Текст книги "Бог лабиринта"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bog-labirinta-4213.jpg)
Автор книги: Колин Уилсон
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Я накрыл Донелли одеялами, оставив его прикованным к углам кровати, тем самым обезопасив себя на случай, если мне придется переночевать в его доме: внушительный набор пистолетов и бритвенных лезвий вызывал во мне чувство беспокойства. Затем я закрыл дверь и забрался в единственную в доме постель.
Рано утром я заглянул в комнату Донелли: он все еще крепко спал, дыхание у него было ровным и спокойным. Когда я высвобождал его от наручников, он слегка пошевелился и застонал. В половине седьмого я уже был в пути. Я зашел в придорожное кафе и позавтракал яичницей, беконом и овсянкой, потом вызвал по телефону такси, которое благополучно доставило меня к восьми часам утра в мотель, где я успел по живым следам записать все, что произошло со мной у Донелли, перед тем как выехать на аэродром и сесть в самолет, вылетавший в полдень. Я переслал Диане рукопись Донелли, чтобы она смогла перепечатать ее до четверга, когда мы улетали в Шаннон. Если принять во внимание то огромное количество спиртного, которое мне довелось выпить за последние двадцать четыре часа, самочувствие у меня было вполне удовлетворительным.
22 апреля. Даллас, штат Техас
Сегодня утром я размышлял, почему мне было так приятно избивать Донелли. Не кроются ли за этим какие-то определенные садистские наклонности в моей натуре? После лекции мне пришло в голову, что сексуальные извращения Донелли странным образом являются еще одним доказательством свободы человеческого духа. Все животные избегают боли, а Донелли испытывает противоположное отношение к ней: он нашел, что боль представляет собой определенную ценность, он сделал из нее нечто, доставляющее наслаждение. Я знаю, что объяснение этому лежит в соединении идей: Бриджит… секс… боль… но все же… Если человек получает удовольствие от побоев, подобное мистической экзальтации от созерцания дерева или листочка, он необязательно жертва низменных эмоций или физических потребностей. Именно поэтому я не смог бы предать его: хоть в извращенной манере, но в нем было что-то от бескорыстного святого.
В пятницу 25 апреля мы вылетели самолетом в Лондон, и у меня теперь уже не было времени вести путевой дневник.
Сперва мы намеревались плыть на пароходе, но литературная загадка Эсмонда Донелли ускорила мое возвращение домой: я боялся что какой-нибудь исследователь опередит меня в Балликахане. И все же я задержался в Лондоне, мне нужно было поработать в Британском музее и попытаться найти там хоть что-нибудь о Донелли. Перед отъездом из Нью-Хевена, где Диана жила у моих друзей во время моих поездок по Америке, мы выслали рукопись Донелли в Денхам-Спрингс заказным письмом. Диана сняла две копии рукописи, отпечатав их на машинке. Во время перелета из аэропорта Кеннеди в Лондон у меня впервые появилось время изучить эту рукопись.
Она была чрезвычайно короткой. Когда полковник Донелли показал мне ее, я сразу сообразил, что она включает в себя также и эссе «Опровержение Хьюма и д'Аламбера». Сперва я подумал, что полковник приобрел рукопись в таком виде, но, очевидно, первоначально эти две части были разделены и только позже сшиты в одну тетрадь. «Опровержение…» состояло из тридцати страниц, а дневники Эсмонда – из менее двадцати (из которых я уже процитировал три страницы). Больше всего я поразился современному складу ума Эсмонда Донелли. Язык его произведений – это язык Уолпола и Грея, а мысли – близки к Гете, или даже к Уильяму Блейку, Основной тезис, выдвинутый им против Хьюма и д'Аламбера, очень прост: когда человек преодолевает власть религии, он обычно становится жертвой собственной тривиальности. «Когда человек чаще всего испытывает чувство свободы?» – спрашивает он и отвечает: «Когда ему скучно. Скука означает свободу, но свобода эта абсолютно бессмысленная». Для иллюстрации своего тезиса он использует притчу в духе Свифта. В центре гор Тартары, утверждает он, расположена долина, где обитает племя людей небольшого роста, но сильных и отважных. С незапамятных времен существовал у этих людей религиозный обычай таскать на плечах тяжелые ноши в виде двух сосудов с водой, и встретить этих людей без них все равно, что увидеть голого англичанина, гуляющего по Уайтхоллу. Они носили эти тяжести с рождения до смерти, и налагалось строгое наказание на того, кто отказывался носить эти наполненные водой сосуды. Наибольшим наслаждением для людей этого племени были пешеходные прогулки, и небольшая группа бунтовщиков провозгласила, что эти тяжести мешают ходьбе. Затем еще более отважные мятежники заявили, что человек способен летать, как птица, и плавать как рыба, и эти тяжести мешают им наслаждаться свободой, ради которой они рождены. Произошла революция, короля казнили (вероятно намек на казнь Людовика XVI), и люди избавились от тяжестей. К их изумлению, ничего не произошло, за исключением того, что им трудно было сохранить равновесие при передвижении без привычного груза на плечах. Более робкие снова взвалили на плечи груз, а те, кто посмелее, начали учиться ходить без тяжести на плечах и вскоре убедились, что все дело в привычке. Они так радовались избавлению от вредной привычки, что сперва странствовали день и ночь, пересекали долину из одного конца в другой и даже пытались взобраться в горы. Но вскоре убедились, что скалы очень крутые, и преодолеть их невозможно. Некоторые разочаровавшиеся впали в безумие и стали беспорядочно метаться по долине, пока не падали в изнеможении. Другие попытались преодолеть горы и выйти за пределы долины, но валились от усталости или бросались со скал в отчаянии и ужасе. Но с течением времени большинство из тех, кто сбросили тяжести, стали целыми днями сидеть дома, томимые скукой, так как им был уже известен каждый дюйм долины. Они издевались над своими сородичами, продолжавшими носить на плечах тяжести, обзывая их суеверными болванами. А через несколько поколений люди, отказавшиеся от тяжестей, все вымерли, так как из-за недостатка физической нагрузки стали неимоверно толстыми, и их унесли в могилу разные болезни. Выжили только те, кто продолжал соблюдать древний обычай и таскал на плечах сосуды с водой. Потом они снова выбрали короля, и на протяжении многих поколений революцию вспоминали, как кошмарный сон, пока не возникла секта, провозгласившая, что человек рожден, как птица, для полета…
Эта история звучит очень пессимистично, как аллегория первородного греха. Но я придерживаюсь иного мнения, так как сам Донелли утверждал, что среди тех, кто штурмовал горы, были честолюбивые альпинисты – правда их было немного, которых больше никто не видел, но пастухи, пасшие стада высоко в горах, рассказывали, что слышали голоса, звучавшие оттуда, где за облаками скрываются горные вершины. Вероятно, некоторые из дерзких альпинистов сумели вскарабкаться на отвесные скалы и покорили недоступные вершины.
Донелли утверждает – и это замечательное суждение для семнадцатилетнего юноши, что человек рожден не для того, чтобы вечно таскать на своих плечах тяжелый груз предрассудков. Только люди долины должны носить на плечах тяжести, чтобы быть здоровыми и отважными. И только немногие из них, считанные единицы, рождены честолюбивыми и дерзкими альпинистами. Таким альпинистом, несомненно, был Донелли. Для меня этот человек – головоломная загадка. Прожив до восьмидесяти четырех лет, будучи талантливым писателем, оригинальным мыслителем, другом Руссо и Уилкиса, почему же он оставил после себя такой незначительный след в истории? Если «Опровержение Хьюма и д'Аламбера» и опубликованный путевой дневник – это все, что он покинул потомкам, то я должен прийти к выводу, что он принадлежит к талантам, очень рано исчерпавшим свои возможности, как Рембо или Вулф. Но неопубликованный дневник не оставляет сомнения в том, что его талант далеко не исчерпал себя. Так что же произошло с ним на самом деле?
Я должен здесь, между прочим, добавить, что философская часть «Опровержения» содержит наиболее интересные страницы, которые отличает психологическая тонкость, опережающая свое время, по крайней мере, на столетие – ничего подобного я не могу припомнить до Бредли. Донелли цитирует отрывок из «Трактата о человеческой природе» Хьюма, где утверждается, что причинно-следственные связи не являются объективной закономерностью, а исходят из наших привычек. Хьюм пишет: «Предположим, что такой человек, как Адам, был создан с полной силой понимания. Способен ли он, не обладая опытом, понять неизбежную связь между причиной и следствием? Если, например, он наблюдает, как два бильярдных шара ударяются друг о друга, то он не может, используя только свой разум, прийти к выводу, что они после удара обязательно разбегутся в разные стороны. Из того, что ему до сих пор известно, он не знает, соединятся ли они, или подпрыгнут вверх, или просто остановятся рядом, бок о бок».
Донелли сразу же ухватился за фразу «с полной силой понимания» и указал на ошибочность этого утверждения: «Хьюм предполагает, что восприятие Адамом бильярдных шаров невинное и необремененное предрассудками, в то время как полностью невинное восприятие, как у новорожденного ребенка, не воспримет этих шаров вообще, или, скорее, воспримет их без понимания, как я воспринимаю письмо, написанное на незнакомом мне языке. Если бы Адаму было даровано полное понимание, достаточное, чтобы воспринимать шары с интересом, то ему было бы известно соотношение причины и следствия. Он может на знать, разойдутся ли шары, или сольются вместе, как две капли воды, но он знает, что нечто произойдет в результате их столкновения, а это означает, что следствие идет за причиной, а не наоборот».
То есть очень простая и трезвая мысль: восприятие человека зависит от его возраста. И как это случилось, что мне никогда не доводилось слышать об Эсмонде Донелли? Даже если он сам написал очень мало, другие его современники должны были бы обязательно упомянуть его – например, Босвелл или даже Крэбб Робинсон. Всеобщее забвение такого человека совершенно необъяснимо.
Еще из Далласа я написал своему другу, сотруднику Британского музея, и попросил подыскать для меня материалы, касающиеся Донелли. Прибыв в Лондон, я первым делом направился в музей и был там к девяти часам утра. Тим Моррисон из отдела печатных изданий пригласил меня в буфет для сотрудников на чашечку кофе. Я рассказал ему все о встрече с Флейшером – даже о его предложении подделать рукописи Донелли. Отношение у Тима к жизни весьма серьезное и осторожное: он был человек, который не предпримет ни одного шага, тщательно не взвесив предварительно все «за» и «против».
– Я полагаю, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь. Не собираешься же ты попасть в тюрьму за подделку документов и мошенничество…
Я заверил его, что подобная опасность мне не угрожает, и показал машинописную копию «Опровержения Хьюма и д'Аламбера». Пока я пил кофе и просматривал свежий номер газеты «Гардиан», он внимательно читал эссе в течение десяти минут. Потом он сказал:
– Весьма вероятно, что это подлинник. Одно только меня смущает. Почему он передал это эссе Руссо? Ведь Донелли высказывает здесь взгляды, противоположные убеждениям французского философа. Он полагал, что Руссо – совершенный дурак.
– Не уверен. В Донелли очень силен элемент оптимизма, что, вероятно, импонировало бы Руссо. Кроме того, Руссо не так-то прост, как полагают некоторые: он никогда всерьез не считал, что люди должны вернуться назад в природу.
– Возможно, ты прав. – Казалось, он глубоко погрузился в свои мысли, Я спросил, удалось ли ему найти что-нибудь о Донелли. Он слегка нахмурился и уткнулся носом в чашку кофе. После небольшой паузы сказал:
– Ты лучше сам пойди и посмотри.
Пройдя через лабиринт коридоров и крутых спиральных лестниц, мы вернулись к нему в кабинет, который содержался в безукоризненной чистоте и порядке. На письменном столе лежало с полдюжины книг с торчащими из них бумажными закладками. Он пригласил меня за стол и предложил заняться подобранными книгами. Сам он устроился в кресле напротив, закурил сигарету и вернулся к обсуждению эссе Донелли. Книги меня разочаровали. Там был путевой дневник, который я уже видел у полковника Донелли, напечатанный и Лондоне в 1821 году Джоном Мурреем, издателем Байрона, с кратким предисловием, в котором Эсмонд Донелли охарактеризован как «ирландский джентльмен и ученый», но которое не содержало никаких других данных о его биографии – не указывалось даже, жив ли он был в момент выхода книги в свет (в 1820 году ему было семьдесят два года). Небольшая ссылка на него имелась в исследовании Джилпина «Английские дневники семнадцатого и восемнадцатого веков» (1876), приводилась цитата из его дневников в книге о Венеции (имя автора я уже не припомню). Интересное упоминание имени Донелли имеется в письме Байрона к Френсису Ходсону от июня 1811 года (Избранные произведения, под редакцией Иротеро и Кольриджа, том 9, стр. 420): «Шерри (Шеридан) сказал мне, что не знает более необузданного и дикого нрава, чем у моего отца („Сумасшедшего Джека“ Байрона), хотя ему доводилось встречаться с Уилкисом и Донелли в их юные годы». В другом письме, к Уильяму Джиффорду (том 13, стр. 193), он заметил: «На меня произвело сильное впечатление высказывание Эсмонда Донелли, где он говорит о поразительном несоответствии между нами и нашими душевными мирами по сравнению со вселенной: наш мир всего лишь атом. Эта мысль сперва привела его к неутешительному выводу о необоснованности наших претензий на личное бессмертие».
Пока я выписывал различные ссылки на Донелли и одновременно обдумывал свое предисловие к его дневникам, Тим рылся в каких-то бумагах в шкафу. Когда я закончил работу над книгами, он положил передо мной листок бумаги. Это была фотокопия страницы какой-то рукописи. Почерк легко прочитывался, хотя там и содержались незначительные орфографические описки:
… был удовлетворен, что он намерен выполнить свои обязательства.
Упомянув, что в Отагейте люди употребляют в пищу собак, Голдсмит заметил, что такой же обычай существует и в Китае, где даже имеются специальные собачьи мясники, и когда такой мясник появляется на улице, все окрестные собаки бросаются на него. ДЖОНСОН: «Это вовсе не потому, что он убивает собак, сэр. Я помню мясника в Личфилде, на которого всегда нападала соседская собака. Именно запах кровавой бойни провоцирует собак нападать на мясника, независимо от того, каких животных он убивает». ГОЛДСМИТ: «Да, у животных существует отвращение ко всем признакам убийства. Если поставить сосуд с кровью на конюшне, лошади становятся буйными, как сумасшедшие». ДЖОНСОН: «Сомневаюсь». ГОЛДСМИТ: «Нет, сэр, этот факт широко известен».
После этого отрывка следовало несколько зачеркнутых строк, затем текст продолжался:
ТРЕЙЛ: «Вам следует убедиться в справедливости этого, прежде чем внести этот факт в натуральную историю...»
Я взглянул на Тима несколько обескураженно, подозревая, что он подсунул мне случайно не тот листок. Он положил еще одну фотокопию, на этот раз страницы из напечатанной книги. Там было написано:
ГОЛДСМИТ: «Об этом факте мне сообщил Эсмонд Донелли, который уверял меня, что проверял это на опыте», ДЖОНСОН: (выходя из себя): «Ах, сэр, нисколько не сомневаюсь, что такой человек способен и на худшее». ГОЛДСМИТ: «У него веселый и общительный нрав». ДЖОНСОН: «Действительно, он настоящий феникс веселой злобы. То же самое можно сказать и о дьяволе». ГОЛДСМИТ: «И все же он хорошо разбирается в лошадях». ТРЕЙЛ: «Вам следует это еще доказать…»
Тим сказал:
– Босвелл обычно вычеркивал абзацы, которые хотел уничтожить, так тщательно, что их невозможно было прочесть. Эту страницу из черновика рукопией «Жизнь Джонсона» удалось полностью расшифровать.
– Удивительно. Как же вы ее нашли?
– Это не моя заслуга. Я рассказал о вашем интересе к Донелли человеку, который составляет каталог фотокопий. Совершенно случайно накануне он наткнулся на имя Донелли.
– Итак, вы полагаете, что есть еще упоминания имени Донелли в рукописях Босвелла?
– Возможно. Если мы найдем что-нибудь еще о Донелли, мы обязательно дадим вам знать.
Я провел весь день в читальном зале Британского музея, но не обнаружил ничего, достойного интереса. Вернувшись на Кенсингтон-сквер, где мы остановились у Джереми Уортингтона, одного из менеджеров фирмы «Джон Джемисон виски», я обсудил результаты дневных трудов с Дианой и Сью Уортингтон. Мы сошлись во мнении, что Джонсон не любил Донелли, и это указывает на то, что ему хорошо была известна подмоченная репутация Эсмонда как распутника. Но почему Джонсон так взорвался при одном только упоминании имени Донелли? Босвелл также слыл распутником, впрочем, как и Уилкис, с которым у Джонсона были нормальные отношения. Почему он так выделял именно Донелли? Что он имел в виду, когда презрительно бросил: «… он способен и на худшее»?
Сью считала, что Джонсона просто вывела из себя наивная доверчивость Голдсмита. Я был склонен с ней согласиться. Затем Сью сказала:
– Ты должен поговорить с Джереми о Босвелле. Он знаком с человеком, который нашел неизвестные рукописи Босвелла.
Это было интересное известие. Я провел большую часть дня, читая дневники Босвелла и знакомясь с историей их обнаружения, что было довольно увлекательным занятием. Вот вкратце то, что мне стало известно. Босвелл умер в 1795 году, когда ему было уже за пятьдесят, вероятно, из-за цирроза печени. Трое друзей Босвелла стали душеприказчиками его литературного наследия – преподобный Уильям Темпл, сэр Уильям Форбс и Эдмунд Малоун. Босвелл завещал им ознакомиться с его личным архивом рукописей и подготовить к печати то, что они сочтут интересным и поучительным. Они добросовестно прочли все оставшиеся после него дневники, письма и другие рукописи, но, вероятно, сочли, что все это или слишком скучно, или слишком скандально, чтобы стать достоянием широкой публики. После того, как Маколей выступил с разоблачительным, просто убийственным эссе о Босвелле (1843), литературное наследие последнего было упрятано так далеко, что в конце концов о нем совершенно забыли. Воспитанные в викторианском духе, члены его семейства изредка заглядывали в его рукописные материалы, но были так шокированы аморализмом своего предка, что посчитали за лучшее распустить слухи об утере дневников Босвелла. Можно себе представить, какое воздействие на них оказал, например, следующий пассаж из его дневника (запись от 25 ноября 1762 года):
Я подцепил девушку на Стрэнде, зашел в подворотню, чтобы позабавиться с ней, Но она оказалась девственницей. Я с ней слегка пофлиртовал. Она удивилась размеру моего полового органа и сказала, что если бы я вздумал лишить невинности какую-нибудь девицу, то она, должно быть, визжала бы от боли. Я дал ей шиллинг и ушел, не тронув ее.
В середине 80-х годов XIX века Бирбек Хилл, редактор «Жизни Джонсона», написанной Босвел-лом, буквально был вышвырнут из дома, когда нанес визит в Очинлек – родовое поместье Босвеллов – и попросил разрешения у тогдашних владельцев посмотреть дневники их предка.
В 1905 году скончался последний член рода Босвеллов, и поместье перешло к лорду Тэлботу из Малахида, близ Дублина, включая и книжный шкаф из черного дерева, содержащий бумаги, о которых упоминал в своем завещании Босвелл. Американский профессор Чонси Тинкер опубликовал в ирландских газетах объявление о поисках материалов, касающихся Босвелла. Он получил анонимное письмо, в котором неизвестный автор советовал ему попытаться найти эти материалы в замке Малахид. Письменный запрос, посланный профессором в Малахид, остался без ответа, поэтому Тинкер решил поехать туда сам. На этот раз ему повезло. Лорд Тэлбот позволил ему познакомиться с небольшой частью литературного наследия Босвелла. Позже американскому подполковнику Ральфу Ишему, прослышавшему об этих рукописях, удалось выкупить их у лорда Тэлбота в 1927 году. Профессор Джефри Скотт и подключившийся позже профессор Фредерик Потл принялись готовить эту огромную гору рукописей – свыше миллиона слов – к печати. И с тех пор стали открывать все новые рукописи Босвелла. Ящик для крокета в замке Малахид содержал, как потом выяснилось, письма Босвелла и рукопись его произведения «Путешествие в Хебридссдоктором Джонсоном». В 1930 году профессор Эббот из Абердина просматривал бумаги сэра Уильяма Форбса – одного из душеприказчиков Босвелла – и обнаружил еще кипу писем и рукописей последнего. Форбс, вероятно, взял некоторые из этих бумаг, чтобы изучить их в соответствии с волей Босвелла, и потом забыл вернуть их в Очинлек. И даже в 1940 году были найдены рукописи Босвелла в старом коровнике возле имения Малахид, включая и черновик «Жизни Джонсона», страницу из которого я недавно видел в Британском музее. Никто теперь уже не сможет объяснить, каким образом бумаги Босвелла попали в коровник.
Очевидно, рукописи Босвелла разошлись по всему миру. Самую первую обнаружил в 1950 году майор Стоун в Болонье. Он купил какую-то вещь у бакалейщика и увидел, что покупка завернута в письмо, подписанное Джеймсом Босвеллом. И Стоуну совершенно случайно удалось купить целую пачку писем, написанных Босвеллом к преподобному Уильяму Темплу – священнику, которому он исповедывался в самых тайных пороках, – и тот позже опубликовал их, убрав самые одиозные места. Эти письма были привезены в Болонью дочерью Темпла, муж которой – священнослужитель – переехал сюда в 1925 году. Когда они умерли, их архив был распродан на аукционе, а часть его попала в руки мелких торговцев, как оберточная бумага. Таким образом эти письма оказались у бакалейщика.
Прослеживая сложную историю рукописей Босвелла, я понял, какие трудности ожидают меня в поисках литературного наследия Эсмонда Донелли. Ясно, тут недостаточно будет только усердия и трудолюбия, а необходимо еще чуточку удачи. Странно, но я подсознательно почему-то верил в успех своего начинания, возможно, эта уверенность исходила из моего искреннего интереса к Донелли и из зарождающейся во мне увлеченности литературой того периода, когда он жил. До этого меня всегда разочаровывали писатели восемнадцатого века, исключая, пожалуй, Гете и Блейка.
Из сказанного мне Сью Уортингтон я сделал вывод, что Джереми был знаком с членом семьи Тэлботов, или, возможно, с кем-то другим, кому удалось найти бумаги Донелли в своем коровнике. Как только Джереми пришел домой, я прямо задал ему вопрос:
– Как зовут вашего друга, обнаружившего рукописи Босвелла?
– О, на самом деле он их не находил. Их обнаружил парень по имени О'Рурк из Порманрока.
– Не в Малахиде?
– Нет, не в Малахиде, хотя, весьма возможно, что они сперва были именно там. Насколько мне известно, некоторые из бумаг Босвелла взял священник по имени О'Рурк во время первой мировой войны, и он их еще не возвратил. Его сын нашел их после смерти отца.
– А какова их дальнейшая судьба?
– Ну, теперь они в руках у одного старого чудака по имени Исаак Дженкинсон Бейтс, который живет в Дублине. Его племянник работает у нас в фирме дегустатором виски, и он рассказал мне однажды об этих бумагах.
– А вы сами их когда-нибудь видели?
– Нет. Старый чудак не очень распространяется о них. Вероятно, их действительными хозяевами являются обитатели поместья Малахид – или, возможно, они принадлежат тому американскому университету, который их купил.
– Вы что-нибудь о них знаете?
– Нет. Не слишком много. Знаю только, что многие из них содержат откровенную порнографию.
– Странно. А что с ними делает этот старый чудак?
– Вероятно, он старый развратник.
– Вы знаете адрес этого старика?
– Сейчас у меня под рукой нет его адреса, но я позвоню в понедельник в Дублин и спрошу у Харда – так зовут его племянника.
Таким образом, дело откладывалось до понедельника. Я знал, что у меня небольшие шансы встретиться с этим старым чудаком, если он так трясется над этими рукописями, как говорит Джереми, но оставалась надежда на его племянника, который поможет убедить старика.
В понедельник Джереми позвонил мне из своего офиса. Он только что переговорил с племянником Исаака Дженкинсона Бейтса. Хард заверил, что Дженкинсон Бейтс осторожен и не очень склонен показывать рукописи Босвелла, Но в ходе разговора со стариком он нащупал его слабое место – тот очень интересуется убийствами. Скорее всего, старику известна моя книга «Социология насилия». Джереми посоветовал мне, чтобы я написал ему об ирландских убийствах восемнадцатого столетия и попытался найти с ним контакт на этой почве. Джереми дал мне адрес Бейтса, который жил в Дублине на Бэггот-стрит.
У меня остались еще некоторые дела в Лондоне. Я задержался здесь на пару дней, навестил друзей, пообедал с издателями и попил с ними коктейли. В нормальных обстоятельствах подобное времяпрепровождение доставило бы мне удовольствие, как своего рода отдых от утомительных лекций в Америке, но теперь у меня из головы не выходил Донелли – ни о чем другом я просто не мог думать. Я написал письмо в «Таймс литерари сапплимент» о своем интересе к Донелли и аналогичное письмо в «Айриш тайме». Я напрасно потратил еще полдня в Британском музее, пытаясь найти там книги, написанные Дженкинсоном Бейтсом об убийствах, если он вообще писал их, но таковых не обнаружилось в крупнейшей библиотеке мира. Утром в среду Сью Уортингтон на машине доставила наше семейство в Лондонский аэропорт, и мы сели на самолет на Шаннон. Перед самым отъездом позвонил Джереми и попросил меня к телефону.
– Я только что поговорил снова с Джимом Хардом. Он сказал мне одну вещь, которая сможет вам помочь найти кратчайший путь к сердцу старика. По всей вероятности, Бейтс считает, что убийца с острова Ай – невиновен. Вам что-нибудь известно об этом деле?
– Кое-что известно. Я знаю, что убийцу звали Кирван.
Это была ценная информация. В полдень мы сели в самолет, а час спустя уже приземлились в Шанноне. Том Кении, наш шофер, приехал в аэропорт встретить нас. Два часа спустя мы уже были в Мойкуллене.
Я испытывал невероятное чувство облегчения, вернувшись домой после долгого путешествия. Я люблю Ирландию: ее узкие проселочные дороги, старинные небольшие городки, невообразимо зеленые поля, низкие облака, торфяные озера. Мне кажется, я начинаю ненавидеть Донелли за то, что он отвлекает меня от возможности хотя бы неделю полностью расслабиться и отдохнуть.
Наш дом расположен в полумиле от Мойкуллена, возле верховья узкого горного ручья, который во время дождливых сезонов превращается в шумный поток. Это дом священника восемнадцатого столетия, построенный из серого известняка, стены его покрыты лишайником и плющом. Мы купили его в 1963 году, когда моя книга «Сексуальный дневник» принесла мне крупный доход. Во время нашего отсутствия бывший муж Дианы, Роберт Кирстен, присматривал за домом. С 1960 года он работал композитором в ряде американских университетов и имел невероятный успех. Прошлой осенью он решил, что нуждается в долгом уединении для творческого вдохновения, поэтому мы пригласили его пожить у нас. Он поселился в нашем доме с января. Миссис Хили, жена пастуха с долины, готовила ему пищу. Кирстен уехал в Дублин за три дня до нашего прибытия. Здесь он написал два камерных произведения, оперу и симфонию. Дом был пустынный и спокойный. Миссис Хили растопила камины в столовой и в нашей спальне, которые горели веселым, ярким пламенем. Обычно наш дом был погружен во мрак, так как с трех сторон его окружали деревья, комнаты были покрыты панелью из красного дерева, и если бы не электрический свет, он вполне сошел бы за интерьер какого-нибудь романа Ле Фаню.
Я стоял возле окна в спальне – Мопси резвилась на кровати, пружины которой постанывали от ее прыжков – и смотрел на горный пейзаж. Моросил мелкий дождь, похожий на туман. Деревья, с первыми весенними побегами, выглядели черными и влажными. У нашей части Ирландии есть какое-то гипнотическое свойство: гости нашего дома спят до двенадцати часов в день и начинают позевывать уже с четырех часов пополудни. Стоя здесь и наблюдая, как отблески камина играют на стенах, я испытывал огромное облегчение, которое заставило меня осознать, как сильно я утомился во время лекционного турне по Америке. Мои чувства, казалось, погрузились глубоко в пуховую постель, и на меня снизошли мир и успокоение. Внезапно мне пришло в голову, что Эсмонд Донелли, вполне возможно, так же смотрел в окно на этот пейзаж почти два столетия назад и видел перед собой почти то же самое, что у меня сейчас перед глазами. Потом я вспомнил, как Флейшер утверждал, что Донелли соблазнил двух приемных дочерей священника – отца Риордана, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Если бы это произошло с одной из дочерей, можно было бы как-то оправдать и понять его: хорошенькая, невинная деревенская девушка, вероятно рожденная в семье местного фермера или пастуха (возможно, предка Шина Хили), которая внезапно встретила Донелли, однажды заглянувшего в лавку бакалейщика пропустить стаканчик виски или портера, и увлеклась хорошо одетым и воспитанным джентльменом. И Донелли обратил внимание на играющие здоровым румянцем щечки и подумал, как должно быть приятно снять платье из грубой ткани и провести рукой по прекрасному телу девушки, как будто она – породистая лошадка. Это было бы вполне естественно и понятно, но обольщение одновременно двух девушек свидетельствовало о ненасытной чувственности, о навязчивом желании завоевателя и соблазнителя.
Мопси внезапно прервала течение моих мыслей нетерпеливым возгласом:
– Папа, можно я приму сейчас ванну? Я раздел ее и положил в теплую ванну, затем спустился вниз, откупорил бутылку калифорнийского бургундского, стоя возле горящего камина – я специально привез его с собой, мечтая распить в своей гостиной. Я поставил на проигрыватель пластинку – скрипичный концерт Делиуса – и позволил роскошь погруиться в состояние забытья и мягкой меланхолии. Вино было слегка подогрето. Большинство гурманов утверждают, что нельзя подогревать вино на открытом огне, но я подержал бутылку минут десять у горящего камина, ибо убежден, что огонь никогда не испортит ординарного вина. Я налил себе полный бокал и выпил его залпом – я всегда выпиваю так первый вечерний бокал вина. Он сразу утоляет жажду, мое нёбо ощущает всю прелесть букета и разливает по телу приятную теплоту.
Наши чемоданы все еще стояли нераспакованными у двери, но мне не терпелось испытать наслаждение от ни с чем не сравнимого ощущения, что я снова у себя дома. Наша гостиная имела отчетливый, не лишенный приятности запах, напоминающий чем-то запах старинных книг и рукописей. Большую часть мебели Диана купила на местных аукционах – и у нас в комнате не было ни одной современной вещи. Осмотревшись, я поразился мысли, пришедшей внезапно мне в голову, что Эсмонд Донелли, вполне вероятно, мог бы сидеть здесь, так как я знал наверняка, что он был в этой самой комнате. Я нагнулся к одному из чемоданов, которые Диана взяла с собой в салон самолета, нашел напечатанную на машинке копию эссе Донелли «Опровержение Хьюма и д'Аламбера» и раскрыл наугад:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?