Читать книгу "Поцелуй со вкусом пепла"

Глава 4

Анька ушла рано, ещё до восьми, оставив на столе записку придавленную кружкой: «Кофе в турке, хлеб в хлебнице, Мурку покорми в десять. Не лежи целый день». И чуть ниже, другим почерком, торопливее: «Позвони если что. Просто так тоже можно».

Я прочитала записку дважды, потом сложила вчетверо и убрала в карман пижамы – зачем, сама не поняла. Просто не хотелось оставлять её лежать.

Мурка явилась на кухню раньше положенного, уселась напротив и вперилась в меня немигающим жёлтым взглядом с таким видом, будто давно обо всём догадывалась и осуждала молча. Я насыпала ей корм, выпила кофе стоя, глядя в окно на двор, где июнь с раннего утра уже вовсю занимался своим делом: прогревал асфальт, раскачивал тополя, выгонял на лавочки старушек с вязанием.

Планшет лежал в сумке нетронутым третий день. Я покосилась на него, потом на записку в кармане, потом снова в окно.

Дедлайн по детской книге висел с пятницы. Издательство деликатно молчало, но я знала: молчать долго они не станут.

Я умылась, оделась, закинула планшет в сумку и вышла.

Парк начинался в десяти минутах ходьбы от Анькиного дома – небольшой, с прудом, утками и старыми липами, дававшими такую густую тень, что даже в самый разгар июньского зноя под ними было почти прохладно. Я нашла скамейку у воды, в стороне от дорожки, поставила сумку рядом и некоторое время просто сидела, привыкая к тому, что вокруг есть мир.

Мир был и вёл себя совершенно бессовестно.

Утки деловито курсировали вдоль берега, изредка ныряя и выныривая с таким самодовольным видом, словно им было известно что-то, недоступное остальным. Где-то за деревьями верещал ребёнок – не плакал, а именно верещал, от избытка чего-то, что переполняло его и не помещалось внутри. Две девчонки лет пятнадцати устроились на клетчатом пледе на поляне наискосок, развернули бумажные пакеты с бургерами и теперь ели, хохоча над чем-то в телефоне, откидываясь назад на руки и запрокидывая головы к небу.

Я смотрела на них дольше, чем следовало, потом достала планшет. Рука взяла стилус привычно, без усилий – тело помнило то, что голова с трудом удерживала последние дни. Иллюстрация была почти готова, оставался фон и несколько деталей: детская книга про утят, которые потерялись и искали маму. Я усмехнулась про себя – надо же, именно про это. Открыла файл, поднесла стилус к экрану и начала.

Поначалу не шло. Линии выходили деревянными, цвет ложился не туда. Я переделывала, стирала, снова тянула линию и понемногу, почти незаметно, что-то стало происходить. Рука размялась, нашла ритм. Я перестала думать о том, что делаю, и просто делала и в этом забытом ощущении было что-то такое тихое и почти невыносимо хорошее, что я не сразу поняла, почему щиплет глаза.

Утки плыли перед глазами – живые и нарисованные одновременно.

Время от времени я поднимала взгляд от планшета и смотрела на воду, на свет, дробившийся в ней мелкой рябью, на старика с газетой на соседней скамейке, читавшего с таким сосредоточенным видом, будто в этой газете были ответы на все вопросы. На девчонок с бургерами, одна из которых что-то громко рассказывала, широко размахивая руками, а вторая слушала, подперев кулаком щеку.

И тут, некстати и неотвратимо, накатило.

Мы вот так же сидели однажды – три года назад, в Питере, в каком-то парке у Фонтанки. Костя купил мне кофе в бумажном стакане, себе взял какой-то пирог, который оказался с капустой, хотя он был уверен, что с мясом, и смотрел на него с таким искренним возмущением, что я хохотала до слёз. Он в итоге съел всё равно, ворча вполголоса что-то про «обман потребителей», и я смеялась ещё долго потом, уже на набережной, и он тоже смеялся, хотя делал вид, что обижен.

Я опустила стилус. Посмотрела на планшет, на недорисованного утёнка, тянувшегося к маме, и подумала о том, что тот человек с пирогом существовал. Анька права – существовал и от этого не легче. Может, даже наоборот.

Где-то за спиной хрустнула ветка.

Я не обернулась сразу – мало ли кто ходит в парке, обернулась на голос...

– Так и знал, что найду тебя здесь.

Костя стоял в нескольких шагах, держа руки в карманах, и смотрел на меня с той самой улыбкой, которую я знала наизусть – чуть виноватой, чуть осторожной, с лучиками у глаз. Он был в льняной рубашке, которую я любила – серо-голубой, немного мятой, он никогда не умел её гладить как следует.

Я не ответила ничего. Просто смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри сжалось и застыло, ожидая чего-то, не зная чего.

– Можно? – он кивнул на скамейку рядом.

Я помолчала секунду, потом кивнула.

Он сел. Не близко, оставив между нами пространство, и это расстояние почему-то было почти физически ощутимым, как будто воздух между нами стал плотнее. Костя смотрел на пруд и молчал. Я тоже молчала, держа планшет на коленях и не глядя в его сторону.

Так прошло минуты три, наверное, или пять. Я не считала.

– Я не буду оправдываться, – произнёс он наконец. Голос был тихим, без интонации просьбы, без заготовленных слов. – Нет оправданий. Я это понимаю.

Я не ответила.

– Но я не могу тебя отпустить, Наташ. – Он говорил медленно, будто нащупывая каждое слово прежде, чем произнести. – Не смогу без тебя...

Утка на пруду крякнула коротко и деловито, и это было так неуместно, что я почти засмеялась.

– Я буду бороться за нас, – добавил он вполголоса, не поворачиваясь ко мне. – Если ты позволишь. Если нет буду ждать, пока позволишь.

Долгое молчание.

Я смотрела на утёнка на экране планшета – маленького, потерянного, тянущегося к кому-то, кого пока не было в кадре, – и думала о том, что надо бы ответить что-нибудь умное, взвешенное, то, что говорят люди, когда держат себя в руках.

– Я скучаю по тебе, – сказала я вместо этого, и голос предательски сел на последнем слове. – Вот прямо сейчас, пока ты сидишь рядом… скучаю. Это же глупость, да?

Костя наконец повернулся ко мне и смотрел молча, не перебивая.

– Мне плохо, – продолжала я, глядя на воду. – Не так, как вчера, уже немного по-другому. Но всё равно плохо. И я не знаю, что с этим делать, и не знаю, можно ли вообще... – Я запнулась, подбирая слово, и не нашла его. – Просто очень больно, Костя. Всё ещё слишком больно. Я не могу сейчас думать дальше этой боли.

– Я знаю. Это я сделал. – Пауза. – Прости.

Я кивнула, не в знак прощения, просто кивнула, потому что слышала.

Девчонки на пледе собрали пакеты, встали, отряхнулись и пошли куда-то, смеясь и перебивая друг друга. Старик перевернул страницу газеты. Утки продолжали своё бессмысленное и очень важное плавание вдоль берега.

Костя поднялся. Я не смотрела на него – смотрела прямо перед собой, чувствуя, как он стоит рядом, не уходя ещё несколько секунд.

– Я подожду, – сказал он наконец. – Сколько нужно.

Когда его шаги стихли, я опустила взгляд на планшет. Утёнок всё так же тянулся к кому-то за краем экрана, и я долго сидела, держа стилус в руке, не в силах провести ни одной линии. Я сохранила файл, убрала планшет в сумку и ещё долго сидела, слушая, как шумит парк, как смеются дети, как переговариваются утки, как живёт вокруг всё то, чему нет никакого дела до белой пустоты на экране и до того, что я пока не знаю, чем её заполнить.

Глава 5

Аня была уже дома, когда я вернулась с прогулки. Она сидела на подоконнике с телефоном, болтая ногами в воздухе, и когда я вошла, подняла взгляд и тут же прищурилась. Так она смотрела всегда, когда что-то замечала и решала пока придержать при себе. Прищур длился ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: заметила, запомнила, вернётся.

– Есть хочешь? – осведомилась она, спрыгнув с подоконника.

– Наверное.

– Тогда иди мой руки.

Готовить с Анькой означало одно и то же с первого курса: она командует, я выполняю, и в этом простом негласном договоре было что-то такое надёжное, почти детское, что я не сопротивлялась. Через десять минут я стояла у раковины и чистила картошку, Аня орудовала ножом над разделочной доской, на плите грелась сковородка, и кухня постепенно наполнялась запахом масла, тёплого дерева и чего-то домашнего, что не требует объяснений.

Потом подруга не оборачиваясь, заметила:

– Ты сегодня ещё задумчивее, чем вчера. А вчера ты была задумчивее некуда. Это уже математика, Наташ.

Я почистила ещё одну картошку, опустила в кастрюлю.

– Костя приходил, – сказала я.

Анька обернулась сразу, бросив нож.

– В парк. Нашёл меня там. – Я пожала плечом, продолжая смотреть на картошку в руках. – Сказал, что любит, что не отпустит и что будет ждать сколько нужно.

Анька разглядывала меня несколько секунд молча, затем произнесла:

– Ты хочешь об этом поговорить?

– Наверное, да, – сказала я наконец.

Анька вытерла руки полотенцем, убрала сковородку на которой жарилось мясо на малый огонь и села к столу, подперев щёку кулаком. Я тоже вытерла руки, взяла табурет напротив и некоторое время смотрела в столешницу, не зная, с чего начать, понимая, что начало всё равно будет одно.

– Покажи, – сказала Анька тихо. Не спросила – сказала, и я поняла, что она имеет в виду.

Я потянулась за телефоном, нашла то сообщение с незнакомого номера и протянула ей. Анька смотрела молча, без звука, держа телефон двумя руками, и лицо у неё было такое, что я отвела взгляд. Смотреть, как кто-то другой смотрит на это, было почти невыносимо – как видеть своё отражение в чужих глазах.

– Год назад, сказал, – произнесла я, глядя в окно, где за стеклом медленно синел вечер. – Какое-то помутнение, сам не понимает как. И это ничего не значило.

– Ты веришь?

– Не знаю. – Это была правда, неудобная и простая. – Не знаю сейчас, чему верить вообще.

Анька покрутила телефон в руках, задумчиво разглядывая незнакомый номер. Потом произнесла, будто размышляя вслух, медленно, нащупывая мысль по ходу:

– Вот что мне странно. Если это было год назад, зачем отправлять тебе сейчас? Что изменилось? Кто это снимал и зачем держал у себя целый год?

Я смотрела на неё. Этот вопрос жил где-то на краю сознания с самого начала, но всякий раз что-то уводило его в сторону – боль, усталость, очередная волна того, от чего невозможно было спрятаться. Я не додумывала его до конца ни разу.

– Может, – продолжала Анька, не торопясь, – они расстались тогда. По-настоящему расстались. А потом выяснилось, что она беременна. Он не знал, она ничего не сказала – обиделась, или решила справляться сама, не знаю. Но прошло время, и что-то изменилось. Ребёнку понадобился отец и она написала снова.

– Это всё догадки, – сказала я.

– Конечно, – согласилась Анька без тени смущения. – Но ты хоть писала по этому номеру? Спрашивала, кто это?

– Нет, – сказала я. – Зачем.

– Я бы написала, – небрежно бросила она. – Просто из любопытства. Мне бы не терпелось.

Я посмотрела на неё. Потом на телефон, лежавший между нами на столе. Затем взяла его, открыла то самое сообщение, нажала ответить и напечатала два слова: «Кто вы?»

Отправила. Положила телефон, встала и снова взялась за картошку – просто чтобы руки были заняты, просто чтобы не сидеть и не смотреть на экран. Анька вернулась к луку. Нож застучал по доске, вода тихо журчала из крана, и эти звуки были такими обычными, такими не соответствующими тому, что могло произойти в следующую минуту, что я почти успокоилась.

Телефон завибрировал.

Я вытерла руки, взяла его, и прочитала, и перечитала, и ещё раз, потому что написанное не укладывалось с первого раза.

«Муж Ольги. Любовницы вашего мужа. Если удобно могу позвонить».

Анька оторвалась от разделочной доски, посмотрела на моё лицо и тихо спросила:

– Что там?

Я прочитала вслух. Голос не дрогнул, и я сама удивилась.

Тишина была такой плотной, что в ней, казалось, можно было стоять, как в воде. Потом Анька медленно опустила нож и обернулась, и лицо у неё было такое, что я поняла: она не удивлена. Она выглядела как человек, у которого самое плохое предположение только что получило имя.

– Пиши «звоните», – сказала она негромко.

Написала и телефон зазвонил почти сразу – он явно ждал. Я нажала ответить и поднесла трубку к уху, прислонившись спиной к холодильнику.

– Здравствуйте. Меня зовут Олег. Простите, что вот так. Я понимаю, что это... не лучший способ узнать подобное.

– Здравствуйте, – сказала я, и собственный голос прозвучал для меня откуда-то издалека – слишком ровный, слишком вежливый для того, что начинало происходить у меня внутри.

Олег говорил медленно, не торопясь, тщательно выстраивая каждую фразу, словно нёс что-то хрупкое и боялся расплескать. Год назад он узнал. Ольга обещала, что больше не повторится. Он поверил – решил поверить, потому что было что-то, ради чего хотелось верить. Они попробовали дальше и у них было почти всё хорошо… а неделю назад она оставила телефон на тумбочке, экран загорелся от сообщения, и он увидел раньше, чем успел отвернуться.

Она писала Косте. Просила о встрече.

– И что Костя? – спросила я.

Олег помолчал. Секунду, не больше, но я успела прожить в этой секунде что-то мучительно долгое.

– Мне бы очень хотелось сказать вам, что он отказал ей, – произнёс он наконец. – Или что не ответил, но это было бы неправдой. Он согласился на встречу. После этого я решил, что вы тоже должны знать.

В ушах тонко и нарастающе зазвенело, как бывает, когда вдруг понимаешь что-то, что уже не получится не понять.

– Спасибо, – сказала я. Слово вышло само, без усилий – маленькое и странно уместное в этой беседе двух людей, которых объединяло теперь только чужое предательство. – Спасибо, что сказали.

– Мне жаль, – пробормотал он. – Правда.

Я отключилась.

Глава 6

Молчание длилось долго. Аня не торопила, помешивала мясо в сковородке, изредка поглядывая в мою сторону.

Картошка в кастрюле негромко побулькивала. Пар поднимался к потолку и оседал на стекле вытяжки мелкими каплями. Мурка сидела в дверях кухни и вперилась в нас жёлтым немигающим взглядом, явно убеждённая, что именно она здесь главная и всё происходящее с её разрешения.

– Знаешь, чего я не понимаю, – произнесла я наконец, глядя в стол, – как этот Олег вообще мог с ней жить? После того как узнал год назад. Каждый день рядом, за одним столом, в одной постели и нести это в себе. – Я покачала головой, не находя продолжения.

Анька помолчала, не отрываясь от сковородки.

– Может, любил, – сказала она негромко. – Когда любишь много чего можешь вытерпеть. Больше, чем думаешь.

– Наверное, – согласилась я без убеждённости.

– А вообще он странный…я думала это прислала сама девица, а тут её муж, – с каким-то неосознанным презрением проговорила подруга.

– Да… выглядит всё это слабостью что ли, как отчаянный шаг человека, который всё еще хочет удержать, то что держать не стоит… – протянула я и снова замолчала.

За окном тем временем синел вечер, во дворе перекликались последние дети, не желавшие уходить домой, и этот звук был таким летним, таким бессовестно обычным, что я почти завидовала им.

– Значит я права и Олег всё еще ее любит, – проговорила Анька.

– Может это не любовь, а привычка? Страх перемен? Болезненная привязанность?

– Возможно, – не стала спорить подруга.

– Я так бы не смогла, сейчас Костя для меня... осквернён, – произнесла я тихо, пробуя слово на вкус и понимая, что оно единственно точное, что другого нет. – Вот как представлю его руки, его губы, всё, что казалось только моим и другая женщина. Меня мутит. Прямо физически, Анька. До тошноты.

Анька обернулась на этот раз полностью, посмотрела на меня долго и серьёзно, без единого лишнего слова.

– Я рада, что ты это чувствуешь, – сказала она наконец. – Правда рада.

– А Олег... – Я снова покачала головой. – Не знаю. Может, он устроен иначе. Может, и правда так сильно любит её, что готов был закрыть глаза и поверить. Я не берусь судить.

– Я бы тоже не смогла, – пробормотала Анька, отворачиваясь к плите. – Вот честно не смогла бы. Но вам с Костей надо всё же поговорить, реш…

– Знаю, но пока не могу, – перебила я подругу, – не услышу. Мне так больно, так плохо, что сейчас меня переполняет такая злость и обида… мне хочется кричать, наброситься на него, сделать так, чтобы ему стало ещё больнее… Ань.

– Тогда пока не стоит с ним встречаться, – согласилась Анька, задумчиво проговорив, – я конечно помогу тебе спрятать труп, но ты знаешь, жутко боюсь крови, а без этого никак не обойтись.

Она снова помешала мясо, попробовала на соль, нахмурилась, потянулась за солонкой и вдруг, без всякого перехода, тем лёгким и слегка безответственным тоном, который у неё всегда предшествовал чему-нибудь неожиданному, воскликнула:

– Слушай. Нам надо развеяться.

Я подняла взгляд.

– Давай куда-нибудь слетаем, – объявила она, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном – выйти за хлебом, например, или зайти в аптеку. – Я сто лет нигде не была. Уже забыла, как выглядит мир за пределами этого двора.

– Аня, – сказала я, – я тебя звала в Таиланд. В Турцию. Два раза. Ты оба раза отказалась.

– Так то Таиланд! – возмутилась она с таким искренним негодованием, будто я предложила ей что-то совсем неприличное. – Лететь семь часов, чтобы жариться на солнце и есть острое три раза в день. Нет. Я хочу погулять. Пешком, по городу, с кофе, чтобы было интересно, а не просто жарко. – Она замолчала на секунду, и я увидела, как в глазах у неё что-то загорелось. – Слушай, а поехали в Калининград!

– В Калининград, – повторила я.

– В Калининград! – подтвердила она с нарастающим воодушевлением, уже потянувшись за телефоном. – Там Балтика, там брусчатка и старые кирхи, и краб в ресторанах, и вообще – это почти Европа, только без очереди за визой. Я сейчас куплю нам билеты. Ближайший рейс. Решено.

– Сейчас ты помешаешь мясо, – заметила я, – иначе сгорит.

Анька охнула, метнулась к сковородке, поспешно начала мешать.

– Помешала, – доложила она через несколько секунд. – Но билеты всё равно куплю.

– А Мурка? – осведомилась я невинным тоном. – Твоя мама на даче, ты же её туда не повезёшь.

– Да… не повезу, потому что эта особа немедленно начинает душить маминых воробьёв, гоняет соседских кошек и собак, возвращается в колтунах и ранах непонятного происхождения и ещё месяц после этого устраивает в квартире погромы, пытаясь через окно поймать голубя.

Мурка, словно почуяв, что речь зашла о ней, встала, потянулась всем телом с мурлыкающим звуком, деловито прошла к миске и уткнулась в неё носом.

– Ха…– победно воскликнула Анька, листая что-то в телефоне. – Тамара Витальевна, присмотрит. Они с Муркой друг в друге души не чают. Соседка только рада будет.

– Соседке восемьдесят два года, – напомнила я.

– Восемьдесят два года бодрости и энергии, – парировала Анька. – Она Мурку на руках носит. Всё, не мешай. – Короткая пауза, в которой слышалось только её сосредоточенное дыхание и тихое поскрипывание пальца по экрану. – Есть рейс. Сегодня в ноль сорок. – Она вскинула голову. – Вылетаем ночью, утром уже там. Спонтанные поездки самые лучшие, я всегда это говорила.

– Ну да, – сказала я, и что-то во мне потеплело само собой, незаметно, будто кто-то тихонько повернул кран. – Я помню нашу последнюю спонтанную вылазку в Москву. Кажется, ты там чуть замуж не вышла.

Анька прыснула, не сдержавшись, и прикрыв рот ладонью.

– Георгий, – произнесла она с чувством, – был чудесным мужчиной.

– Я бы сказала чудны́м, – уточнила я.

– Угу, воооот с такими тараканами в голове, – добавила она и показала руками примерный масштаб тараканов.

Мы прыснули обе одновременно. Я смеялась и не могла остановиться, и Анька хохотала, уронив телефон на диван, и мы обе вспоминали Георгия – его грандиозные планы, непрактичный романтизм, его искреннюю убеждённость, что жениться нужно непременно на третий день знакомства, пока, как он выражался, «вибрации совпадают».

– Вибрации, – выговорила Анька сквозь смех, – это было сильно.

– «Аня, я чувствую, что мы родственные души», – процитировала я, и это снова нас накрыло.

Смех утих сам собой, постепенно, оставив после себя что-то тёплое и чуть щемящее. Я сидела, чувствуя, как расслабились плечи – только сейчас заметила, что держала их поднятыми, почти к ушам, всё это время.

Анька вернулась к плите, попробовала ужин, одобрительно кивнула.

– Ещё минут десять, – сообщила она. – Иди пока собирай сумку. Только лёгкое: свитер, джинсы, дождевик. Балтика она такая, с характером.

Я смотрела на неё и думала о том, как мне хорошо здесь, в этой тесной кухне, пропитанной запахом ужина и кошки и старых книг из комнаты, с этим человеком, который покупает билеты на ночной рейс не спрашивая, хочешь ли ты лететь, просто зная, что надо.