Текст книги "Милый ангел"
![](/books_files/covers/thumbs_240/milyy-angel-95338.jpg)
Автор книги: Колин Маккалоу
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Суббота
16 января 1960 года
В общем, сегодня за ужином в присутствии Дэвида я наконец отважилась. Бифштексы с картошкой – любимая еда всей семьи, только маме приходится тяжко: надо присматривать и за бифштексами на косточках, которые жарятся на огромной сковороде, и за ломтиками картошки во фритюре. Гэвин и Питер уплели по три порции каждый, и даже Дэвид попросил добавки. На сладкое дали пудинг «пятнистая колбаска» с заварным кремом, который тоже все мы любим, так что за столом царило благодушное настроение, когда мама с бабушкой наконец закончили разливать чай. Наступил мой час.
– Знаете, какая у меня новость? – спросила я.
Никто не удосужился отозваться.
– Я сняла квартиру в Кингс-Кроссе и теперь переселяюсь туда.
Все по-прежнему молчали, только в комнате воцарилась полная тишина. Не звякали ложечки, не хлюпала чаем бабуля, не кашлял стосковавшийся по куреву папа. Потом папа вытащил пачку «Ардата», предложил ее Гэвину и Питеру, и все они прикурили – причем втроем от одной спички! Ничего хорошего это не предвещало.
– В Кингс-Кроссе, – наконец повторил папа, уставившись на меня в упор. – Детка, ты дура. Ладно, могло быть и хуже. В Кингс-Кроссе живут только дураки, цыгане, всякая богема и потаскухи.
– Никакая я не дура, папа, – отважно возразила я. – И уж тем более не потаскуха и не цыганка. А богему в наше время называют битниками. Я подыскала себе самую приличную квартирку в самом приличном доме, который по чистой случайности находится в Кроссе, причем в лучшей его части, возле Чаллис-авеню. Почти в Поттс-Пойнте.
– Весь Поттс-Пойнт кишит моряками Королевского флота, – возразил папа.
На маму было больно смотреть – казалось, она вот-вот расплачется.
– Но зачем тебе это, Харриет?
– Мне уже двадцать один год, я хочу жить самостоятельно. Теперь у меня есть работа, я неплохо зарабатываю, а квартиры в Кингс-Кроссе сдаются так дешево, что за год я сумею даже накопить на поездку в Англию. Если бы я нашла жилье в другом месте, мне пришлось бы снимать его еще с двумя или с тремя девушками, а это не лучше, чем жить дома.
Дэвид не проронил ни звука, только сидел справа от папы и глазел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
– Твоя очередь, умник, – хмыкнул Гэвин, обращаясь к нему. – Может, скажешь чего-нибудь?
– Я не одобряю это решение, – ледяным голосом процедил Дэвид, – но предпочел бы поговорить с Харриет наедине.
– Вот и славно. – Питер обхватил пальцами мое запястье, изображая наручник. – Самостоятельность тебе не повредит, Хэрри.
Кажется, эти слова подействовали на папу, и он вздохнул.
– Не силой же тебя удерживать. Хорошо еще, ты не в добрую старую Англию собралась. А в случае чего из Кингс-Кросса я тебя живо увезу.
Гэвин взорвался гоготом, повалился на стол и влез галстуком в масло, а потом поцеловал меня в щеку.
– Молодчина, Хэрри! – выпалил он. – Первая подача разыграна, а ты не дрогнула. Держи биту наготове, сейчас начнется!
– И когда ты все успела решить? – часто моргая, спросила мама.
– Когда миссис Дельвеккио-Шварц предложила мне жилье.
В нашем доме эта фамилия прозвучала неуместно. Папа нахмурился.
– Какая миссис? – переспросила злорадно озирающаяся бабуля.
– Дельвеккио-Шварц. Дом принадлежит ей. – Я вспомнила, что еще не все объяснила. – Там живет Пэппи. Она и познакомила меня с миссис Дельвеккио-Шварц.
– Так я и знала, что эта китаянка тебя испортит, – сказала мама. – С тех пор как ты с ней познакомилась, тебе стало не до Мерл.
Я вскинула подбородок.
– Это Мерл теперь не до меня, мама. У нее новый парень, она забыла обо всем на свете. Про нашу дружбу она вспоминает, только когда ее бросят в очередной раз.
– А квартира и вправду приличная? – осведомился папа.
– Две комнаты. И общая ванная у нас с Пэппи.
– Пользоваться общей ванной негигиенично, – влез Дэвид.
Я усмехнулась:
– А разве здесь у меня собственная ванная?
Он заткнулся.
Мама решила смириться.
– Ладно, – сказала она. – Наверное, тебе понадобятся посуда, столовые приборы, кастрюльки-сковородки. И белье. Постельное можешь забрать отсюда.
Об этом я не подумала, но ответила сразу:
– Нет, мам, спасибо. Там же двуспальная кровать. Здорово, правда?
Все умолкли и разинули рты, будто представили гигантскую двуспальную кровать с приделанной сбоку кондукторской сумкой, в которую надо класть плату за пользование.
– Двуспальная? – побледнел Дэвид.
– Вот именно.
– Харриет, незамужние девушки спят на узких кроватях.
– Очень может быть, Дэвид, – пожала плечами я, – а я не замужем и буду спать на широкой!
Мама торопливо встала.
– Ребята, посуда сама не вымоется! – укоризненно напомнила она. – Бабуля, «Сансет-Стрип, 77» начинается.
– «Детка, детка, одолжи мне гребень!» – вскакивая, замурлыкала бабуля. – Ну наконец-то! Харриет переезжает, и вся комната будет моей! Не откажусь от двуспальной кровати, хи-хи!
Папа и братья убрали со стола с рекордной скоростью, вдвое быстрее обычного, и оставили меня с Дэвидом.
– Ну и чего тебе не хватало? – сухо спросил он.
– Личной жизни.
– У тебя есть кое-что получше, Харриет. Дом и семья.
Я ударила кулаком по столу.
– Дэвид, как можно не видеть дальше собственного носа? Я живу в одной комнате с бабулей и ее горшком, мне негде даже разложить вещи – приходится сразу же убирать их! У меня в этом доме нет своего угла, всюду толкутся мои близкие. Но теперь я буду роскошествовать в собственной квартире.
– В Кингс-Кроссе.
– Да, черт возьми, в Кингс-Кроссе! Где есть доступное жилье.
– В доходном доме, который принадлежит иностранке. Новой эмигрантке.
Не выдержав, я расхохоталась ему в лицо.
– Это миссис Дельвеккио-Шварц-то иностранка? Она самая настоящая австралийка, и здешний акцент у нее такой густой – хоть ножом режь!
– Еще хуже, – не сдавался он. – Австралийка с наполовину итальянской и наполовину еврейской фамилией? В прошлом у нее по меньшей мере мезальянс.
– Сноб, вот ты кто! – заявила я. – Откуда в тебе столько нетерпимости? Чем кичиться нам, австралийцам? Мы же поголовно потомки каторжников! По крайней мере новые эмигранты приехали сюда по своей воле!
– Да, с эсэсовскими номерами под мышкой, с туберкулезом и чесночной вонью! – рявкнул он. – Хороши свободные переселенцы, нечего сказать, если им продавали льготные билеты со скидкой в десять фунтов!
Я не выдержала. Вскочив, я наградила его двумя звучными оплеухами. Бац, бац!
– Отцепись, Дэвид, понял? Катись к чертям! – кричала я.
И он покатился. На лице Дэвида отчетливо читалось, что у меня просто очередной «больной день» и что это не помешает ему попозже предпринять еще одну попытку.
Вот так все и закончилось. Хорошие у меня родичи, свои в доску. А Дэвид – католик, измученный запорами, правильно Пэппи говорила. Какое счастье, что я хожу в англиканскую церковь.
Среда
20 января 1960 года
Несколько дней у меня не было ни минутки свободной, до дневника никак не доходили руки, но, пожалуй, скоро отдышусь. Папу и братьев удалось отговорить от осмотра моих новых апартаментов (я сама побывала там в прошлое воскресенье и поняла, что гостей звать еще рано). С тех пор я тружусь как каторжная, готовлюсь перебраться на новое место в следующую субботу. Не знаю, что бы я делала, если бы не мама. Благодаря ей у меня теперь есть посуда, приборы, белье, разные кастрюли, а папа сунул мне сотню фунтов и с мрачным видом объяснил, что тратить отложенные на поездку в Англию деньги незачем – ведь мне полагается приданое. Гэвин подарил мне набор инструментов и мультиметр, а Питер – свой «старый» проигрыватель, объяснив, что давно собирался купить себе другой, получше. От бабули мне перепали флакон одеколона «4711» и стопка салфеточек, вышитых специально в приданое.
В моем новом жилище спальню от гостиной отделяет арка, а не дверь, поэтому я решила растрясти сотню, полученную от папы, купить стеклянные бусы и своими руками сделать из них занавеску. Готовые занавески из пластмассовых бус выглядят отвратительно, а звучат еще хуже. А я хочу, чтобы они звенели. Розовые бусы. Свои комнаты я отделаю в розовых тонах, потому что этот цвет в Бронте под запретом. А я люблю его. Он теплый, женственный и поднимает мне настроение. И потом, на розовом фоне я выгляжу гораздо лучше, чем на желтом, голубом, зеленом или малиновом. Для них я слишком смуглая.
Мои комнаты тянутся вдоль открытого коридора и комнаты Пэппи, коридор ведет в прачечную и на задний двор. Комнаты просторные, с высоченными потолками, но почти без обстановки. В кухне есть раковина, древняя газовая плита и холодильник, придать ей сносный вид невозможно, но я уже позвонила сторожу из Райда Джинджу и спросила, не подыщет ли он мне старую больничную ширму. Легко, ответил он и заныл – мол, без меня в больнице скука смертная. Чепуха! Это без единственного рентгенолога? Не настолько мала Мемориальная больница Райд. Джиндж вечно делает из мухи слона.
Вчера в лабораторию нанесла визит старшая сестра-хозяйка больницы. Небожительница! Если штатный врач – бог, то сестра-хозяйка по меньшей мере Дева Мария, а поскольку девственность для такой должности необходимое условие, сравнение – точнее не придумаешь. Ни одному мужчине не хватит духу приблизиться к сестре-хозяйке, такое под силу разве что влетевшему в окно голубю. Все сестры похожи на боевые корабли, плывущие на всех парусах, но наша сестра-хозяйка – шедевр корабельного искусства. Ей всего тридцать пять, она рослая, стройная, с золотисто-рыжими волосами, глазами цвета аквамарина и красивым лицом. Конечно, волос под древнеегипетским головным убором почти не видно, но цвет у них натуральный, за это можно поручиться. А под холодным взглядом покроется льдом даже тропическая лагуна. Глетчер. Арктические льды. У-ух!
Вообще-то мне ее немного жаль. Пусть она царица цариц, но ведь она еще и женщина. Если кому-нибудь в больнице вздумается покрасить стену или повесить плакат для развлечения пациентов, сестра-хозяйка решает, в какой цвет будет покрашена стена, и выбирает плакат. На ней белые нитяные перчатки, и если в нашей лаборатории она ими не пользуется (строго говоря, сестра-хозяйка в нашей лаборатории – гостья сестры Агаты), повсюду, где работают или отдыхают медсестры, она проводит пальцем по выступам панелей, подоконникам, где угодно, и горе палатной сестре, во владениях которой белый перчаточный палец станет серым от пыли! Сестре-хозяйке подчиняются и медицинские сестры, и санитарки, она держится на равных с главврачом, входит в правление больницы, председатель которого, как выяснилось, сэр Уильям Эджертон-Смайт, по совместительству дядя обольстительного мистера Дункана Форсайта. Теперь ясно, как он занял пост старшего врача ортопедического отделения, несмотря на молодость. Небось дядюшка подсобил. А жаль. Мне казалось, такой человек, как мистер Форсайт, не будет пользоваться протекцией родных и знакомых, чтобы подняться по служебной лестнице. Почему у колоссов вечно обнаруживаются глиняные ноги?
Словом, меня представили сестре-хозяйке, а та пожала мне руку, строго отмеряя миллисекунды этого жеста в соответствии с правилами вежливости и моим положением. Сестра Агата смотрела сквозь меня, а сестра-хозяйка – прямо в глаза, совсем как миссис Дельвеккио-Шварц. Видимо, она явилась к нам, чтобы обсудить покупку новой вращающейся рентгеновской установки, но сочла своим долгом осмотреть всю лабораторию.
Сегодняшнее желание: выкинуть из головы Подхалима Форсайта.
Суббота
23 января 1960 года
Я здесь, я на месте! Сегодня утром наняла фургон и перевезла в дом 17с по Виктория-стрит свою персону вместе с картонными коробками, полными добычи. Водитель оказался замечательным парнем – зря языком не молол, просто помог мне внести вещи в дом, с благодарностью принял чаевые и укатил к следующему клиенту. Одна коробка была забита банками с розовой краской – вот и нашлось применение твоей сотне, папа! – в другую поместилось миллионов десять розовых бусин. Не мешкая, я приступила к делу: взяла кусок антибактериального мыла (только поработав в больнице, понимаешь, в чем его прелесть), кучу тряпок, щетку и металлическую мочалку и принялась за уборку. Миссис Дельвеккио-Шварц говорила, что убрала в комнатах перед моим приездом, она и вправду отлично потрудилась, но я заметила повсюду тараканий помет. Пришлось опять звонить в Райд Джинджу и просить у него отраву для тараканов. Ненавижу этих тварей, они живут в канализации, сточных канавах и в грязи, разносят всякую заразу.
Я терла и скоблила, пока природа не заявила о себе и не погнала меня на поиски туалета – помнится, он был где-то рядом с прачечной. Прачечная оказалась кошмарной. Неудивительно, что миссис Дельвеккио-Шварц забыла показать ее мне. Счетчик на газовом котле глотал монеты одну за другой, две большие бетонные ванны подтекали, старые валики для белья были привинчены к полу. Дверь из прачечной вела в ванную. На древней ванне отсутствовала половина эмали, а когда я оперлась на бортик рукой, ванна со стуком накренилась – одна из ножек в виде когтистых лап, на которых она стояла, была сломана. Ножку вполне мог заменить деревянный брусок, а вот ванну предстояло красить в несколько приемов велосипедной эмалью. Горячую воду давал настенный газовый водонагреватель – с еще одним счетчиком и отверстием для монеток. Деревянную решетку я сразу замочила в тазу с мыльной пеной. Унитаз стоял в отдельной комнатушке и был произведением искусства: английский, фарфоровый, прошлого века, с чашей, расписанной изнутри и снаружи кобальтовыми синими птичками и лозами. Бачок, закрепленный под потолком, соединяла с чашей труба, тоже с птичками. На старое деревянное сиденье я присаживалась с опаской, несмотря на стерильность: слишком высоким оно было. Цепь заканчивалась фарфоровой ручкой, и когда я дернула за нее, в чашу обрушился Ниагарский водопад.
Я убиралась весь день и не увидела за это время ни души. Правда, я никого и не ждала, но я думала, в доме будет постоянно слышен голосок Фло: малыши вечно смеются и визжат, если не капризничают. А оказалось, здесь тихо, как в могиле. Где Пэппи, я понятия не имела. Мама побаловала меня, положив с собой запасы провизии, поэтому мне было чем подкрепиться после нелегких трудов. Но я совсем не привыкла к полному одиночеству. Очень странное ощущение. В гостиной и спальне было всего по одной розетке, но я с электричеством на «ты», поэтому достала подаренный Гэвином набор инструментов и мультиметр и установила на стенах еще несколько розеток. Затем я отправилась на переднюю веранду искать распределительный щит. Один из предохранителей был рассчитан на три ампера. Я выкрутила его, поставила другой, на пятнадцать ампер, и уже закрывала щит, когда в калитку вошел стриженный ежиком парень в мятом костюме со сбившимся галстуком.
– Привет, – произнесла я, думая, что передо мной еще один жилец.
– Вы здесь новенькая? – спросил он.
Я кивнула, ожидая продолжения.
– Где живете? – спросил он.
– С той стороны дома, возле прачечной.
– Не на первом этаже, в комнатах по фасаду?
Я нахмурилась, а на моем смуглом лице такие гримасы выглядят свирепыми.
– А вам какое дело? – спросила я.
– Работа такая. – Он сунул руку во внутренний карман, вытащил потрепанный кожаный бумажник и открыл его. – Полиция нравов. Как вас зовут, мисс?
– Харриет. А вас?
– Норм. Чем зарабатываете на жизнь?
Я прикрыла дверцу щита и взяла Норма под локоть, подражая непринужденным манерам Джейн Расселл. Мне казалось, что получается похоже.
– Чашечку чаю? – спросила я.
– Можно, – охотно согласился Норм и вошел в дом вместе со мной.
– Для проститутки вы слишком заботитесь о чистоте, – заявил он, оглядев мою гостиную, пока я ставила чайник. Опять монетки! Хоть мешками скупай фальшивые, столько счетчиков приходится кормить.
– Я не занимаюсь проституцией, Норм. Я работаю старшим рентгенологом в Королевской больнице, – ответила я, ожидая, пока закипит чайник.
– А-а, так это Пэппи привела вас сюда.
– Вы знакомы с Пэппи?
– Кто же ее не знает? Но она здесь как белая ворона.
Я подала ему чашку, налила чай в свою и отыскала печенье, которое мама дала мне с собой. Минуту мы пили чай молча, а потом я начала расспрашивать гостя о полиции нравов. На такую удачу я даже не рассчитывала! Норм оказался не только кладезем сведений: Пэппи назвала бы его прагматиком до мозга костей. Норм объяснил, что искоренить проституцию как социальное явление невозможно, что бы там ни талдычили все эти ханжи – архиепископы, кардиналы и методистские священники. Значит, остается одно: придать ей хоть какую-то организованность. У каждой уличной девчонки своя территория, скандалы начинаются, когда появляется новая конкурентка. Вот тогда от порядка не остается и воспоминаний.
– В ход идут зубы и ногти, – хрустя печеньем, рассказывал Норм. – А потом вмешиваются сутенеры с ножами и бритвами.
– Значит, проституток вы не сажаете в тюрьму? – спросила я.
– Только когда ханжи поднимают вой – к примеру, если развоюется Лига матерей или вмешаются надоедалы из Легиона благопристойных. Господи, как я их ненавижу! А с вашим первым этажом хлопот не оберешься, потому что дом 17с простаивает без дела. Миссис Дельвеккио-Шварц пыталась сдавать первый этаж, но к ней вечно селились проститутки, и тогда возмущались жильцы домов 17b и 17d.
Так я узнала, что первые этажи домов в Кроссе – идеальное жилье для женщин, занимающихся проституцией. Еще бы, ведь можно провести клиента через застекленные двери на веранду, а затем выпустить его тем же путем через пятнадцать минут. Кому бы миссис Дельвеккио-Шварц ни пыталась сдавать наш первый этаж, ее квартирантки всякий раз оказывались проститутками. Путем наводящих вопросов я выяснила, что два дома по обе стороны от нашего – бордели. Интересно, что сказал бы папа, если бы узнал? Но я буду нема как рыба.
– А рейды в соседних борделях вы проводите? – спросила я.
Лицо Норма – между прочим, он симпатяга – перекосилось от ужаса.
– Только не это! По соседству с вами два самых шикарных сиднейских борделя, там бывают видные клиенты: муниципальные чиновники, политики, судьи, промышленники… Стоит нам сунуться туда, и нас подвесят за яйца.
– Ну и ну! – отозвалась я.
Мы допили чай, и я выпроводила Норма, но он успел пригласить меня в следующую субботу выпить пива в «Пиккадилли». Я согласилась. Норм даже не заподозрил, что на моем горизонте маячит Дэвид Меркисон – спасибо вам, миссис Дельвеккио-Шварц! Не прошло и двенадцати часов, как меня позвали на свидание. Вряд ли я закручу роман с Нормом, но выпить с ним пива не прочь. Может, даже поцеловаться.
Сегодняшнее желание: чтобы в моей жизни было побольше интересных мужчин.
Воскресенье
24 января 1960 года
Сегодня я познакомилась с другими жильцами Дома. Первых двух я увидела после того, как приняла ванну (душа здесь нет) и решила наведаться на задний двор. Я сразу обратила внимание, что влево от Виктория-стрит не отходит ни одного переулка, так что наш тупик – действительно глухой тупик, который заканчивается домами под семнадцатым номером. Задний коридор Дома ведет на задний двор, где на веревках сушатся простыни, полотенца, мужская и женская одежда. Нарядные панталончики, отделанные кружевом, боксеры, мужские рубашки, лифчики, блузки… Поднырнув под одеждой, которая уже высохла, я поняла, почему мы живем в тупике: Виктория-стрит заканчивается на вершине скалы из песчаника высотой метров сорок! Внизу виднеются шиферные крыши района Вулумулу, выстроившиеся рядами дома с террасами. Улицы сбегают к парку «Домейн», который в это время года радует глаз свежей зеленой травой. Хорошо, что он отделяет район Вулумулу от центра: я поняла это только теперь, стоя во дворе у задней изгороди. А эти новые здания в центре! Сколько же в них этажей! А башня все равно видна. Справа от Вулумулу – гавань сплошь в белых пятнышках, потому что сегодня воскресенье и все ринулись поплавать под парусом. Вот это красота! Меня вдруг кольнула зависть к жителям верхних этажей, из окон которых открывается такой вид. И все это богатство – за несколько фунтов в неделю.
Возвращаясь к моим кистям и краскам, я раздвинула простыни и столкнулась с парнем, который нес пустую корзину.
– А ты, должно быть, та самая Харриет Перселл, – сказал он, протягивая мне длинную и узкую элегантную ладонь.
Засмотревшись, я не сразу подала ему руку.
– Я Джим Картрайт, – сказал «незнакомец».
Вот это да! Лесбиянка! Присмотревшись, я поняла, что Джим не мужчина и не гомик, а женщина в мужской одежде, даже с застежкой на брюках спереди, а не сбоку, в кремовой мужской рубашке с засученными рукавами. Модная мужская стрижка, ни тени косметики, крупный нос, прекрасные серые глаза.
Я пожала Джим руку и что-то растерянно пробормотала, а она беззвучно рассмеялась, вытащила из кармана рубашки кисет и папиросную бумагу и одной рукой скрутила папироску ловко, как Гэри Купер.
– Мы с Боб живем на третьем этаже, над миссис Дельвеккио-Шварц, там здорово! Наши окна выходят и во двор, и на улицу.
Джим подробно рассказала мне о Доме и его жильцах. Я узнала, что миссис Дельвеккио-Шварц занимает весь второй этаж – кроме одной комнаты в торце, над моей гостиной. Эту комнату снимает пожилой учитель Гарольд Уорнер. Джим аж кривилась, когда говорила о нем. Прямо над Гарольдом живет новый эмигрант из Баварии Клаус Мюллер, он зарабатывает себе на хлеб ремеслом гравера, а ради развлечения готовит еду и играет на скрипке. Каждые выходные он уезжает к друзьям в Боурел, где устраивает вместе с ними грандиозные барбекю, жаря на вертелах целиком бараньи, свиные и телячьи туши. Почти весь третий этаж принадлежит Джим и Боб, а в мансарде обосновался Тоби Эванс.
Это имя вызвало у Джим улыбку.
– Тоби – художник, ты ему понравишься!
Выкинув папиросу в мусорный бак, Джим начала снимать с веревки белье, а я помогала сворачивать простыни и аккуратной стопкой укладывать их в корзину. Потом появилась суетливая и нахмуренная Боб с крошечными ступнями в синих шевровых ботиночках, которые шуршали, как мышиные лапки. Боб оказалась похожей на эльфа или куклу девушкой гораздо моложе Джим. Она была одета по моде четырехлетней давности – в голубое платье с пышной широкой юбкой и шестью крахмальными нижними юбками, затянутой в рюмочку талией; грудь в тесном лифе выпирала, точно нос корабля. Мои братья называли такие фасоны «Руки прочь!».
Краснея, Боб объяснила, что опоздала на поезд, а такси не смогла поймать. Джим наклонилась, чтобы поцеловать ее, – но что это был за поцелуй! С открытыми ртами, в которых мелькали языки, и сдавленными стонами удовольствия. Поцелуй подействовал, Боб наконец успокоилась. Придерживая бельевую корзину у бедра, Джим повела Боб по коридору, обе свернули за угол и скрылись из виду.
Глядя в землю, я погрузилась в деловитые размышления. Я знала, что лесбиянки существуют, но увидела их впервые – по крайней мере эта пара ничего не скрывала. Должно быть, среди старых дев, сестер в нашей больнице, полно лесбиянок, но они стараются ничем не выдать себя – это слишком опасно. Одно пятно на репутации, и с мечтами о карьере можно распрощаться. Но Джим и Боб не делают из своих отношений секрета! Значит, миссис Дельвеккио-Шварц не желает пускать в Дом девиц, которые торгуют своим телом, но готова приютить под своей крышей откровенных лесбиянок. И правильно!
– Привет, крошка! – послышался чей-то голос.
Я вздрогнула и обернулась на голос, который был женским и доносился из окна дома 17d, из-за розовато-сиреневых кружевных занавесок. Эти окна возбуждали мое любопытство, меня так и тянуло заглянуть в них, посмотреть, что там, за кружевными шторами и вазами с грязно-розовой геранью, которые придавали дому сходство с дешевой частной гостиницей. Совсем молодая голая женщина выглядывала из окна, расчесывая пышную шевелюру, выкрашенную хной. Ее полные груди зазывно покачивались, а среди гераней виднелся черный кустик.
– Привет, – отозвалась я.
– Будешь жить здесь?
– Да.
– Очень приятно! Ну пока! – И она захлопнула окно.
Первые лесбиянки и профессиональная проститутка, которых я увидела на новом месте!
По сравнению с этими встречами приводить комнаты в порядок было скучновато, но я не бросала работу, пока у меня не заныли руки, а стены и потолок не покрылись свежей краской. Конечно, жаль было пропускать привычную воскресную партию в теннис с Мерл, Джен и Дэнис, но оказалось, водить кистью – все равно что махать теннисной ракеткой, разминка ничем не хуже. Интересно, где-нибудь в Кроссе есть теннисные корты? Наверное, но вряд ли местные жители увлекаются теннисом. Здесь в чести совсем другие игры.
Уже на закате ко мне в дверь постучали. Сперва я решила, что пришла Пэппи, а потом поняла: так стучать она не стала бы. Слишком властным был этот стук. Открыв дверь, я увидела на пороге Дэвида, и мое сердце ушло в пятки. Вот наглец, я его не звала! Он вошел, не дожидаясь приглашения, и брезгливо огляделся, как кот, вдруг обнаруживший, что стоит в луже мочи. Четыре крепких деревянных стула я еще не начала отчищать, но они стояли рядом, и я подтолкнула один из них ногой к Дэвиду, а сама присела на край стола, чтобы смотреть на незваного гостя сверху вниз. Но он не клюнул – так и остался стоять, глядя мне в глаза.
– Здесь кто-то курит гашиш, – объявил он. – В коридоре пахнет.
– Это Пэппи жжет курительные палочки – просто палочки, Дэвид! Добропорядочному католику следовало бы разбираться в таких ароматах.
– Я отличаю запах блуда и распущенности.
У меня невольно сжались губы.
– Ты хочешь сказать, запах логова пороков?
– Если тебе нравится это выражение – да, – сухо согласился он.
Я продолжала небрежным тоном, роняя слова, будто они ничего не значили:
– Между прочим, отныне в этом логове пороков живу я. Вчера меня навещал констебль из полиции нравов, чтобы убедиться, что я не проститутка, а сегодня я познакомилась с проституткой высокого полета – она живет здесь по соседству и голой выглядывает в окно. Кстати, в нашем доме двумя этажами выше обитают Джим и Боб, лесбиянки. Видел бы ты, как страстно они целуются! Не то что ты! От такого поцелуя прикуривать можно!
Дэвид решил сменить тактику и попытаться образумить меня. Лекцию о том, что порядочным девушкам положено до свадьбы жить с родителями, он завершил словами: «Харриет, я люблю тебя!»
Я оглушительно расхохоталась, пуская пузыри, и вдруг в голове у меня словно включили лампочку. Внезапно мне все стало ясно!
– Слушай, Дэвид, – сказала я, – оказывается, ты из тех мужчин, которые с умыслом выбирают совсем молоденьких девчонок, чтобы воспитывать их так, как им вздумается. Но тебе не повезло, дружище. Загнать в рамки меня не удалось – ты их сломал!
Наконец-то я вырвалась из тесной клетки! Дэвид и прежде изводил меня нотациями и нравоучениями, но теперь мне было на них наплевать. Он потерял власть надо мной. А как хитро он действовал – ни разу не дал мне шанса оценить его как мужчину, по-настоящему приласкать, поцеловать или, боже упаси, хотя бы увидеть его достоинство, не то что применить его по назначению! Только потому, что он привлекательный, хорошо сложенный и вообще завидная добыча, я цеплялась за него, убежденная, что игра стоит свеч. Но теперь мне все ясно: он с самого начала преследовал корыстные цели. Мне вообще не полагалось знать, что и у него есть недостатки, а добиться этого можно было только одним способом: лишить меня возможности сравнивать. Избавиться следовало не от Дэвида, а от собственного невежества. И я порвала с прошлым в тот самый момент, когда захлебывалась хохотом и пускала пузыри.
Так что пусть тешится мыслью, что у меня «просто такой период», пусть набирается терпения и ждет, когда я приду в себя, и так далее, и тому подобное.
В прачечной я нашла пачку «Дюморье» и сунула ее в карман. А когда Дэвид завел волынку насчет моего настроения, я вытащила сигареты из кармана, сунула одну в рот и прикурила от газовой плиты.
У Дэвида глаза полезли из орбит.
– Брось сейчас же! Какая мерзкая привычка!
Я выпустила дым ему в лицо.
– Чего доброго, начнешь курить гашиш, а там и нюхать клей пристрастишься…
– Узколобый ханжа, – огрызнулась я.
– Я ученый, я занят научными исследованиями и умом не обижен. Ты попала в дурную компанию, Харриет, так что не надо быть нобелевским лауреатом, чтобы предсказать, чем это кончится, – заявил он.
Я потушила сигарету о блюдце – пахло от нее отвратительно, но говорить об этом Дэвиду я не собиралась – и повела его из комнаты. У парадной двери я объявила:
– Прощай навсегда, Дэвид.
Он чуть не разрыдался, схватив меня за руку.
– Так нельзя! – срывающимся голосом выговорил он. – Мы столько лет были вместе! Давай лучше поцелуемся и все забудем.
Я не выдержала: стиснула пальцы в кулак и засветила ему прямо в левый глаз. Дэвид пошатнулся – а удар получился что надо, уроки братьев пошли впрок, – я вдруг заметила, что к дому идет незнакомец, и поскорее спихнула Дэвида с крыльца на дорожку. Надеюсь, неизвестному гостю я показалась не просто мегерой, а разъяренной амазонкой. Не желая попадать в дурацкое положение при постороннем, Дэвид юркнул в калитку и понесся по Виктория-стрит так, словно за ним гналась собака Баскервилей.
А мы с незнакомцем остались нос к носу. Хотя я стояла на крыльце, а он на дорожке, я заметила, что его рост едва достигает метра шестидесяти пяти. Но сложения он был крепкого, пружинисто балансировал на носках, как боксер, а карие глаза с каким-то красноватым оттенком лукаво поблескивали. Красивый прямой нос, хорошо вылепленные скулы, кое-как приглаженная каштановая грива, прямые черные брови и густые ресницы – очень хорош!
– Так вы зайдете? Или решили украсить собой дорожку? – холодно осведомилась я.
– Зайду, – отозвался он, но не сдвинулся с места: слишком внимательно разглядывал меня. Искры смеха в глазах исчезли, взгляд стал отчужденным и бесстрастным. Так врач изучает пациента, но если этот человек врач, я съем Дэвидову широкополую шляпу.
– Как у вас с гибкостью? – вдруг спросил он.
Я ответила, что никак.
– Досадно. А то я мог бы выбрать для вас причудливую позу. Мяса у вас на костях немного, вид спортивный, грудь аппетитная. Настоящая, не абы что. – С этими словами он легко взбежал на крыльцо и дождался, когда я первой войду в дом.
– Вы, наверное, художник из мансарды, – догадалась я.
– В самую точку. Я Тоби Эванс. А вы – наша новая соседка с первого этажа.
– В самую точку. Харриет Перселл.
– Пойдем ко мне, выпьем кофе. Вам не помешает подкрепиться после удара, которым вы наградили того слизняка. Теперь он месяц будет ходить с подбитым глазом.
Следом за Тоби я поднялась на два пролета к площадке, куда выходили две двери: одна с огромным символом женского пола (несомненно, дверь Джим и Боб), вторая – с альпийским пейзажем (явно квартира Клауса Мюллера). В мансарду вела еще одна крепкая лестница, похожая на приставную. Тоби поднялся первым, я за ним, а когда я очутилась в мансарде, Тоб потянул веревку, поднял лестницу от пола и притянул ее к потолку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?