Текст книги "Бог лабиринта"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bog-labirinta-4213.jpg)
Автор книги: Колин Уилсон
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Позже
Эту запись в дневнике я начал в Грейтнек и закончил на автобусной станции в аэропорту Кеннеди. По дороге в Нью-Хевен я вспомнил, что Бергсон нашел ответ, объясняющий чувство бессмысленности жизни у Хельги. В одном из своих эссе он описывает, как эстрадный фокусник – кажется, Хоуден – воспитывал в пятилетнем сыне мгновенную наблюдательность. Мальчику показывали костяшку домино, но не позволяли считать, точки. Чуть позже его просили вспомнить, сколько точек было на этой костяшке домино, таким образом он вынужден был считать их в своем воображении. Затем ему показывали две костяшки, не предупреждая о том, что он не должен запоминать точек, и снова просили «вообразить» их, воспроизвести в своей памяти, когда их убирали, и вспомнить, сколько на них было точек. Его тренировали делать визуальные фотографии в своей памяти. Позже его проводили вдоль витрин магазина игрушек, позволяя бросить на них взгляд только на секунду, а затем просили написать по памяти сорок или пятьдесят предметов, которые он там увидел и запомнил. Хоуден тренировал сына, чтобы выработать у него «второе зрение». Мальчик обычно выходил на сцену и с минуту рассматривал публику, пока отец представлял его. За этот краткий промежуток времени он «фотографировал» в памяти все видимые предметы – часы на цепочке и т. п. Затем ему завязывали глаза, и по условному сигналу отца определял, кому принадлежат предметы, которые ему передавали из публики. Он, конечно, слышал голос человека, подающего предмет, и мог судить, где тот сидел.
Бергсон отмечает, что сущность этого метода в том, что мальчику не позволялось считать точки на поверхности домино. Вместо того, чтобы интерпретировать то, что он видел, как поступаем обычно мы в нашем повседневном восприятии, он с помощью верхнего уровня сознания просто «фотографировал» это. Верхний уровень его сознания освобождался таким образом от его чувств, интуиции, суждений и т. п. и мог поэтому «передвигаться» гораздо быстрее, что создавало эффект «блуждающего света».
Сообразительные молодые люди быстро усваивают этот трюк – особенно, когда зубрят, готовясь к экзаменам. Они учатся разъединять уровни сознания. Но заметьте, это означает, что вы учитесь «фотографировать» факты без их смысла и значения. Если бы меня попросили за несколько секунд запомнить витрину магазина игрушек, то я бы сказал: «В центре витрины – пожарная машина, в том углу – кукла, а игрушечный медвежонок – в противоположном углу…», – т. е. за это короткое время я смог бы запомнить только несколько предметов.
Запоминание предметов без их смысла и значения легко входит в привычку. Становится трудно воссоединять верхние уровни сознания с инстинктами и чувствами. Как это обычно случается: лошадь отказывается впрягаться в телегу. Вы слоняетесь вокруг, «видя» предметы, лишенные смысла. И вы провозглашаете: «Мир бессмыслен».
Понедельник, 14 апреля. Чарльстон, Южная Каролина
Воскресенье, проведенное в обществе Дианы и Мопси, привело мои расстроенные чувства в порядок. Вчера целый день я лелеял счастливую мысль выбросить за ненадобностью весь текст мемуаров Донелли и написать для Флейшера книгу целиком. Но сегодня утром, перед самым отъездом, мне вдруг позвонил Флейшер. Он только что вспомнил, что я собираюсь ехать в Батон-Руж, и хотел бы сообщить мне, что потомок рода Донелли – Монро Донелли – живет в городке под названием Денхам-Спрингс. Я буду там тридцать шесть часов и попытаюсь нанести ему визит.
Я продолжал думать о Беверли. Не столько о ней, сколько о том, что произошло между нами, что случилось с деревьями, когда я во все глаза смотрел на них. Я все время пытался выразить все это словами. Когда вы в подавленном настроении, все, на что вы не кинете взгляд, выглядит несчастным, кажется связанным с вашим несчастьем, – все становится символом вашего несчастья, подобно серым облакам или падающим осенним листьям… поэтому в момент, когда оргазм охватывает ваше тело, все вокруг становится символом силы и мощи. Это объясняет, почему я так презираю Донелли. Его пресные, безвкусные, вялые, безжизненные оргазмы никуда не ведут: он никогда даже не предпринял попытки продолжить их к источнику внутри самого себя.
(Записи следующей недели опущены)
Понедельник, 21 апреля
То, что случилось со мной за последние двадцать четыре часа, настолько потрясающе, что я обязан описать все подробно и детально.
В субботу утром и вечером я читал лекции в государственном университете штата Луизиана – добротные лекции, несмотря на то, что все еще никак не мог стряхнуть с себя накопившуюся усталость. (Но я не слишком обольщаюсь своими лекциями. Я стараюсь всегда помнить замечание маркиза из Галифакса: «Суета преподавания часто подвергает человека искушению забыть о том, что он болван».)
В воскресенье рано утром, позавтракав в мотеле, я нанял такси, чтобы добраться до Денхам-Спрингс, который находился приблизительно в десяти милях от Батон-Руж (Флейшер разрешил подобные расходы). Я намеренно нанял такси из Денхам-Спрингс, шофером был пожилой негр. Я спросил у него, знает ли он, где живет полковник Донелли. О, конечно же, ответил он, кто же не знает полковника Донелли! Он живет в миле от города. Он поинтересовался, являюсь ли я другом полковника, и я ответил, что никогда в жизни не видел его, но надеюсь застать Донелли дома.
Шофер заметил:
– Ну, возможно, он вас к себе впустит, а может быть, и нет. С ним никогда ничего нельзя знать наверняка: неизвестно, что ему может взбрести в голову через минуту.
Как и большинство американских таксистов, шофер оказался весьма словоохотливым и общительным. За минут двадцать он мне выложил все, что знал о Донелли. Многое из этого мне пришлось не по душе. Полковник Донелли переехал в Луизиану из Мексики сразу же после войны и за бесценок купил землю на окраине городка Денхам-Спрингс. Земля была болотистая и переполненная змеями. Но Донелли нанял технику, осушил этот болотистый участок и начал заниматься фермерством: выращивать рис, сахарный тростник и цитрусовые. Своим работникам он платил хорошо, но и спуску им не давал, драл с них семь шкур. Наемные работники – в основном, негры – жили в деревянных, барачного типа зданиях. Донелли слыл совершенным тираном и одновременно до фанатичности справедливым человеком. Он разрешал споры сам и даже приговаривал к плетям, причем, зачастую, сам же приводил приговор в исполнение. Но насильно никого не держал, каждый был волен уйти, когда вздумается. Донелли жил один, и никогда не спал с женщиной. Его единственным слугой был огромный и угрюмый мексиканец, которого он привез с собой. Ходили слухи, что он избивал слугу – звуки ударов и проклятий иногда доносились из его дома, но слуга никогда не жаловался, умер он от тифа несколько лет назад.
В 1962 году «Стандарт ойл компани», владевшая большим нефтеперегонным заводом в Батон-Руж, открыла на его земле залежи нефти и предложила купить часть его земли за большую сумму денег. В конце концов Донелли сдал им в аренду этот участок. И хотя у него оставалось еще много пашни для обработки, он бросил заниматься фермерством, распустил своих работников и стал жить полным отшельником, с каждым днем тая на глазах и становясь все более замкнутым и молчаливым. Несколько раз в году он куда-то исчезал – полагали, что он ездит в Новый Орлеан. Один из обитателей Денхам-Спрингс клялся, что встречал его там в местном борделе, но в это мало кто верил.
Мы находились уже в нескольких милях от Денхам-Спрингс, когда водитель вдруг предложил мне закрыть наглухо окно. Он объяснил, что мы приближаемся к птицефабрике, недавно сгоревшей дотла, и тушки мертвых птиц еще не успели убрать. Мы проехали мимо этого места – от былой птицефабрики остался только остов огромного деревянного сарая. Даже при закрытых окнах в автомобиль проникала удушливая, тошнотворная вонь. Водитель сказал, что в округе в последнее время много пожаров. Бараки работников на ферме Донелли сожжены до основания, так же как и полный зерна амбар.
Это меня не удивляет. Единственное, что меня действительно поражает в южной части Америки, – это то, что не вся она еще охвачена огнем в середине лета. Хотя еще не было и одиннадцати утра, но весь воздух уже раскалился, как в топке печи.
Мы проехали маленький сонный городок, где все в это тихое воскресное утро выглядело пустынным и спокойным, затем свернули направо, спустились по узкой дороге, которая вилась вокруг Денхам-Спрингс. Еще полчаса осторожной езды – чтобы сохранить рессоры автомобиля – и мы оказались у просторной фермы, деревянные здания которой выглядели сиротливыми и покинутыми. Я заплатил таксисту и вышел из машины. Он предупредил:
– Я лучше обожду немного – посмотрю, пустит ли он вас. Он может вас не принять.
Я пересек широкий пыльный двор и мимо проржавевшего сельскохозяйственного инвентаря направился к основному зданию фермы. Опаршивевший, чесоточный пес рыжей масти сердито зарычал на меня, но не сделал даже попытки встать мне навстречу.
Не успел я подойти к двери, как она распахнулась. В проходе стоял Донелли. Я узнал его сразу – слишком уж по-европейски выглядел этот импозантный мужчина: такого привычно видеть на старых щитах, рекламирующих чай для плантаторов или походный кофе для туристов: худой, поджарый, загорелый, с выразительным лицом, на котором четко проступал каждый мускул. Он молча наблюдал, как я подходил к двери, затем спросил:
– Вы мистер Сорм?
У меня сразу же отлегло на сердце. Я ожидал, что он спросит: «Какого черта вам здесь нужно?». Я подтвердил. Он коротко кивнул и придержал дверь, давая возможность мне войти.
Комната выглядела пустой и аккуратной, как казенная квартира офицера. Донелли не улыбнулся и не пожал мне руки. Но я повернулся, когда прошел створ двери – он остался стоять снаружи, пока не уехало такси, – и заметил, что он наблюдает за мной со странным выражением – задумчиво и настороженно, как кот следит за ежом. Он сказал:
– Не хотите ли чашку чаю?
Я с искренней благодарностью сказал «да». Он вышел. Я оглядел комнату. Было ясно, что он живет тут один. В комнате стояли походная кровать, неудобное кресло, обычный деревянный стул и небольшой складной походный столик. Пол был голым и чистым. В углу помещалась старая зеленая софа. На стенах развешано полдюжины рисунков и фото графий, на которых изображены в боевой стойке два боксера, прекрасные лошади. Никаких книг нигде я не увидел.
Донелли вернулся с чаем и тарелкой крекеров с маслом. У меня было чувство, что он изо всех сил старается раскрепоститься, сказать мне что-нибудь ободряющее, вести себя непосредственно, но забыл, как это делается. Наливая мне чай, он поинтересовался, как я доехал. Я ответил, что хорошо. Я сопротивлялся искушению как-то заполнить тягостное молчание, попытаться вывести его на разговор. Когда я пил чай, который, кстати, был прекрасно заварен, я вспомнил классическое выражение, принадлежащее Гейне: «Молчание – разговор англичан», – и с трудом подавил усмешку. Наконец, я не выдержал и усмехнулся. Донелли бросил на меня удивленный взгляд, и я превратил усмешку в дружескую улыбку:
– Да, действительно приятно найти настоящего англичанина, заброшенного судьбой в столь отдаленные края.
Он резко парировал:
– Я ирландец.
– Что одно и то же, в сущности, в такой далекой от Великобритании стране, – осторожно заметил я, ожидая, что он сейчас же швырнет в меня чем-нибудь. Но он криво усмехнулся и сказал:
– Что ж. Возможно, вы правы.
По какой-то непонятной причине лед недоверия тронулся. Он спросил:
– Итак, вы живете в Мойкуллене? Где конкретно?
И я подробно описал ему коттедж, который мы там снимали, и дом, куда мы переехали. Затем он спросил, знаю ли я что-нибудь о деле по убийству девушки, тело которой нашли у подножья скал Мохера два года тому назад. Это была американка, любовник убил ее из-за денег. Я знал рыбака, обнаружившего ее тело, и местного полицейского, вызванного на место происшествия. Лицо жертвы невозможно было узнать, но убийца допустил ошибку, оставив одну деталь одежды на ее теле – черные кружевные трусики, помеченные фирменным ярлыком, что, в конечном счете, привело к опознанию ее личности. Я также побеседовал с инспектором из Дублина, который вел это дело, и он рассказал мне кое-что о методах, которыми он пользовался, чтобы изобличить убийцу. Вся эта полученная из первых рук информация привела в восхищение Донелли, и у меня появилась надежда, что он возможно окажет мне содействие в деле о его предке.
Ближе к полудню жара стала просто не выносимой. Донелли снял пуловер и сидел за столом в одной распахнутой до пояса рубахе и брюках. Я также снял куртку. Он предложил выпить, и я согласился. Донелли принес бутылку черного рома. Я знал, что у меня нет лекций до четверга, поэтому без колебаний стал пить наравне с ним. Донелли принес еще крекеров с маслом и открыл баночку сардин. После того, как мы выпили за здоровье друг друга, он наконец заговорил об Эсмонде Донелли. Сперва он поинтересовался у меня:
– Думаю, этот парень из издательства передал вам, что я послал его ко всем чертям?
– Нет, он мне ничего не сказал.
Это было вполне в духе Флейшера: предложить мне заехать к Донелли, даже не предупредив, что сам он встретил здесь враждебный прием. Кстати, вполне возможно, это и не так уж плохо: я бы не решился прийти, если бы знал, что он уже здесь побывал.
Донелли спросил:
– Вы видели ту рукопись?
– Да. Она со мной. – Я достал ее из внутреннего кармана куртки. Он жадно схватил ее. Прочтя половину страницы, он отбросил ее прочь и брезгливо поморщился:
– Как я и предполагал. Подлог. Фальшивка. Просто глупая, пошлая, отвратительная подделка.
– Вы уверены? – ошеломленно спросил я.
– Конечно же, я в этом абсолютно убежден. Разве вы не читали «Дневник» Эсмонда?
– Боюсь, нет. Я даже не подозревал о его существовании. Разве он опубликован?
– Конечно. Он вышел в Дублине в 1817 году. Он оставил меня на несколько минут одного в комнате. Вернувшись, он небрежно бросил на кровать небольшой томик в кожаном переплете. На обложке значилось: «Дневник Эсмонда Донелли, джентльмена», типография Телфорда, Дублин. Написанное от руки посвящение было адресовано лорду Честерфилду:
«Милорд, при разных обстоятельствах я часто вспоминаю ваше изречение, что самый неблаговоспитанный мужчина в Европе, если леди выронит веер, не задумываясь, поднимет и передаст его ей; самый воспитанный мужчина в Европе не смог бы поступить в данном случае лучше. Это глубокое суждение о подобии великого и скромного талантов в ограниченных областях действия побудило меня предложить вашей светлости этот скромный томик…»
Нет нужды продолжать чтение. Человек, который смог написать эту изящную, утонченную прозу, не мог быть тем слабоумным идиотом, написавшим: «Через несколько секунд мой счастливый болван уже проник внутрь ее девственной ниши, а моя сперма вылилась ей в задницу». Эта цитата передает самую суть стиля рукописи Флейшера. Конечно, нельзя утверждать с полной уверенностью, что один и тот же человек не смог бы написать посвящение лорду Честерфилду и вышеприведенное предложение, но моя интуиция с определенной степенью достоверности подсказывала, что такого просто быть не может. Я сказал:
– Я понимаю, что вы имеете в виду. Вы полагаете, что стиль личного дневника не может отличаться от стиля путевых заметок?
– Он отличается также от стиля его неопубликованных дневников.
– Вы их видели? – я попытался скрыть свое нетерпение.
– Конечно, – произнес он безразличным тоном и налил себе еще рома. Я с жадностью проглотил дюжину сардин с крекером перед тем, как выпить еще одну рюмку, и подумал, что впереди у меня полдня и вечер в номере мотеля, и я успею еще выспаться.
Затем я рассказал Донелли о своей встрече с Флейшером, объяснив, что до этой встречи я никогда не слышал ничего о его предке. Он согласился, что в этом нет ничего удивительного. Дневник Донелли ничем не выделяется из множества других подобных записок того времени, например, Томаса Тернера, Мэри Саупер или графа Эгмонта, и, конечно же, не идет ни в какое сравнение с мемуарами Фанни Берни. Хотя Эсмонда Донелли хорошо знают те, кто специально занимается ирландской литературой, но его имя даже не упоминается в кембриджской «Истории английской литературы».
Остановившись подробнее на причинах, побудивших Флеишера взяться за издание книги, я отметил, что нет дыма без огня, и если распространились слухи, что Донелли вел «сексуальный дневник», то для этого, видимо, есть веские основания. Он уставился на меня своими холодными глазами, с абсолютно непроницаемым выражением на лице и, наконец, произнес:
– Положим, такие основания действительно имеются, но не думаете ли вы, что его потомки так уж жаждут видеть опубликованными подобные дневники? Вы должны знать характер ирландцев.
Я понял, что он имеет в виду. Его утверждение не лишено основания. Вообще-то, ирландцам не свойственно фанатично придерживаться правил морали, они довольно терпимы. Но южные ирландцы – иное дело: они католики, многие книги у них запрещены, и там все еще считаются с католическим «Индексом». Я мог понять, что Донелли из Балликахана сочли бы подобную внезапную огласку их скандального прошлого довольно неприятной, даже если бы это принесло им материальную выгоду.
К часу дня я уже прилично напился и заявил, что мне пора уезжать. К моему удивлению, он стал меня удерживать.
– Нет, прошу вас – побудьте еще у меня. Мы сейчас с вами пообедаем. Я поджарю яиц с беконом, или лучше… приготовлю сладкую кукурузу.
Он отправился на кухню, а я принялся читать книгу Эсмонда Донелли, где описывается Венеция. От жары меня клонило ко сну. И в самом деле, я почти спал, когда меня разбудил Донелли, принесший огромную сковородку с кукурузой. Он наложил половину в глубокую овальную тарелку, заправил маслом и пододвинул ее ко мне. Я никогда в жизни не ел так много сладкой кукурузы, но она действительно была превосходна. Донелли, к моему изумлению, запивал кукурузу ромом. Я был поражен количеством спиртного, которое он способен проглотить. Мы вдвоем опорожнили почти бутылку рома, причем, на мою долю досталось всего лишь две рюмки. Но по его виду нельзя было определить, что он сколько-нибудь пьян. Его речь по-прежнему была отчетливой и спокойной, а тон – едкий и язвительный, с оттенком сарказма. Единственная перемена сказалась на теме нашей беседы. Он заговорил о сексе. Взяв в руку кукурузный початок, предварительно съев все зерна, он вспомнил, что вычитал в одной книге, как девушка лишила себя невинности с помощью кочерыжки кукурузного початка. Я сказал, что об этом написано у Фолкнера. Донелли утверждал, что это не плод фантазии Фолкнера и кукурузная кочерыжка очень известное и широко распространенное среди южан средство, если у девушки девственная пленка оказывается слишком прочной, чтобы проникнуть через нее обычным способом. Затем Донелли рассказал о случае, происшедшем с одним из негров, работающих на его ферме. Этот негр застал свою дочь на месте преступления: она мастурбировала с помощью кукурузной кочерыжки. Разгневанный отец привязал девушку за руки к деревянному крюку на стене и жестоко исхлестал ее кожаным ремнем, а затем еще вставил огромный кукурузный початок в ее гениталии, чтобы она лучше усвоила этот урок. Донелли рассказывал эту жуткую историю бесстрастным спокойным тоном, равнодушно поедая очередной кукурузный початок, но при этом старательно избегал смотреть на меня во время рассказа. Откупорив еще бутылку рома, он продолжал рассказывать анекдоты, и все они были связаны с поркой и другими телесными наказаниями. Логика подсказывала мне, что эта серия анекдотов о порке и инцесте не случайна, он исходит не только из желания познакомить меня с нравами и обычаями южан, хотя его манеры не подразумевали каких-либо садистских наклонностей. Ничего противоестественного я не видел в том, что человек прожил долгое время в абсолютном одиночестве, без женщин, и он был рад обществу своего соотечественника, чтобы отвести с ним душу и наговориться всласть.
Но мне совершенно не хотелось, чтобы мой визит затянулся на целый день. Похоже на то, что он собрался держать меня здесь до вечера. Конечно же, я мог уехать. Но полковник Донелли был единственным человеком, способным дать мне информацию о его предке, а я уже взял пять тысяч долларов за то, чтобы написать книгу об Эсмонде. Одно только это обстоятельство вынуждало меня сидеть здесь до тех пор, пока меня терпят.
Полдень приближался к зениту, и меня охватила зевота, но Донелли, казалось, абсолютно не обращал внимания на мою усталость. Он притащил шезлонг, удобно развалился в нем, задрав ноги на деревянный табурет, и настоял на том, чтобы я расположился в кресле и положил ноги на кровать. Мы открыли банки с пивом «Бадвейзер», а он попыхивал сигарой. Время от времени я пытался вернуться к разговору об Эсмонде Донелли, но он старательно избегал интересующей меня темы. К четырем часам он предложил мне прогуляться. Я согласился: мне необходимо было как-то разогнать дрему, его общество стало тяготить меня. Он прекрасно видел, что я хочу спать, и, в конце концов, мог бы предложить мне подремать с полчасика, или, по крайней мере, оставить меня в покое и предоставить возможность спокойно почитать «Дневник» Эсмонда Донелли. Но ему хотелось поболтать и было совершенно наплевать на мою особу.
Несмотря на жару, Донелли облачился в чистую белую рубаху с галстуком и надел спортивную куртку. Свою куртку я перекинул через плечо. Он вырядился так, будто собрался в Лондонский аристократический клуб, чтобы пропустить дневную порцию виски. Я совершенно расклеился и безвольно подчинился Донелли. Теперь я уже знал, что он несет разную чушь и пьяную дребедень, поэтому особенно не старался вслушиваться в то, что он говорил, шагая рядом с ним по бездорожью, по изрытому бороздами полю. Огромная рыжая охотничья собака неотступно следовала за нами, ноги у нее были такие большие, что казалось, она двигается в замедленном темпе. Донелли сломя голову мчался вперед длинными шагами, небрежно указывая своей палкой на различные местные достопримечательности.
– Вот это – «Дерево повешенных». Несколько лет назад на нем ку-клукс-клановцы линчевали троих негров.
– За что же их повесили?
– Они подожгли стог сена.
Мы быстро прошли по лесным полянам, отмеченным мерзостью запустения: на них в беспорядке валялись ржавые консервные банки и бутылки из-под кока-колы. Когда Донелли смотрел через забор, он вытянулся, и из-под его куртки выглянула кобура пистолета.
– Зачем он вам! – спросил я, показав на пистолет.
– Убивать змей, – ответил он.
За забором мы увидели лес работающих буровых вышек, но он решил, что их шум мешает разговору, и нетерпеливо потянул меня за собой. Я заметил, что он спешит, так как время от времени поглядывал на часы.
– Мы куда-то спешим? – поинтересовался я.
– Нет, – односложно бросил он, не останавливаясь.
Выглядел он чем-то озабоченным. От быстрой ходьбы у меня пересохло во рту, и его напряжение начало передаваться мне.
– Куда мы идем?
– Никуда особенно, мне просто захотелось пройтись с милю и вернуться домой, просто совершить небольшую прогулку.
На мой взгляд, слово «прогулка» меньше всего подходила в данном случае. Он снова нетерпеливо взглянул на часы. В это время огромный рыжий пес недовольно зарычал, уставившись на травянистую кочку в канаве.
Я внимательно присмотрелся и заметил большую черную змею, свернувшуюся в колечко в густой траве и угрожающе шипящую. Когда она увидела нас, то в мгновение ока скрылась в траве. Я ожидал, что Донелли выстрелит в нее, но он, не останавливаясь, бросил на ходу:
– Нам некогда – идем дальше.
Мы перемахнули через забор и вышли на грунтовую дорогу. В нескольких сотнях ярдов виднелись строения какой-то фермы и вдали чернел силуэт мельницы: они свидетельствовали о том, что мы оказались на чужой территории.
Внезапно Донелли сказал:
– Посмотрите туда, – он показал рукой. – Похоже, там что-то горит.
– Где?
Он указал на ферму, и я заметил, как слабый дымок поднимался из раскрытых дверей какого-то сарая, заполненного соломой. Несколько минут спустя оттуда потянулись к небу черные клубы дыма, извиваясь и кружа, как неведомые духи, взметнулся огромный язык бушующего пламени. Внезапно Донелли побежал, его пистолет бился о ягодицу, а огромный пес мчался рядом, словно пони. Мы перелезли через ограду и оказались на грязном поле, где рылись свиньи. Со стороны фермы к горящему сараю бежали какие-то люди.
Я не видел смысла в подобной спешке: все равно мы ничего не могли сделать с разбушевавшимся пожаром, поэтому я спокойно продолжал идти по полю, засунув руки в карманы. Спустя пять минут я присоединился к Донелли. Безусловно, перед нами предстало впечатляющее зрелище огромного пламени, охватившего весь сарай: языки огня вздымались к небу, а остатки сгоревшей соломы падали на наши головы и плавали в воздухе серыми хлопьями. Стояла невыносимая жара, невозможно было подойти к пожару ближе, чем на пятьдесят ярдов. Искры взлетали подобно гигантскому фейерверку. Я пытался заговорить с Донелли, но он не обращал на меня никакого внимания. Я взглянул на его лицо: с отвисшей челюстью, остановившимися глазами, будто сделанными из голубого стекла, он уставился в одну точку. Казалось, он упивался пламенем и дымом. Даже когда ветерок подул в нашу сторону, и глаза у меня заслезились от дыма, он продолжал остановившимися, широко раскрытыми глазами смотреть на бушующий пожар. Что-то такое было в выражении его лица, будто он погрузился в состояние странной экзальтации. В какой-то степени я разделял его чувства: действительно, пожар представлял из себя захватывающее, величественное зрелище.
Я заметил, что другие люди начали посматривать на нас явно неодобрительно, будто мы не имели права находиться здесь и наблюдать за пожаром. Я отступил чуточку назад и прислонился к забору. Через полчаса, когда от сарая уже ничего не осталось, кроме металлических перекрытий, наконец прибыла пожарная машина.
Кто-то сзади обратился ко мне:
– Пожалуйста, назовите ваше имя.
Я обернулся и увидел плотного полицейского, строго глядящего на меня. Явно враждебно были настроены и двое сопровождавших его мужчин, вероятно, это были работники с фермы. В руках они держали пистолеты. Я назвал себя и сообщил, что пришел сюда с полковником Донелли. Старший из мужчин недовольно пробурчал:
– Ага, так значит, вы приятель Донелли.
Я с удивлением отметил враждебный тон его голоса.
Полицейский недовольно глянул на него и обратился ко мне:
– Скажите, пожалуйста, вы долго тут находи-тесь?
– С самого начала пожара. Мы прогуливались неподалеку, когда заметили дымок в сарае.
Меня озадачил следующий вопрос, хотя ответ на него было дать нетрудно.
– Кто вы?
Когда я объяснил, что читаю лекции в Батон-Руж, полицейский стал вежливее. У меня в кармане лежал контракт на лекции и удостоверение личности, которое я всегда держу при себе в Америке. Я было уже собирался высказать свое искреннее возмущение: разве что-нибудь противозаконное есть в том, чтобы стоять здесь и наблюдать за пожаром? Но полицейский, внимательно ознакомившись с моим удостоверением, вежливо поблагодарил и направился к Донелли вместе с двумя сопровождающими его мужчинами. Огромный рыжий пес, стоявший рядом с Донелли, угрожающе зарычал и присел, готовый к прыжку. Донелли удержал его за поводок. Разговор был краток. Я увидел, как он что-то сказал и указал на меня. Затем подошел ко мне, зевнул устало и предложил:
– Итак, нам пора уходить.
Пожарная машина наконец начала лить воду на уже догорающий пепел, и облака пара и дыма взметнулись в воздух, неся за собой обгоревшие угли.
– Что тут происходит? Почему они так враждебно настроены?
– Не обращайте внимания. Тут всегда подозрительно относятся ко всем незнакомцам.
– Надеюсь, они не думают, что это мы подожгли сарай?
Он неопределенно пожал плечами и беззаботно начал насвистывать мелодию веселой «джиги». Он шел назад такими же широкими шагами, но меня поразило, что его напряжение исчезло. Когда он спешил на пожар, то лихорадочно болтал без умолку и был похож на человека, которого преследует какая-то навязчивая идея. Теперь он расслабился и пришел в отличное расположение духа. Когда мы входили в дом, он даже положил мне на плечо руку и облегченно сказал:
– Итак, я думаю, мы заслужили по доброй рюмочке.
Он достал бутылку английского эля «Уортингтон». Когда я смотрел, как он беззаботно что-то напевает про себя, наливая эль в бокалы, я тоже слегка расслабился, усталость подавила во мне чувство страха, и смело задал ему вопрос:
– Надеюсь, вы не имеете никакого отношения к пожару?
На мгновение я испугался: не слишком ли многое я себе позволяю. Но он спокойно протянул мне бокал эля и с невинной ухмылкой нашкодившего школьника, которому все сошло с рук, сказал:
– Странный вопрос. Каким это образом я мог поджечь сарай?
Внезапно, с какой-то необъяснимой определенностью я понял, что именно он был виновником пожара. Возможно, моя уверенность в его виновности исходила из-за тона его голоса или из-за того, как он воспринял мой вопрос. Он нисколько не удивился ему, а ведь невинный человек проявил бы недоумение, переспросил бы, по крайней мере, правильно ли он меня понял. Я устроился в кресле и пригубил эль. Когда я снова взглянул на него, моя уверенность исчезла: ведь он же был у меня на виду целый день и никуда не отлучался…
– За Эсмонда Донелли! – провозгласил он, и я выпил эль под этот совершенно неуместный тост.
Он направился на кухню, и я услышал, как он принялся готовить какое-то блюдо. Он громко включил радио – еще один знак хорошего настроения Донелли. Прохладный бриз подул в раскрытое окно. Чем больше я думал о происшедшем, тем больше убеждался в том, что он заранее знал о пожаре. Все свидетельствовало об этом: настойчивое желание, чтобы я остался и разделил его триумф, бессмысленная болтовня, абсурдно долгая прогулка под палящим солнцем, пистолет, который он захватил с собой, и огромный пес, охранявший его во время этого опасного мероприятия, все увеличивающийся темп его шагов по мере приближения к месту пожара и то, как он часто поглядывал на часы. Этот человек имел все признаки пироманьяка. Он был явно помешан на пожарах. Вполне возможно… я внезапно почувствовал, как у меня выступил холодный пот… возможно, он был виновником и того пожара, за который повесили несчастных негров? Вероятно, какой-то неизвестный его сообщник поджег сарай при нашем приближении. Конечно, это было слишком опасно. Или он использовал для поджога какое-нибудь устройство, поставленное на определенное время? Вероятно, разгадка именно в этом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?