрее к тревогам детства:
Серебристые волны и шторм в груди
От меня ей даны в наследство.
 
 
Здравствуй, братец. Я вижу: приходит мать,
То ли наша, твоя… то ли я —
не чую —
В стены отчего дома. Приходит, знать,
Для последнего поцелуя.
 
 
Как болеют чужими, скребутся в дверь,
Расскажу тебе, братец. А ты не верь.
Как коса запоет, дичку – песней да по яремной…
И, пролившись, дурная кровь напитает землю.
 

А хочется идти

 
Любить тебя, как самое себя,
Спасать тебя от самого себя,
В теории, никто и не обязан.
Плеяды лиц, бледнея, но не сразу,
летят, по Альмодовару любя.
Зеленым грибом сотню дней подряд
Взрывается речпортовский снаряд
И воет истеричка-мандолина.
Ни слова не проскальзывает мимо.
Но это, разумей, на первый взгляд.
Непостижимо хочется с ума
Сойти, но растворяется зима.
У всякого есть свойство – забываться.
Как будто ряд успешных операций
Проводят не врачи, но жизнь сама.
Когда схоронят тело и уйдут,
В заброшенном и маленьком саду
Не шелохнется трепетная птица.
И ничего на свете не случится.
Как если бы пастух дудел в дуду,
Но замечтался вдруг о горстке слив
И временем исполненный мотив
Забыл и на ходу придумал новый.
Мы слышали, в начале было слово.
Но здесь нет слов, и бог нетороплив.
Торопятся лишь пташки по весне
Настроить гнёзд на каменной стене,
Чтоб возродился старый элеватор.
Как жаль, что мне и небо – не куратор,
Как пусто от того, что хода нет.
А хочется идти к себе домой,
Благодарить дорогу, милый мой,
За все, что было с нами и не с нами,
И крепко землю чувствовать ногами
В десятке сантиметров над землей.
 

Пташка

 
Что ты там говоришь про устройство мира:
Каждый пятый – предатель, второй – дурак?
Только мы и счастливые.
Тьма квартиры,
Разрастаясь, грызет чердак.
Не рассказывай сказок чумным и хворым
Про хрустальные замки и кирпичи,
Что не крошатся. Нить оборвется скоро,
Так что лучше молчи.
А придет к тебе девочка – дай ей место
Где-то рядом, у скипетра и плаща.
Пусть несет тебе яйца, глядит с насеста
Не мигая и не ропща.
Вот и чахлая ветка на спил готова.
Подноси зажигалку. Да будет дым
И немного огня. Если колет слово,
Стало быть, мы еще сидим
В душной комнате, где почернели двери
И раздолбанной скважиной съели ключ.
По ночам неврастеник не спит и верит
В то, что дом, как лукум, тягуч.
 
 
Улетай, моя пташка, к чертям собачьим
На кулички, на Одиновы рога.
Стало быть, не простимся теперь иначе.
Стало быть, наживай врага.
Будет бабочка пыльная на булавке —
Детский лекарь, отживший свое трофей —
Провожать самокаты и катафалки,
Глядя с пластиковых ветвей.
Под чужое стекло не пролезть насильно
И не втиснуться в рамки чужих орбит.
Если ты нездоров, но грешишь на климат,
Это явно у нас болит,
А не где-то еще: «вон у тех», «у бабы»,
Что швыряет младенца и по мосту
Убегает. Лети за кордон, на шабаш,
Расшибаясь о пустоту.
Что мне этот особенный майский вечер,
Уходящий то в синьку, то в синеву.
Мы шептали молитвы, но слово лечит,
Если ты присягнул ему
На любовь без условий, тепло и верность
Без откатов, формальностей и бумаг.
 
 
Дверь тихонько откроется, ключ нетленный
Мне положит в ладони кудрявый маг:
Этот мальчик бескрылый принес письмо мне
(адресант не указан), а с ним – айву.
 
 
И пока я кусаю, вскрываю, помню,
Стало быть, я еще живу.