Текст книги "Милый ангел"
![](/books_files/covers/thumbs_240/milyy-angel-95338.jpg)
Автор книги: Колин Маккалоу
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Суббота
9 января 1960 года
Кингс-Кросс меня ни чуточки не разочаровал. Я сошла на остановке, не доезжая до Тейлор-сквер, и остаток пути проделала пешком, припоминая указания Пэппи. Видно, в Кингс-Кроссе принято ужинать поздно: меня пригласили к восьми, из автобуса я вышла, когда уже совсем стемнело. Пока я шагала мимо больницы Винни, начался дождь – сначала накрапывал еле-еле, но потом пришлось прятаться от него под розовым зонтиком с оборкой. На огромном перекрестке я наконец уверовала, что попала в самый центр Кингс-Кросса: стоя посреди мокрого тротуара, я видела его слепящие неоновые огни и рассекающие тьму фары машин совсем иначе, чем из окна такси. Здорово! Не могу понять только, как местные торговцы обходят пуританские «законы выходного дня»: в субботу вечером все магазины были открыты! Правда, обидно, что мне так и не довелось пройтись мимо магазинов на Дарлингхерст-роуд[4]4
Район, где тусуются геи.
[Закрыть] – пришлось свернуть на Виктория-стрит, к Дому. Это Пэппи так почтительно зовет его – Дом, и пишет с большой буквы. Будто это учреждение. Ноги так и несли меня мимо особняков с террасами.
Обожаю ряды старых викторианских домов с террасами в центре Сиднея – жаль, что их уже почти не осталось. С них содрали чугунное литое кружево, заменили его листами шифера, балконы переделали в лишние комнаты, стены оставили облупившимися. Но все равно эти дома кажутся мне по-настоящему таинственными. Окна со шторами из манчестерских кружев или коричневыми бумажными жалюзи похожи на закрытые глаза. Сколько же они повидали! Нашему дому в Бронте всего двадцать два года, папа выстроил его, когда Депрессия пошла на спад и его магазин снова начал приносить прибыли. Так что наш дом ничего и не видел, кроме нас, а мы – скучное зрелище. Для нас разбитое блюдце Уилли – уже событие, единственный случай, когда к нам нагрянула полиция.
Идти по Виктория-стрит до Дома пришлось долго, и я заметила, что на этом конце улицы на домах с террасами еще сохранилось чугунное литье, а сами дома недавно выкрашены и вообще ухоженны. Неподалеку от Чаллис-авеню улица становилась шире и заканчивалась полукруглым тупиком. Наверное, у городского совета кончился асфальт, потому что тупик вымостили небольшими квадратными деревяшками; ни одной припаркованной в нем машины я не заметила. Все пять домов с террасами, полукругом разместившихся вокруг тупика, будто явились из другого века. Все под номером семнадцать: 17а, b, c, d и e. Средний, 17с, и есть тот самый Дом. На сказочной парадной двери рубиновое стекло изукрашено резными лилиями, сквозь которые виднеется второе стекло, прозрачное; фаски светятся изнутри янтарным и лиловым сиянием. Незапертую дверь я просто толкнула и вошла.
Но волшебная дверь привела не в сказку, а в запущенную переднюю. Стены здесь выкрашены грязно-кремовой краской, деревянная лестница ведет наверх, на длинных витых шнурах висит пара пыльных и грязных лампочек без абажуров, мерзкий бурый линолеум покрывают выбоинки от каблуков-шпилек. От самых плинтусов на высоту примерно четырех футов стены сплошь покрыты какими-то надписями и непонятными каракулями – разноцветными, судя по виду, оставленными мелками для рисования.
– Добрый вечер! – крикнула я.
Из-под лестницы вынырнула приветливо улыбающаяся Пэппи. Наверное, я вытаращилась на нее просто неприлично, потому что не сразу узнала. Вместо больничной тускло-розовой формы, которая никому не идет, и шапочки, прикрывающей волосы, на Пэппи было облегающее, как вторая кожа, сапфирово-синее атласное платье, расшитое драконами. В длинный разрез левая нога виднелась до самого верха чулка и кружевной подвязки. Блестящие волосы падали на спину густым прямым потоком – мне бы такие! У меня волосы тоже черные, но такие курчавые, что, если отрастить их хоть немножко, они будут похожи на взбесившуюся метлу. Вот я и кромсаю их ножницами.
Пэппи провела меня через дверь в конце коридора за лестницей, и мы попали в еще один коридор, покороче, который уходил вбок. Откуда-то в коридор вливался свежий воздух. В стене была всего одна дверь, которую Пэппи и открыла.
За дверью обнаружилась сказочная страна. Сколько книг – аж стен не видно, только книги, книги, книги, до самого потолка, да еще стопками повсюду на полу: наверное, Пэппи убрала их со стульев и стола к моему приходу. Я несколько раз пыталась пересчитать книги, но всякий раз сбивалась со счета. Отвлекала коллекция фонарей и ламп: две стеклянные, расписанные стрекозами, глобус на подставке, индонезийские керосиновые, переделанные в электрические, одна из них – похожая на белую дымовую трубу высотой шесть футов, расписанная лиловыми загогулинами. Для свисающей с потолка лампы абажуром служил китайский бумажный фонарь с длинными шелковыми кистями.
Пэппи закончила готовить еду, которая не шла ни в какое сравнение с якобы китайской из ресторана Ху Флана, с Бронте-роуд. Язык приятно пощипывало от имбиря и чеснока; я умяла целых три порции. Аппетит меня никогда не подводит, только вот никак не удается набрать вес, чтобы перейти с лифчиков размера В на С. Черт. У Джейн Расселл полный D, а у Джейн Мэнсфилд – всего-то B, хотя грудная клетка широченная.
После того как мы поужинали и выпили чайник ароматного зеленого чая, Пэппи объявила, что пора подняться наверх, навестить миссис Дельвеккио-Шварц. Домовладелицу.
Я удивилась такому имени, а Пэппи только усмехнулась.
Она провела меня сначала обратно в прихожую, потом вверх по красной лестнице. Подгоняемая любопытством, я шагала следом, вертела головой и повсюду на стенах видела все те же каракули, как в прихожей. Их даже становилось больше. До верха лестницы мы не добрались, свернули к просторной комнате, окна которой выходили на фасад дома, и Пэппи подтолкнула меня вперед. Если бы мне понадобилась полная противоположность комнате Пэппи, она сейчас была передо мной. Пустая. Стены сплошь в каракулях: среди них не осталось места ни на одну черточку. Наверное, поэтому часть одной стены была наспех покрашена – очевидно, она служила неизвестному художнику новым холстом и уже украсилась несколькими мазками. Эту комнату можно было бы разделить на шесть небольших или разместить в ней обеденный стол на двенадцать персон, а она была почти пуста. Только поржавевший хромированный кухонный стол с красной пластмассовой столешницей, четыре таких же изъеденных ржавчиной стула, в прорехи красных сидений которых виднеется грязная набивка, похожая на гной в карбункуле, бархатный диван, страдающий хроническим облысением, и ультрасовременный холодильник с морозилкой. Двустворчатая застекленная дверь вела на балкон.
– Сюда иди, Пэппи! – позвал кто-то.
Мы вышли на балкон и увидели двух стоящих там женщин. Первая явно жила в Восточном предместье, у гавани или в богатых кварталах Северного предместья: крашенные впросинь волосы, парижское платье, заботливо подобранные к нему туфли, сумочка и перчатки из бордовой лайки, крошечная шляпка – элегантнее, чем у королевы Елизаветы. Но тут вперед шагнула миссис Дельвеккио-Шварц, и я забыла про ее собеседницу, точно сошедшую со страницы модного журнала.
Ух ты! Женщина-гора! Не толстая, скорее просто великанша. Ростом под два метра в грязных, заношенных тапочках с примятыми задниками, крепкая и мускулистая. Никаких чулок. Застиранный и неглаженый халат с карманами на боках. На круглом и морщинистом лице курносой великанши выделялись глаза: голубые с темным ободком вокруг радужки и крошечными пронзительными зрачками, они будто заглядывали прямо мне в душу. Редкие седые волосы хозяйка дома стригла коротко, по-мужски, а брови ее терялись на фоне кожи. Сколько ей лет? По-моему, около пятидесяти.
Как только она перестала сверлить меня взглядом, я вспомнила про свою медицинскую подготовку. Что у нее – акромегалия?[5]5
Эндокринное заболевание, обусловленное избыточной продукцией гормона роста.
[Закрыть] Синдром Кушинга? Но у нее нет ни массивной нижней челюсти, ни выступающего лба, характерных для больных акромегалией, и тем более незаметно особенностей телосложения и волосатости, типичных для синдрома Кушинга. Наверное, что-то с гипофизом, средним мозгом или гипоталамусом, а что именно, не знаю.
Модная картинка вежливо кивнула нам с Пэппи, проскользнула мимо и удалилась в сопровождении миссис Дельвеккио-Шварц. Я стояла у балконной двери, поэтому заметила, как гостья сунула руку в сумочку, вытащила толстую пачку купюр кирпичного цвета – десятки! – и принялась отсчитывать их по несколько сразу. Хозяйка дома стояла перед ней с протянутой рукой, пока не удовлетворилась количеством купюр. Полученные деньги великанша небрежно сунула в карман, а расфуфыренная дамочка из самых дорогих предместий Сиднея покинула комнату.
Миссис Дельвеккио-Шварц вернулась, грузно опустилась на четыре составленных вместе стула и указала нам на два свободных взмахом руки толщиной с баранью ногу.
– Садись, принцесса, садись! – прогрохотала она. – Мисс Харриет Перселл, чтоб мне провалиться! Удачное имя, два раза по семь букв – сильная магия! Духовное прозрение, везение, совершенство в труде, ведущее к счастью, и партия трудящихся тут ни при чем, хе-хе!
Это ехидное «хе-хе» было красноречивее всяких слов: казалось, ее ничем не удивишь – мир только забавляет ее, как большая игрушка. Мне вспомнился смешок Сида Джеймса из комедий «Продолжаем».
Замечания хозяйки насчет моего имени задели меня за живое, и я выложила историю всех Харриет Перселл, о которых знала: рассказала, что до меня это имя носили женщины нескольких поколений и у каждой был свой бзик. Одну Харриет Перселл упрятали за решетку за то, что она кастрировала своего любовника, вторую – за нападение на премьера Нового Южного Уэльса во время митинга суфражисток. Миссис Дельвеккио-Шварц с интересом выслушала меня и разочарованно вздохнула, услышав под конец, что в поколении, к которому принадлежит мой папа, не было ни одной Харриет Перселл: этого имени в семье стали побаиваться.
– Но твой-то папаша не струсил и окрестил тебя Харриет, – подытожила хозяйка. – Славный малый! Неплохо бы познакомиться с таким, хе-хе.
Ну уж нет! Руки прочь от моего папы, миссис Дельвеккио-Шварц!
– Он говорит, что имя Харриет ему по душе, а семейные легенды – чушь и басни, – объяснила я. – Понимаете, я поздний ребенок, все думали, что опять родится мальчик.
– А родилась ты, – ухмыльнулась великанша. – Вот это по мне!
Пока мы говорили, она потягивала неразбавленный бренди без льда, наливая его в стеклянный стаканчик из-под сливочного сыра «Крафт». Нам с Пэппи тоже плеснули немножко, но одного глотка любимого лакомства Уилли мне хватило с лихвой: мерзкое пойло, вонючее и едкое. Я заметила, что Пэппи, похоже, нравится бренди, хотя она не глотала его залпом, как миссис Дельвеккио-Шварц.
Я прикидывала, не сократить ли в дневнике ее длиннющее имя до м-с Д-Ш, чтобы не перетрудить руку, но так и не отважилась. Дневник мой, что хочу, то и ворочу, но м-с Д-Ш – уже не то.
И вдруг я заметила, что на балконе мы не одни: все это время рядом с нами был еще один человек. По коже пробежали мурашки, потом приятный озноб, как бывает, когда после бесконечной жары налетит первый порыв южного холодного ветра. Откуда-то из-за бедра миссис Дельвеккио-Шварц выглянуло личико и приподнялось над столом. Очаровательное детское личико с заостренным подбородком, высокими скулами, безупречной бежевой кожей, пушистыми светло-русыми волосами, черными бровками и такими длинными ресницами, что они казались спутанными, – хотелось бы мне быть поэтом, чтобы описать это божественное дитя! Пока я любовалась ею, у меня защемило в груди. Глаза малышки были огромными, широко расставленными и янтарно-карими, таких печальных глаз я еще никогда не видела. Похожие на розовый бутон губы раздвинулись, девочка улыбнулась мне. Я невольно улыбнулась в ответ.
– А, гостья пожаловала! – Малышка мгновенно очутилась на гигантском колене миссис Дельвеккио-Шварц. Она по-прежнему улыбалась мне, а ручонкой теребила платье великанши. – Это дочка моя, Фло, – объяснила хозяйка. – Четыре года назад думала, что уже отмучилась по-женски, а потом живот как скрутило, побежала по нужде. И вдруг – хлоп! Смотрю, на полу Фло барахтается, вся слизью перемазана. А я и не знала, что в тягостях, пока она не выскочила. Хорошо еще, я до уборной не успела добежать, а то утопила бы ее, да, ангеленок?
С последними словами она обратилась к Фло, которая настойчиво трудилась над пуговицей.
– Сколько ей? – спросила я.
– Вот только что четыре исполнилось. Козерожка, да не совсем, – ответила миссис Дельвеккио-Шварц, привычно расстегивая платье. Наружу показалась грудь, похожая на старый чулок с горсткой бобов в носке. Огромный, возбужденно торчащий сосок исчез в ротике Фло. Девочка блаженно зажмурилась, прижалась к матери и принялась сосать, отчетливо хлюпая молоком. Я сидела и ловила мух разинутым ртом, не зная, что сказать. В меня впился острый, как рентгеновский луч, взгляд. – Любит она мамино молочко, моя Фло, – словоохотливо продолжала хозяйка. – Да, ей уже четыре, ну и что с того, принцесса? Мамино молочко не повредит. Только вот зубов уже полный рот, кусается, чертовка!
А я так и сидела, как дура, пока Пэппи вдруг не произнесла:
– Ну, что скажете, миссис Дельвеккио-Шварц?
– По-моему, Дому пригодится мисс Харриет Перселл, – кивнула миссис Дельвеккио-Шварц и подмигнула. Потом спросила меня: – Еще не думала отселяться от своих, принцесса? Не хочешь снять уютную квартирку и жить сама по себе?
От неожиданности я захлопнула рот и покачала головой.
– Это мне не по карману, – ответила я. – Понимаете, я коплю деньги, чтобы потом взять отпуск за два года и съездить в Англию.
– А родителям ты деньги даешь?
Я ответила, что отдаю им пять фунтов в неделю.
– А у меня найдется квартирка окнами в сад: две большие комнаты, четыре фунта в неделю вместе с электричеством. И ванная там есть, и уборная – ваша с Пэппи, больше ничья. Раньше там жила Дженис Харви, а теперь она съезжает. И кровать двуспальная, – с хитрым смешком добавила хозяйка. – Не то что эти коечки, на которые и одной-то задницу не пристроить.
Четыре фунта! Две комнаты всего за четыре фунта?! Чудо в центре Сиднея!
– Здесь отделаться от Дэвида тебе будет легче, чем дома, – привела убедительный довод Пэппи и пожала плечами. – Найдешь кого-нибудь еще, а пока копи на свою поездку.
Помню, я только глотнула, отчаянно подыскивая причину для отказа, но вдруг услышала, как говорю «да»! Не знаю, откуда оно выскочило, – мысленно я твердила решительное «нет».
– Дело говоришь, принцесса! Красотища! – грохнула миссис Дельвеккио-Шварц, отбирая у Фло грудь и тяжело поднимаясь.
Переглянувшись с Фло, я поняла, почему согласилась: это Фло вложила мне в голову единственное слово. Фло хотела, чтобы я осталась, а я поддалась ей. Малышка подбежала ко мне, обняла меня за ноги и улыбнулась белыми от молока губами.
– Вы только посмотрите! – воскликнула миссис Дельвеккио-Шварц, усмехаясь Пэппи. – Гордись, Харриет: Фло всех дичится, верно, ангеленок?
И вот я пишу все это, пока еще свежи впечатления, и гадаю, как бы мне теперь сообщить родным, что я скоро переселюсь в две большие комнаты в Кингс-Кроссе – в самый рассадник алкоголизма, проституции, гомосексуализма, сатанизма, токсикомании, наркомании и бог весть чего еще. У меня два оправдания: все, что я увидела сквозь дождь и мглу, мне понравилось, вдобавок Фло хочет, чтобы я жила в Доме.
Я сказала Пэппи, что мне, наверное, придется соврать родителям, сказать, что Дом не в Кингс-Кроссе, а в Поттс-Пойнте, но она только засмеялась.
– Харриет, Поттс-Пойнт ничем не лучше, – заверила она. – Его целиком и полностью оккупировал Королевский флот Австралии.
Сегодняшнее желание: чтобы родителей не хватил удар.
Воскресенье
10 января 1960 года
До сих пор ничего не сказала родителям. Пока набираюсь смелости. Когда ложилась вчера – бабуля уже храпела вовсю, – втайне надеялась, что к утру передумаю. Ничего не вышло. Первое, что я увидела, едва продрав глаза, была бабуля, раскорячившаяся над горшком, и на меня разом накатила тоска. Метко сказано, в самую точку! Пока я не начала вести дневник, я и не задумывалась о том, что нахваталась разных слов и выражений из прочитанных книг. В разговоре их не ввернешь, а на бумагу будто сами ложатся. Дневник в толстой школьной тетради я начала вести всего несколько дней назад, а уже пристрастилась. Наверное, все дело в том, что я не умею просто сидеть и думать, мне надо чем-нибудь занять себя, вот я и убиваю двух зайцев одним выстрелом: и записываю, что со мной происходит, и не даю себе скучать. Ведение дневника здорово дисциплинирует, будто зрение проясняется. Точно как моя работа. Я отдаю ей всю себя, потому что люблю ее.
Насчет миссис Дельвеккио-Шварц я пока ничего не решила, хотя она мне по душе. Бывают такие пациенты – вроде и общаешься с ними совсем недолго, пока делаешь снимок, а запоминаешь на всю жизнь. Как того старика из больницы Лидкомб, который вечно собирал одеяло в аккуратные складки. Когда я спросила, что это он делает, он объяснил, что сворачивает парус, а потом разговорился и признался, что был боцманом на винджаммере – быстроходном клиппере из тех, что ходили в Австралию, по самые планширы нагруженные пшеницей. Это он так сказал, а я только повторяю. Я много от него узнала и вдруг поняла, что совсем скоро он умрет, а вместе с ним исчезнут все эти знания и опыт, ведь он никогда ничего не записывал. Конечно, Кингс-Кросс не винджаммер, а я не матрос, но если я буду записывать все, что со мной происходит, кто-нибудь в отдаленном будущем прочтет мои строки и поймет, как я жила. Просто мне почему-то кажется, что жизнь на новом месте будет не похожа на унылую скуку будней в пригороде, от которой я изнываю с прошлого Нового года. Чувствую себя змеей, сбрасывающей старую кожу.
Сегодняшнее желание: чтобы родителей не хватил удар.
Пятница
15 января 1960 года
До сих пор ничего им не сказала, но завтра вечером обязательно скажу. Я спросила маму, можно ли Дэвиду поужинать вместе с нами бифштексом с картошкой, и она согласилась; думаю, лучше будет собрать всех вместе и огорошить скопом. Может, хоть на этот раз Дэвид наконец поймет, что он уже осточертел мне наставлениями и увещеваниями. От его нотаций чесаться хочется! Но похоже, Пэппи права: отделаться от Дэвида будет легче, если я отселюсь от родителей. Этой мысли хватает мне, чтобы твердо держать курс на Кросс, как называют его местные. Точнее, в глубь Кросса.
Сегодня на работе я встретила одного человека. Это случилось на пандусе в Чичестер-Хаусе – частном больничном корпусе из красного кирпича, где купаются в роскоши привилегированные пациенты. Каждому полагается своя комната и ванная, вот так-то, – вместо койки, которые впритык друг к другу ставят по обе стороны от прохода в палатах на двадцать мест. Хорошо, наверное, лежать в одиночестве и не слушать, как блюют, отплевываются, заходятся кашлем и бредят соседи по палате. С другой стороны, наслушавшись всей этой музыки, не захочешь, а выздоровеешь – или поскорее отдашь концы, лишь бы тебя оставили в покое.
Так вот, про нового знакомого. Сестра Агата поймала меня, когда я заканчивала развешивать пленки в сушильной – а я пока еще не запорола ни единой пленки, поэтому два младших лаборанта смотрят на меня как на божество.
– Мисс Перселл, будьте добры, отнесите это на третий этаж Чичестер-Хауса, для мистера Нейсби-Мортона, – попросила она, протягивая конверт со снимками.
Я почувствовала, что она чем-то недовольна, послушно взяла конверт и унеслась. В первую очередь сестра Агата должна была дать поручение Пэппи, а если конверт достался мне, значит, Пэппи куда-то запропала. Или просто возится с тазами для рвоты и суднами. Но мое дело не рассуждать, а действовать, вот я и понеслась к частной больнице, словно самая младшая из всех младших стажеров. Этот Чичестер-Хаус такой шикарный! В сияющем линолеуме полов отражаются розовые штанишки местной старшей сестры, а букетов в коридорах на дорогих подставках столько, что впору открывать цветочный магазин. Пока я взлетала на третий этаж Чичестера, мне повстречалось не меньше шести человек, и все они строго качали головами и прикладывали пальцы к губам. Тсс! Полная тишина! И я пристыженно опускала голову, прижимала к себе конверт со снимками и шла дальше на цыпочках, как Марго Фонтейн[6]6
Марго Ф о н т е й н (1919–1991 гг.) – английская прима-балерина.
[Закрыть].
На полпути вверх по пандусу навстречу мне попалась целая толпа – сам врач со свитой подчиненных. Уже в первый день работы в любой больнице всякий поймет, что дипломированный штатный врач здесь царь и бог, но бог Королевской больницы гораздо могущественнее божка из Райда. Местные штатные врачи носят темно-синие в полоску или серые фланелевые костюмы, галстуки частных школ, рубашки с французскими манжетами на скромных, но солидных золотых запонках, коричневые замшевые или черные шевровые ботинки на тонкой подошве.
Экземпляр, который попался мне, был в серой фланели и коричневой замше. При нем – два ординатора (длинные белые халаты), старшие и младшие стажеры (белые костюмы и белая обувь), шесть студентов-медиков (короткие белые халаты), все со стетоскопами наперевес, футлярами для предметных стекол и стойками для пробирок в руках с обрезанными под корень ногтями. Да, ни дать ни взять божество, вокруг которого вытанцовывает целая толпа жрецов. Это и привлекло мое внимание. Тем, кто делает снимки грудной клетки, нечасто приходится сталкиваться с богами, хоть старшими, хоть младшими, и у меня разыгралось любопытство. Врач о чем-то оживленно беседовал с ординатором, высоко держа благородную голову, и мне пришлось сбавить ход и придержать челюсть, которая в последние дни стала что-то слишком часто отвисать. Какой великолепный мужчина! Почти великанского роста, с широченными плечами, плоским животом. Темно-каштановые волосы слегка вьются, на висках пробивается седина, на лице кое-где видны симпатичные веснушки, черты лица скульптурные – да, настоящий красавец. Речь шла об остеомаляции, и я классифицировала этого врача как ортопеда. Я прижалась к стенке, чтобы пропустить его свиту, которая заняла весь пандус, и почувствовала на себе испытующий взгляд зеленоватых глаз. Уф. Во второй раз за неделю у меня сжалось сердце, хоть и не от прилива любви и нежности, как при встрече с Фло. От непреодолимого влечения у меня прервалось дыхание. И колени подкосились.
За обедом я рассказала об этой встрече Пэппи и предположила, что видела кого-то из ортопедов.
– Дункана Форсайта, – сразу же определила она. – Он старший врач ортопедического отделения. А что?
– Понимаешь, он посмотрел на меня, как актеры в старых фильмах, – призналась я.
Пэппи вытаращила глаза.
– Да ты что! Странно, не ожидала от него. Он не из ловеласов, давно женат и пользуется славой самого учтивого старшего врача во всей больнице: истинный джентльмен, никогда не швыряет инструментами в операционных сестер, не отпускает сальные шуточки и ни разу не накричал на младшего стажера, даже если у него руки-крюки и деликатности ни на грош.
Я перевела разговор, но почему-то не поверила Пэппи. Доктор Форсайт не раздевал меня глазами и так далее, но смотрел, и его взгляд был поистине мужским, оценивающим. Таких красавцев я в жизни не встречала. Подумать только, старший штатный врач! Слишком уж он молод для такого ответственного поста, ему, должно быть, нет и сорока.
Сегодняшнее желание: увидеть бы еще разочек мистера Дункана Форсайта!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?