Текст книги "Новый Орлеан"
![](/books_files/covers/thumbs_240/novyy-orlean-8430.jpg)
Автор книги: Клейтон Мэтьюз
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 3
Лина Маршалл нашла Французский квартал совершенно обворожительным. Эти экзотические ароматы: горьковатый дымок жарящихся кофейных зерен, густой сладковатый запах солода, нежные душистые волны из парфюмерных магазинов, цветущих магнолий и жасмина. А старые здания с балконами, украшенными решетками с причудливым чугунным орнаментом, ее просто очаровали. Но самое большое впечатление на нее произвела многоликая толпа, людей, которая переполняла квартал через край. Почтенные пары в деловых костюмах и неброских платьях, туристы с болтающимися на шее фотоаппаратами, словно заменяющими им удостоверения личности, бородатые хиппи в сандалиях на босу ногу: похоже, здесь собрались все племена и сословия. И тем не менее не было той суеты и спешки, к которым привыкли в северных городах. Все вокруг казались такими безмятежными. Даже туристы вроде бы смиряли обычную прыть.
А один раз, к превеликому удовольствию Лины Маршалл, они встретили древнего негра, катившего скрипучую тележку и распевавшего жалостным голосом: «Еже-е-еви-и-ика!».
Лина стиснула руку Брета.
– А я думала, такое бывает только в старых фильмах про Юг до Гражданской войны…
– Сейчас торговцы с тележками редкость. Осталось их совсем мало. Иногда мне приходит в голову, что их содержит Торговая палата как аттракцион для туристов. Ведь на их доходы не проживешь. Да что говорить, Французский квартал за последние несколько лет вообще здорово изменился. – Лицо его помрачнело. – Гибнет на глазах…
– Как так?
– Возьмем, к примеру, Бербон-стрит. Теперь полное обнажение в стрип-клубах, голенькие девочки – « все это уже вне закона. Полиция нравов душит и давит с 1962 года. Тогда окружной прокурор прикрыл большинство стрип-клубов, с тех пор они так и не оправились. Сейчас Бербон-стрит похожа на Кониайленд в Нью-Йорке – дешевая подделка. Да, раньше на Бербон-стрит могли и помять в давке, но ты знал, на что идешь… Игра стоила свеч. А теперь все кончено. Даже джазовые залы и те исчезают. Нет, Ал Херт, скажем, или Пит Фонтэн свои заведения еще не закрыли. Музыка там роскошная, но кто знает, долго ли они продержатся? У одного моего знакомого, Пита Делакруа, тоже есть музыкальный клуб, „Убежище джаза“ называется. Возьму тебя туда как-нибудь.
Если он еще существует. В последний раз, когда я говорил с Питом, он пожаловался, что в любую минуту может быть вынужден закрыться.
Лина, повиснув на руке Брета, беззаботно и радостно семенила по асфальту и почти не прислушивалась к его причитаниям. Ей было вполне достаточно того, что она могла наслаждаться незнакомыми звуками, цветами и запахами. Сетования Брета по поводу упадка Бербон-стрит она находила просто неуместными. Здоровенный профессиональный футболист, спортсмен до мозга костей – и на тебе! Жалуется на то, что все меньше становится мест, где можно послушать старинный джаз, настоящий новоорлеанский джаз! Может, вставить этакий пассаж в статью? Но поверят ли в эго читатели и, что еще более важно, редактор? На этот счет у Лины были большие сомнения.
Она-то, конечно, чем дальше, тем глубже понимала, что Брег Клоусон не просто спортсмен, а гораздо больше. Да, он был прирожденным футболистом, выдающимся при этом, а уж она-то навидалась, со спортом связана почти вся ее жизнь. Она была единственным ребенком футбольного тренера.
Потому и стала спортивной журналисткой. И кому еще понять, что под горой мышц в Брете таились тонкая впечатлительная душа, живой ум и недюжинное чувство юмора.
Покинув стадион, они выпили по паре рюмок, а потом она уговорила Брета отвести ее к Антуану, где он заказал им по дюжине устриц. Их подали прямо в раскрытых буроватых раковинах. Угнездившиеся на светлом перламутре створок моллюски казались сероватыми. («А жемчужины когда-нибудь находят?» – «Слыхать об этом я слыхал, но сам ни разу не находил».) За ужином и после они говорили практически обо всем: книги, живопись, музыка, кино. И на удивление мало о футболе. Но несмотря на это, в Брете не было даже намека на слабинку. В нем ощущалось могучее мужское начало, что Лину возбуждало невероятно.
К двадцати шести годам Лина еще не побывала замужем, да и не любила никого по-настоящему. Она пережила пару юношеских романов. Что-то было и позже. Но ни один из них не был подлинно глубоким. Натура у нее была чувственная, но каждый раз, когда она встречала мужчину, к которому ее тянуло, в Лине пробуждалась непонятная ершистость, что обычно и завершалось тем, что она его отвергала.
Она была достаточно проницательна, чтобы осознать, что причиной этому служат два фактора.
Во-первых, в детстве она была исключительно непривлекательна: очки с толстенными линзами, прыщи, скобки на зубах ей пришлось носить гораздо дольше обычного срока; к тому же ей была свойственна огорчительная склонность к полноте. Во-вторых, ее отец хотел сына, парня, из которого он сотворил бы идеального нападающего; и даже после того как отец оправился от шока в связи с появлением на свет дочери, он порой, похоже, просто забывал на долгие времена, что она не мальчишка… Вместо кукол она играла мячами: футбольными, бейсбольными, баскетбольными… Футболисты, с которыми занимался ее отец, быстро привыкли к присутствию девчушки на тренировках. И у нее это вошло в привычку с восьми лет, после смерти матери. Она пропадала на тренировках до восемнадцати лет, когда вдруг произошло нежданное чудо. Очки она упрятала подальше, скобки сняли насовсем, а полнота куда-то исчезла. Лина стала пусть, может быть, и не красавицей, но, безусловно, очень хорошенькой и привлекательной девушкой. Однако, возможно, слишком поздно.
У нее хватило ума расстаться с отцом на время учебы в колледже. Но любовь к спорту уже въелась в ее плоть и кровь. Если не любовь, то по меньшей мере прочный и неизменный интерес. И потому было так естественно, когда она предложила свои услуги студенческой газете в качестве спортивного репортера. Ко всеобщему удивлению, получив это место, она проявила себя так успешно, что сразу же по окончании колледжа ее приняли на работу в спортивную редакцию крупной ежедневной газеты. Там она проработала четыре года, а в прошлом году ушла на вольные хлеба и стала писать для журналов, в чем немало преуспевала.
Но одна черта из далекой теперь юности в ней так и осталась. Она по-прежнему держала мужчин на расстоянии: носила одежду, которая ей не шла, была с ними резка и колюча, хотя и проклинала себя за то, что такая дура и вредина.
Поражало лишь то, что с Бретом ее ершистость никак не проявлялась. Рядом с ним она чувствовала себя женщиной до такой степени, что самой становилось противно.
Голос Брета прервал ее мысли:
– Ау, леди, вы куда пропали?
– Прости, Брет, задумалась…
– И о чем?
– О тебе. – Она тут же поторопилась смягчить прямоту своих слов:
– Мне ведь статью о тебе писать.
– А ты только по этой причине можешь обо мне думать? – Он завел ее в пустое парадное, лицо его вдруг стало серьезным, серые глаза искали ее взгляд. – Других нет?
– Нет, конечно! Какие еще у меня могут быть причины? – заносчиво ответила она.
И в тот же момент мысленно одернула себя: «Ну почему же ты не сказала ему, что думаешь о нем как о человеке, о мужчине, а не просто как о материале для журнальной статьи? Почему бы тебе хотя бы раз не открыть свою душу?»
– Ну, не знаю, просто надеялся…
Лицо Брета приблизилось к ней. Так близко, что она ощутила тепло дыхания, веявшее из его приоткрывшихся губ. Она поняла, что сейчас он ее поцелует. Прямо сейчас!
Но он с усилием перевел дыхание и сделал шаг назад, лицо его окаменело.
– Ладно, Лина, забудем.
Лина на самом деле томительно жаждала его поцелуя. И когда он отпрянул, ей почудилось, что она лишилась опоры, будто до этого находилась в его объятиях. Она покачнулась и чуть не упала: или ей так показалось?
Внезапно разозлившись и на него и да себя, Лина ринулась из подъезда, проговорив резким раздраженным голосом:
– А нам не пора на бал?
– Думаю, пора, – вяло подтвердил он, – если мы вообще пойдем…
– В каком смысле? Ты же обещал, Брет!
– Значит, пойдем. Я просто… – Он пожал плечами и повторил:
– Ладно, Лина, забудем.
– Мне надо заскочить в гостиницу на минутку.
Он вновь пожал плечами, и они направились к гостинице «Мезон де билль», где Лина снимала номер. Они шли рядом, не прикасаясь друг к другу и не произнося ни слова Настроение Брета переменилось столь резко, что Лина почувствовала себя лишней.
Впервые она видела его таким угрюмым, целиком погруженным в себя. Она понимала, что могла, что должна была вести себя в подъезде совсем по-другому.
Но все же…
Они оказались в небольшом жилом квартале: маленькие и старые домишки в викторианском стиле, двери некоторых распахнуты настежь – вечер выдался довольно теплым. С улицы можно было разглядеть блики светящихся телеэкранов. Ни крылечек, ни газонов перед домами, только кипарисовые аллеи ко входным дверям. Кое-где у дома сидели смуглолицые хозяева, покуривая в стоическом молчании и не обращая никакого внимания на прохожих.
Лина вдруг замерла и, дернув Брета за рукав, воскликнула:
– Ты только посмотри, Брет!
Сквозь решетку массивных чугунных ворот виднелся просторный двор, засаженный яркими цветами, на которые бросали тень смоковницы и пальмы.
До Лины донеслось журчание ниспадающих струй фонтана.
– Ну разве не прелесть, Брет!
– Прелесть, прелесть, – буркнул он и потянул Лину за руку.
Они свернули за угол.
– А вот это тоже прелесть, а?
Он кивком головы указал в проулок. Двое бродяг, обтрепанных как чучела, спали на земле бок о бок. На груди одного из них в такт с дыханием покачивалась пустая винная бутылка.
– Вот тебе твой прелестный Новый Орлеан. Изумительной красоты дворик, а в нескольких ярдах от него – два храпящих алкаша.
– Ого, мы вдруг стали такими социально озабоченными! – ласково протянула Лина. – А что, в других городах таких алкашей нет? В Нью-Йорке, в Бауэри по ночам бродяг – как селедок в бочке.
– Может, и так, – нехотя откликнулся он, – но в Новый Орлеан они набиваются тысячами. Погода приятная, тепло даже зимой, ночуй себе прямо на улице. Их здесь собирается столько, что полиция давно перестала их задерживать. Тюрьмы не вмещают.
– Послушать тебя, можно подумать, что ты этот город просто ненавидишь.
Брет удивленно моргнул.
– Ненавижу? Новый Орлеан? Да я его обожаю!
Родился и вырос меньше чем в пятидесяти милях от этого самого места. И город знаю как свои пять пальцев. Просто противно смотреть, как он превращается вот… вот в такое! И все!
– Брет, послушай, все меняется. И города тоже.
Я, например, родилась не в Нью-Йорке, но бывала там десятки раз, и люди, которые там живут всю свою жизнь, говорят, что город жутко изменился. То же самое говорят о Чикаго, Лос-Анджелесе, даже о Сан-Франциско. Все меняется, Брет. – Она сжала его ладонь. – Даже люди могут измениться.
Что заставило ее произнести эти последние слова? «Может, – мелькнуло у нее в голове, – я пытаюсь что-то ему внушить?»
– Ладно, ты права, Лина. Сам не знаю, что на меня вдруг нашло… – Лицо его прояснилось. – Пошли-ка лучше к Фейну на бал, повеселимся как следует!
Эстелл Эндоу, морща лоб и шевеля губами, в третий раз перечитывала дневник мужа с самого начала.
Она не подозревала о существовании других дневников, спрятанных в запертом чемоданчике под кроватью. Но даже если бы ей это было известно, она, прикованная к инвалидному креслу, достать бы их не смогла. А в этом дневнике Эндоу она кое-что прочитала:
«Для того, чтобы наш мир очистился, чтобы началась новая жизнь, многим придется умереть. Прежде всего тем, кто занимает высокие посты, кто правит нашими судьбами. Эти люди были избраны народом для служения народу. Однако они забывают о народе, как только приходят во власть. Они берут взятки, начинают пьянствовать, предаваться разврату с размалеванными девками. По телевизору они проповедуют ересь и бунт, говорят людям, что можно не повиноваться законам человеческим и Божьим.
Такие, как они, должны умереть!
Зло должно быть наказано.
Но их так много. Я должен быть осмотрителен.
Должен выбрать только наиглавнейших из них. Ведь я один, а их множество. И меня могут убить до того, как я успею исполнить свой долг. Но, как сказано в Библии, тот, кто стоит до конца, да спасен будет!»
Эстелл оторвалась от чтения. К чему перечитывать все это в третий раз? Какие еще могут быть сомнения… Ее Френ, ее заботливый нежный Френ собирается кого-то убить, какого-то сенатора США!
Охваченная невероятным волнением, она в отчаянии стиснула пухлые ладошки. Господи, что же ей делать, ну что делать?
Ей пришло в голову дождаться возвращения Френа и выложить ему, что она все знает, что она добралась до его дневника. А если он станет все отрицать?
Конечно, он так и сделает, придумает какую-нибудь небылицу. Он может даже – при этой мысли ее охватил озноб, но страшное предположение упорно не шло из головы, – он может даже убить ее! Нет, нет, Френ никуда не поднимет на нее руку! Это просто немыслимо!
Если она сообщит в полицию, его арестуют. Однако просто представить себе Френа в тюрьме для нее было невыносимо. К тому же если его упрячут в тюрьму, то что с ней-то станет? Она же не способна сама о себе позаботиться: будет чахнуть, чахнуть и погибнет!
Внезапно в голову ей пришло возможное решение. Она принялась лихорадочно листать дневник с самой первой страницы в поисках упоминания имени Френа или чего-либо другого, что могло бы раскрыть личность писавшего. Ничего, абсолютно ничегошеньки! Имя свое он не проставил ни в одном месте Записи сделаны, естественно, от руки, но полиция смогла бы связать их с Френом в том случае, если бы знала его имя и имела образец его почерка, что было маловероятно.
Значит, так она и поступи г: упакует дневник и отправит его в полицию по почте. Таким образом они узнают об угрозе жизни сенатору США и станут бдительно его охранять, так бдительно, что Френу и близко подойти не удастся.
Эстелл отыскала немного коричневой оберточной бумаги, обрывок бечевки и соорудила аккуратный пакет. Большими печатными буквами она написала на нем. «ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ, НОВЫЙ ОРЛЕАН, ЛУИЗИАНА». Без обратного адреса, само собой разумеется.
Подходящих весов у нее не было, но она на глазок прикинула возможную сумму почтовой пошлины. Наклеила на пакет все марки, какие только нашлись в доме Она была убеждена, что такому адресату, как полицейское управление, почта доставит пакет, даже если на нем и не будет хватать марок.
Покончив с этим, – она выехала на балкон и позвонила в колокольчик, который Френ – ее милый предусмотрительный Френ – подвесил там специально для нее. В отсутствие Френа она при необходимости могла с его помощью вызвать снизу сына домохозяина.
Через пару минут послышался стук в дверь. Эстелл откликнулась:
– Заходи, Донни!
Донни Парке был неуклюжим прыщавым юнцом лет шестнадцати. Эстелл для себя решила, что он туповат, но для несложных поручений вполне пригоден. А это как раз то, что ей сейчас от него нужно.
Она протянула ему пакет.
– Опусти, пожалуйста, в ближайший почтовый ящик, детка. Хотя нет.
Погоди! Прогуляйся-ка лучше за несколько кварталов. – Она заставила себя лукаво хихикнуть. – Я тут задумала одну шутку, понял?
Ничего такого плохого, вовсе нет, просто пакет нужно отправить откуда угодно, только не из Французского квартала. Сможешь?
– Будьте уверены, миссис Эндоу. – Донни взял пакет и направился к двери.
– Подожди! – Эстелл порылась в сумочке и вынула скомканный доллар. – Вот тебе за труды.
– Вот это да Спасибочки, миссис Эндоу!
Дождавшись, когда за парнишкой закрылась дверь, Эстелл покатила на кухню. Френ запрещал держать в доме спиртное, но где-то в кухонном шкафу должно было оставаться немного хереса, припасенного для кулинарных нужд Бог свидетель, ей же просто необходимо глотнуть хоть чего-нибудь, после того как она узнала про весь этот кошмар!
Глава 4
Садовый район назывался так потому, что до Гражданской войны там были разбиты огороды. Десятилетия с 1830 по 1860 год в Новом Орлеане стали периодом процветания, и многие из быстро обогатившихся начали строить дома в Садовом районе.
Даже с учетом того, что их возводили рабы, они были непомерно дорогими для своего времени.
Садовый район оставался, вероятно, последним оплотом довоенной аристократии. Дома на участках гигантских размеров почти все были сооружены в стиле неоклассицизма, с греческими портиками на фасаде – по одному на каждый этаж. Чаще всего они были двухэтажными; большинство из них насчитывало как минимум тридцать огромных комнат, с высоченными потолками (во многих случаях высотой восемнадцать футов), с окнами от пола до потолка (их делали такими в поисках спасения от влажной, как в бане, жары новоорлеанского лета).
Случаи, когда один из таких древних домов сносился под новое строительство, были редчайшим исключением.
Кто-то однажды сказал, что эти довоенные особняки похожи на загримированные трупы. Содержание их обходится чрезвычайно дорого, требует огромного штата прислуги: живущие в них люди должны – обязаны! – быть богатыми. И все же Садовый район до сих пор любят и заботливо за ним ухаживают, он представляет собой самый престижный и фешенебельный жилой район Нового Орлеана, где все дышит напоминанием об изысканной роскошной жизни, которую вели давние предки в самом автократическом обществе, которое когда-либо знал мир.
Френсис Эндоу был плохо знаком с историей Садового района. Стоя на тротуаре у резиденции Рексфорда Фейна и наблюдая за тем, как к нему на бал съезжается чуть ли не все высшее общество Нового Орлеана, никакого дыхания истории он не ощущал.
Этот бал был не единственным. В последние дни масленицы ночные балы происходят в самых разных частях города, и обыватели собираются возле наиболее изысканных домов, как кинофанаты в день премьеры, чтобы поглазеть на знаменитостей.
Большинство гостей прибыло в наемных лимузинах. Взору зевак предстали наряды как по последней моде, так и самые старинные. Поскольку в приглашениях выбор был оставлен на усмотрение гостей, только половина их была в маскарадных костюмах и масках.
Пожилая пара неподалеку от Эндоу заинтересованно обсуждала это обстоятельство.
– Говорят, Фейн нарочно пошел против традиций. Считает, что маскарады вышли из моды, поэтому разрешил гостям самим решать насчет костюмов.
– Рексфорд Фейн всю жизнь воротит нос от наших традиций: что угодно, лишь бы не как у людей.
– Ну, мистер Рексфорд Фейн может себе это позволить. Кто, по-твоему, с него спросит с таким-то положением?
Эндоу такие детали бала Фейна не интересовали.
Он покинул словоохотливую парочку, протискиваясь поближе к открытым воротам, где два охранника не без труда сдерживали толпу любопытствующих.
Ассортимент маскарадных костюмов отличался разнообразием, а те приглашенные, что предпочли обойтись без них, были одеты элегантно и стильно: мужчины по большей части в смокингах, дамы – в вечерних платьях. Несколько дам появились в современных брючных костюмах, и почти все женщины обилием драгоценностей, которыми они были увешаны, напоминали сверкающие люстры.
Эти гости для Эндоу интереса тоже не представляли. Его интересовал лишь один из них – сенатор США Мартин Сент-Клауд.
После девяти часов, когда поток гостей почти иссяк, Эндоу заволновался, что как-то пропустил его незамеченным.
Но ровно в девять тридцать подкатило такси, шофер выскочил и открыл заднюю дверцу, и сенатор Сент-Клауд явил себя взорам собравшихся. Он обернулся и протянул руку кому-то, остававшемуся внутри автомобиля.
Женщине, которой Мартин Сент-Клауд помог выбраться из такси, было около тридцати пяти; туалет и прическа, в которую были затейливо уложены ее длинные светлые волосы, поражали воображение.
Невысокая, ниже ста шестидесяти, она, взяв под руку долговязого сенатора, стала еще миниатюрнее.
Пока они шли к воротам, зеваки любовались этой очаровательной парой: высокий смуглый красавец сенатор с властной осанкой и его кроха жена, несущая свою чарующую красоту с царственной величественностью.
Ничего из этого Эндоу почти не заметил. Он сфокусировал взгляд, как объектив фотокамеры, на худощавом лице сенатора, стараясь как можно лучше запомнить его черты в отведенное ему столь короткое время.
Но когда пара исчезла из виду, он удовлетворенно отметил про себя, что теперь при следующей встрече узнает сенатора США Мартина Сент-Клауда с первого взгляда.
Дело сделано, и Эндоу направился прочь от особняка. Лишь сейчас он позволил себе подумать о жене сенатора, . Как может человек, имеющий такую обворожительную жену, мелькнуло у него в голове, путаться с другими бабами?
Шагая по дорожке к особняку Фейна, Мартин Сент-Клауд сказал:
– У старины Рекса сегодня, похоже, большой наплыв.
– Как всегда, – отвечала Ракель. – Кто же в Новом Орлеане посмеет не принять приглашение на бал Рексфорда Фейна?
– Ты, например. Ты ведь не хотела идти, – парировал Мартин, и в тоне его прозвучали нотки раздражения – отголоски их недавней ссоры.
– Ну, у меня-то есть уважительная причина. А что, если мы сегодня здесь встретим одну из твоих девиц? – медовым голосом пропела Ракель. – Только представь себе, как ей будет неловко… да и тебе тоже. Я ведь только пекусь о твоем благополучии, милый.
Господи, если бы она только знала! Мартин внутренне съежился, представив, что всего через считанные минуты они лицом к лицу столкнутся с Одри Фейн. А вслух произнес:
– Иногда, особенно в последнее время, я начинаю задумываться, насколько ты действительно заботишься о моем благополучии, Ракель. Из-за чего мы недавно, например, ссорились: подумаешь, прокачусь на платформе на параде Рекса! Боже мой, что тут такого, проще не бывает!
– Действительно, проще не бывает. И глупее! Ты в сенате почти заканчиваешь второй срок, Мартин.
Думаю, тебе пора прекратить выставлять себя напоказ, как какому-то киноактеру.
– В том-то весь и смысл, Ракель! Сама говоришь:
«Почти заканчиваешь второй срок». В этом году собираюсь переизбираться. И в тот самый момент, когда я перестану выставлять себя напоказ, мне как сенатору придет конец А ты разве не слышала? Политика нынче превратилась в шоу-бизнес.
– Возможно, поэтому я ее так и ненавижу, – тихим злым голосом проговорила Ракель. – Это всего одна из многих причин.
– Хорошо, хватит, твое мнение о политике мне прекрасно известно, бог – свидетель, уже наслышан, сколько можно! – огрызнулся Мартин и тут же прошипел сквозь стиснутые зубы; – Да улыбайся же… на нас смотрят.
Они шли через просторную веранду к широко распахнутым дверям, Рексфорд Фейн спешил им навстречу с протянутой рукой, его привлекательное аристократическое лицо сияло гостеприимной улыбкой. Льющийся из особняка свет создавал для него весьма выгодный фон.
И Ракель тоже улыбалась ослепительно. Здесь Мартин отдавал ей должное. Наедине с ним она как могла поносила тот образ жизни, на который он их обрек, но на людях скрывала все это за совершенно непроницаемым фасадом – всегда улыбающаяся, обаятельная, приветливая, всем довольная супруга преуспевающего политика. Она даже вступалась за него, особенно в жарких политических спорах, а Мартин прекрасно знал, как ей претят политические дискуссии любого рода.
Рукопожатие Рексфорда Фейна было крепким, говорил он с типичным для южанина акцентом.
– Клянусь Богом, Мартин, я думал, вы вообще не придете. – Он склонился поцеловать Ракель в щеку. – Все краше и краше с каждым днем, прелесть моя.
– Ты ведь знаешь нас, политиков, Рекс, – решил свести все к шутке Мартин. – Всегда опаздываем, чтобы превратить наше появление в грандиозное событие…
Рексфорд Фейн производил внушительное впечатление. Мартин знал, что ему уже шестьдесят, но на вид не дал бы и пятидесяти. Он оставался бодрым и сильным человеком, обладающим энергией и неутомимостью динамо-машины, острым умом и широкими знаниями. Познав нищету, он нажил огромное состояние. Сейчас, пользуясь своим богатством и влиянием в Новом Орлеане, он добивался еще большей власти. Рексфорд Фейн был самым могущественным в городе сторонником Мартина, источником значительной части средств на финансирование его предвыборной кампании; он откровенно признавался Мартину, что жаждет стать «творцом королей», то есть строил планы продвинуть Мартина в президенты.
Для Мартина не было секретом, что в делах Рексфорд Фейн отличается жестокой беспощадностью, но тем не менее он ему нравился. Порой лукавый внутренний голосок спрашивал его: а не проистекает ли эта приязнь из того факта, что Фейн оказывает ему щедрую поддержку и в один прекрасный день сделает из него президента Соединенных Штатов? И Мартин неизменно отвечал, как он надеялся, вполне искренне, что дело совсем не в этом.
Была, правда, у Фейна одна черта, от которой Мартина слегка коробило. Он прикидывался этаким аристократом-плантатором, джентльменом из сельской глубинки Юга, хотя Мартину было доподлинно известно, что Фейн родом из северного штата США Нью-Джерси. Фейн освоил протяжный медлительный говор и одевался, как плантатор. Вот и сейчас на нем были сапоги ручной работы, сорочку его вместо галстука украшал черный шнурок. Курил он весьма вонючие сигары, скрученные из очень темного табака, и не снимал широкополой плантаторской шляпы, которую ему изготовили за бешеные деньги во время одной из поездок по его обширным сельским владениям.
Однако, полагал Мартин, любому человеку свойственны некоторые причуды.
Фейн тем временем протиснулся между ними, обхватил их за плечи и повел в дом.
– Заходите, заходите! И поторопитесь добыть чего-нибудь освежиться, пока тут все бочки не опустошили.
Прямо у порога их встретил чернокожий официант с подносом, уставленным разнообразными напитками, самое видное место среди которых занимал пунш «Плантаторский». Мартин выбрал себе шотландское виски с содовой. Ракель подняла с подноса бокал с коктейлем «Том Коллинз», после чего Фейн увлек ее в сторонку и принялся энергично нашептывать что-то на ухо. Ракель прислушивалась, старательно храня на лице дежурную улыбку.
Мартин поспешил воспользоваться короткой передышкой, радуясь тому, что можно оттянуть момент, когда придется окунуться в шумную суету бала. Он поставил стакан на столик слева от двери, достал и закурил сигару, обводя помещение одобрительным взглядом.
Он бывал здесь нечетное множество раз, и всегда этот дом производил на него такое сильное впечатление, словно он видел его впервые. Возможно, он переносил на него чувства, которые испытывал к самому Фейну.
Фейн купил дом несколько лет назад, содрав внутри буквально все, оставив одни голые стены, и, не останавливаясь перед расходами, заново восстановил интерьер столетней давности в первоначальном виде, добавив лишь современные удобства: электрическое освещение, кондиционеры, новейшую сантехнику и так далее.
Интерьер изобиловал лепниной, напоминающей свадебный торт, и сверкающими люстрами. Мраморные камины были практически в каждой комнате. Расположенное во дворе старинное жилье для рабов после ремонта было превращено в гостевые комнаты.
Мартина изумляла роскошная винтовая лестница, ведущая из прихожей на второй этаж. Она представляла собой как бы центральную ось всего здания, и Мартин частенько воображал, что само здание сооружали вокруг лестницы таким образом, чтобы она представала взору в наивыгоднейшем ракурсе.
Но как бы ни нравился дом Мартину, жить в нем он бы не хотел. На одно его содержание ушло бы целое состояние. У Фейна постоянно работало не менее десяти человек прислуги, да и гости у него не переводились. Попробуй пожить в таком доме на сенаторское жалованье – не успеешь глазом моргнуть, как пойдешь по миру.
Однако экстравагантность и кричащая роскошь этого жилища идеально дополняли личность его хозяина. Фейн чувствовал себя здесь в своей тарелке.
Несомненно, ему помогало то, что он-то, такой дом себе вполне мог позволить.
Мартин, смакуя глоток виски, увидел направляющегося к нему Фейна. Оставшаяся за его спиной Ракель, как успел заметить Мартин, как раз в этот момент здоровалась с Одри Фейн. Жена Фейна умерла много лет назад, и Одри, его единственное дитя, во время многих светских мероприятий в особняке Фейна исполняла роль хозяйки дома.
Мартин смотрел, как Одри – высокая, уверенная, элегантная, в ниспадающем до пола платье цвета шампанского, почти такого же оттенка, как ее длинные волосы, – радостно улыбается Ракель. Сейчас в ней нельзя было угадать ни малейших признаков вулканических плотских страстей, полыхавших под безупречной оболочкой. В таком одеянии, необыкновенно сдержанная, она казалась Мартину девственницей, возможно, фригидной, и столь же бездушной и безжизненной, как статуя. Ничто, конечно, не могло быть дальше от истины, нежели этот образ.
Внезапно до Мартина дошло, что Одри уставилась прямо ему в глаза. Перехватив его взгляд, она подмигнула ему, нарочито медленно и непристойно.
Выходка эта никак не вязалась с ее обликом.
Мартин стоически смотрел в сторону, делая вид, что ничего не заметил. Черт бы ее побрал, это же совсем рехнуться надо, чтобы рисковать подобными проделками на глазах у его жены и своего отца!
Хотя Рексфорд Фейн скорее всего и не стал бы обращать никакого внимания – по крайней мере до тех пор, пока ничто не угрожает политической карьере Мартина. Мартин был почти уверен, что старик знает о его романе с Одри. Во взаимоотношениях полов Фейн не очень чтил моральные ограничения. Однажды кто-то сказал, что в этом плане у него мораль товарного вагона, спаривающегося со всем, что подгонят. При этом он не особенно и старался держать свои похождения в тайне. По правде говоря, для него в этом и не было необходимости; он не боялся потерять голоса избирателей, если вдруг выплывет, что он волокита, прелюбодей, неверный супруг.
«А ты зачем так рискуешь, Мартин? – спросил его ехидный внутренний голосок. – Ведь вся твоя карьера может пойти прахом…»
Этот вопрос голосок задавал ему и раньше. Он никогда на него не отвечал, не стал отвечать и сейчас. На такой вопрос ответа не существует.
Фейн приблизился к Мартину и обнял его за плечи.
– Пойдем-ка ко мне в кабинет, сенатор. Поболтаем, пока не набрались. Да не переживай, твоего отсутствия здесь никто не заметит. Клянусь Богом, мы же с тобой с глазу на глаз словечком не перемолвились, с тех пор как ты вернулся из Вашингтона.
Кабинет Фейна был устроен в сугубо мужском духе и сочетал в себе бар, бильярдную и помещение для работы. Огромных размеров, он был обставлен просторными удобными креслами и короткой дубовой стойкой с медным поручнем, рядом с которой красовалась медная же плевательница. В одном углу стояло шведское бюро, бумаги торчали из всех щелей. В другом углу под подвешенным на шнуре зеленым абажуром раскинулся большой бильярдный стол.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?