Текст книги "Новая история стран Азии и Африки. XVI–XIX века. Часть 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/novaya-istoriya-stran-azii-i-afriki-xvixix-veka-chast-1-109994.jpg)
Автор книги: Коллектив Авторов
Жанр: История, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Если западноевропейские государства, проводившие экспансионистскую политику при этом, как правило, поощряли внутри– и межцивилизационные контакты, стимулировали экспорт готовых изделий, то страны Востока в позднее средневековье стали в большей или меньшей мере придерживаться изоляционистской или недостаточно активной внешнеэкономической политики. Правители династии Мин в Китае наложили запрет на морскую торговлю с 1436 г. (и это после колоссальных достижений китайских флотоводцев; а северная граница была блокирована кочевниками). Немалые препятствия на пути расширения внешнеэкономических связей существовали и при Цинах, опасавшихся утечки технологий производства различных китайских изделий, в том числе оружия, в другие страны и едва ли в полной мере отдававших себе отчет, что империя, несмотря на все ее экономические успехи, начиная с XVIII в. все больше и больше технически отставала от ведущих европейских держав.
Кастовые ограничения, а также грабительская политика могольских властей сдерживали, хотя и не блокировали развитие внешней торговли, отдавая ее в распоряжение инонациональных меньшинств. Если в Цинской и Османской империях внешнеторговая квота (доля в ВНП) не превышала 1–2 %, то в могольской Индии этот показатель был в несколько раз выше. В торговле с Индией, вывозившей высококачественные текстильные и иные товары, европейцы вплоть до последней трети XVIII в. имели пассивное сальдо, компенсируя его экспортом драгоценных металлов.
Ближневосточные государства в конце первого – начале второго тысячелетия активно участвовали в межцивилизационных контактах, обогащая свою и мировую культуру, имели интенсивные внешнеэкономические связи, экспортируя в страны христианского мира преимущественно готовые товары (ткани, металлоизделия, бумагу, стекло и т. п.). Однако в последующие столетия ситуация изменилась. Это было связано не только с технологическим прогрессом в Западной Европе, в том числе с «малой» промышленной революцией XI–XIII вв., но и с существенным ослаблением экономических позиций арабо-мусульманского мира, ставшего зоной интенсивных войн, вторжений, разрушений и пандемий, которые повлекли за собой упадок различных производств и ремесел, деградацию техники и снижение качества продукции.
Ближний Восток, начиная с XV–XVI вв., стал постепенно превращаться в полупериферию, а впоследствии – в сырьевую периферию Европы, чему в немалой мере способствовала торгово-экономическая политика Блистательной Порты, стимулировавшая импорт (османы, как известно, боялись голода и товарного дефицита) и ограничивавшая экспорт введением на него чрезмерных налогов.
Потенциальные возможности накопления капитала на традиционном Востоке были намного большими, чем в средневековой Европе (в которой норма сбережения в нормальные годы могла достигать 2–15 % национального дохода). В цинском Китае потенциальные сбережения были эквивалентны по меньшей мере 1/3 национального дохода страны. Вместе с тем природные катаклизмы, а также военные разрушения (требовавшие больших восстановительных работ и значительного фонда возмещения), равно как и грабежи, экспроприации, произвол и паразитизм деспотов, их наместников и чиновников, крайне дестимулировали производственные капиталовложения и технические инновации. В результате разрушений и пандемий XII–XV вв., а также утвердившихся впоследствии изоляционизма, консерватизма и обскурантизма многие полезные технологии и традиции были забыты и утрачены.
Начиная с XIV в. в Китае резко сократилось количество изобретений, а технологический упадок на Ближнем Востоке и в Индии обозначился в течение XII–XV вв. Производство железа в расчете на душу населения, достигавшее в Китае в конце XI в. 1,3–1,5 кг в год, в середине XVIII в. уже не превышало 0,8–1,2 кг (как и в Индии). Социально-институциональные (например, кастовые), а также экологические и ресурсные дефициты (непостоянство водного стока рек, вырубка лесов, нехватка тяглового скота и т. п.) привели к существенному отставанию стран Востока по уровню энергообеспеченности. Средняя энерговооруженность китайца уступала соответствующему показателю по Западной Европе в XIII в. в 2,5–3 раза, а в XVI в. – уже в 4–5 раз. В XVI в. в Передней Азии совокупный энергетический потенциал мельниц в расчете на душу населения был примерно в 1,5–3 раза меньше, чем в норманнской Англии конца XI в.
В силу изложенных выше обстоятельств размеры чистого производительного накопления были в целом весьма ограниченны. В могольской Индии даже в благоприятные времена доля чистого накопления в национальном доходе не превышала 0,8 %. (Это, пожалуй, даже меньше, чем в ранней Римской империи или в средневековой Западной Европе XI–XIII вв.) И хотя в отдельные периоды минского и цинского Китая указанный показатель, возможно, был больше, чем в Индии, он вряд ли достигал размеров чистого накопления в ведущих странах Западной Европы XVI–XVIII вв. (3–5 % их национального продукта).
Вероятно, что в таких условиях основная часть жителей азиатских стран, ограниченная, как правило, в других формах экономической адаптации, приспосабливалась к нестабильной и в целом неблагоприятной социально-экологической обстановке путем своеобразных демографических «инвестиций», осознанно или неосознанно стремясь к увеличению численности детей. Этот механизм социодемографической «компенсации», действовавший более или менее эффективно на протяжении многих столетий, при ослаблении мальтузианских факторов, сдерживавших рост населения, давал значительные сбои, что вызывало серьезные экономические, экологические и социально-политические последствия.
Демографические «вспышки», или «взрывы», подобные тем, что произошли в Китае в XVIII – первой половине XIX в., приводили к распашке всех возможных земель (включая неудоби), сведению лесов, ограничению поголовья скота, «конкурировавшего» с населением за ресурсы, а также тормозили распространение трудосберегающих технологий.
Во многих странах Востока к моменту появления европейских колонизаторов в целом наблюдался общественно-экологический кризис, обусловленный длительной экстенсификацией естественных (природных и трудовых) ресурсов в ущерб наращиванию исторически созданных (материальных, социальных и духовных) производительных сил. Сделанный вывод можно проиллюстрировать на материалах, отражающих эволюцию аграрного сектора. Сложившаяся во многих странах Востока система институтов предопределила то, что основная часть верхушечных слоев была слабо заинтересована (в силу ограниченности прав собственности) в сохранении и умножении производительных сил. Они нередко игнорировали реальные нужды земледелия, допуская разрушение и обветшание оросительных систем. (В большей мере это касается стран Ближнего Востока и Южной Азии). В то же время низы, доведенные до крайности налоговым гнетом и кабалой, не стремились, да и не могли в этих условиях существенно улучшить плодородие земель, а то и попросту оставляли малопродуктивные земли.
Вследствие интенсивных процессов, связанных с эрозией и истощением почв, деградацией ландшафтов для Ближнего Востока (в отличие от других регионов) было характерно абсолютное сокращение обрабатываемых земель: в Египте их общая площадь уменьшилась с 2,0–2,2 млн. га в конце XII – первой половине XIII в., до 1,2–1,3 млн. га в конце XVIII – начале XIX в.; в расчете на душу населения этот показатель понизился примерно с 0,50–0,55 до 0,30–0,35 га. В Индии последний индикатор сократился примерно с 0,50–0,60 га (первая половина XVII в.) до 0,35–0,40 га (1850 г.), а в Китае – с 0,4–0,5 га (вторая половина XI в.) до 0,18–0,22 га (конец XVIII – начало XIX в.). Произошло также уменьшение доли орошаемых земель. В Индии этот показатель, составлявший при моголах (XVII в.) около 5 %, в середине XIX в. не превышал 3–4 %. В Китае он понизился с 33–37 % в начале XV в. до 25–27 % в начале XX в. Средняя урожайность зерновых в Китае в XI–XVIII вв. увеличивалась, но затухающими темпами (с 14–16 до 18–19 центнеров с гектара), в Индии в XVI–XIX вв. она практически не изменилась (11–13 центнеров с гектара), а на Ближнем Востоке средняя урожайность сократилась примерно с 11–13 до 7–9 центнеров с гектара.
Динамика совокупной эффективности (производительности) в странах Востока может быть прослежена лишь на примере Китая, сумевшего обогнать ряд других стран Востока по общим темпам экономического роста в первые семь-восемь столетий текущего тысячелетия. Увеличение валового продукта Китая в 1100–1800 гг. определялось главным образом экстенсивными факторами. При этом если в VIII–XI вв. доля интенсивных составляющих достигала (+) 25–35 %, то на протяжении последующих семи столетий этот вклад стал отрицательным, равным примерно (—) 15–25 %. Вероятно, в странах Запада в XI–XVIII вв. за счет роста совокупной производительности было получено около 1/3 увеличения валового продукта.
Учитывая динамику изменения обрабатываемых площадей, урожайности основных культур (зерновых), а также имеющиеся оценки производства железа, можно предположить, что относительно эффективные в прошлом технологии и институты, имевшие значительную инерционную силу, скорее всего, истощили, выработали свой «ресурс». В то же время экосистема (и это особенно четко проявилось в первой половине XIX в.) деградировала. Необходима была смена прежней трудоинтенсивной парадигмы роста, усугублявшей многие проблемы старого Китая (сказанное в значительной мере справедливо для Индии и стран Ближнего Востока).
Уточняя контуры экономической эволюции стран Востока за первые 7–8 столетий этого тысячелетия, следует дополнить приведенные характеристики другими, в основном социально-культурными показателями. Если в странах Запада уровень урбанизации (города с населением не менее 5 тыс. человек) повысился с 8–9 % в X–XI вв. до 11–13 % в конце XVIII в., то в Китае он понизился с 10–14 до 6–8 % (1820–1830), а в Индии – примерно с 15 % в 1600 г. до 13 % в 1800 г.
Имеющиеся в нашем распоряжении данные позволяют предположить, что на Ближнем Востоке из-за существенной деградации аграрного сектора и стагнации общей численности населения урбанизационные процессы оказались достаточно своеобразными. В отличие от Китая и Индии, в которых абсолютная численность горожан выросла, но процент «концентрированного населения» сократился, на Ближнем Востоке отмеченный показатель урбанизации, возможно, увеличился с 10–13 % в X–XI вв. до 14–16 % в конце XVIII – начале XIX в. С учетом сказанного вряд ли правомерно квалифицировать этот рост как безусловно прогрессивное явление (тем более в отсутствие прямых доказательств, говорящих об усилении производительных, а не перераспределительных функций ближневосточных городов).
Средняя продолжительность жизни за указанный период не изменилась, находясь в Китае на уровне 27–30 лет, а в Индии и на Ближнем Востоке – в пределах 20–25 лет. Показатель грамотности, по имеющимся оценкам, снизился в Китае с 20–30 до 15–25 %, в Индии – с 10–15 до 4–6 и на Ближнем Востоке с 8–12 до 4–5, а по некоторым данным, до 1–2 % (табл. 3).
Если подушевой национальный продукт уменьшился в Китае и Индии примерно на 1/4, а на Ближнем Востоке – на 1/3, то индекс развития (среднегеометрическое относительных индикаторов подушевого продукта, грамотности и продолжительности жизни населения) понизился в Китае лишь на 1/7, в то время как в Индии он сократился на 1/3, а на Ближнем Востоке – почти наполовину. Эти показатели достаточно рельефно отражают меру качественной (относительной) деволюции производительных сил в каждом из трех крупных регионов Востока, имевших далеко не одинаковые траектории их изменения в долгосрочной ретроспективе.
Итак, некоторые важные атрибуты экстенсивно-интенсивного типа расширенного воспроизводства, свойственного начальной (обычно индустриальной) фазе современного экономического роста, обозначились впервые не в западноевропейских странах в условиях промышленной революции (или даже протоиндустриализации), как это нередко до сих пор считается, а на Востоке, в Китае, на рубеже первого и второго тысячелетий, т. е. за сотни лет до начала «промышленного рывка» («рывков») в странах Запада.
В крупных странах и регионах Востока, за исключением, пожалуй, Передней Азии и Северной Африки, в первые семь-восемь веков нашего тысячелетия наблюдался в тенденции не медленный (как в древности) и тем более не замедленный (т. е. затухающими темпами, переходящими в стагнацию, регресс), а ускоренный рост производительных сил (совокупного производства, богатства, численности населения, производительного и потребительного потенциалов).
На фоне более быстрой и бурной экономической, социальной, географической и духовной экспансии стран Запада этот процесс на Востоке был менее динамичным и происходил за счет экстенсивного расширения производства при возможной стагнации или некотором снижении подушевого уровня производства и совокупной производительности.
Это во многом определялось ухудшением состояния экологической среды, истощенной не одним тысячелетием антропогенного воздействия; уменьшением продуктивных возможностей некогда гибких, адаптивных и достаточно жизнеспособных социальных систем, подвергшихся на протяжении последнего тысячелетия жестоким социоестественным шокам, усилившим процессы их «естественной» деградации; слабым, неадекватным развитием энергоинформационного потенциала индивида, испытавшего на себе негативное влияние вышеперечисленных факторов. Между тем, и это особенно важно подчеркнуть, прогресс стран Запада, реализация ими сначала догоняющего, а затем и перегоняющего развития (по отношению к Востоку) в течение семи-восьми столетий, предшествовавших промышленной революции, были главным образом (согласно модели, представленной в табл. 3) на 2/3–3/4 вызваны эффектом «раскованного Прометея», высвобождения творческой энергии личности, усилением роли интеллектуальных и духовных элементов производительных сил.
§ 2. Особенности экономической эволюции колониальной и полуколониальной периферии
Европейская экспансия и колонизация оказали, как известно, весьма противоречивое воздействие на социально-экономические структуры афро-азиатских и латиноамериканских обществ. Многие аспекты этой обширной темы подробно изложены в отечественной и зарубежной специальной литературе. В то же время остается немало дискуссионных вопросов, а также недостаточно исследованных проблем, в том числе связанных с общей оценкой динамики, характера и факторов экономического роста колониальной и полуколониальной периферии, масштабов и глубины ее трансформации.
Столкнувшись в ходе развертывания своей экспансии с менее динамичными, во многом самодостаточными, в известной мере интровертными цивилизациями (например, Индия, Китай), а также менее развитыми цивилизациями, находящимися на стадии инволюции, а быть может, и тупикового варианта эволюции (доколумбова Америка, Тропическая Африка и др.), европейцы не преминули воспользоваться своим преимуществом в навигационных средствах и огнестрельном оружии для установления господства и навязывания неравноправных договоров.
Европейские конкистадоры XVI–XIX вв. отнюдь не были первооткрывателями феномена колонизации. И до них существовали – иногда в течение многих столетий – крупные колониальные империи (египетская в XVI–XI вв. до н. э., персидская в VII–IV вв. до н. э., римская в I в. до н. э. – IV в.н. э., китайская, монгольская, османская, а также в доколумбовой Америке), управлявшиеся к тому же далеко не идиллическими методами. Основное отличие состояло в более высоком организационно-технологическом базисе европейской колонизации (опиравшейся на результаты культурно-научной революции XVI–XVIII вв. и промышленной революции), а также в ее абсолютных и относительных «размерах».
Вначале были созданы торгово-военные форпосты, а впоследствии – огромные колониальные империи. Об их масштабах можно судить по следующим данным. Если к середине XVIII в. численность населения колоний еще не превышала 17–19 % всех жителей Европы (без России), то к 1830 г. она уже составляла примерно 100 %; к 1913 г. этот показатель достигал 160–165 % общей численности населения западных метрополий и Японии.
Межцивилизационный «контакт» привел к большим человеческим жертвам как в Новом Свете, так и в некоторых регионах южной части Старого Света. Геноцид, непосильный труд, а главное, как показывают новейшие исследования, инфекционные заболевания, к которым у индейцев не было иммунитета, вызвали значительное сокращение численности населения в Латинской Америке: с 40–60 млн. в 1492–1520 гг. до 9–13 млн. в 1650–1670 гг. Заселение Америки чернокожими невольниками обернулось немалыми потерями для Тропической Африки, откуда в XVI–XIX вв. было вывезено европейцами 15–16 млн. рабов (судя по оценкам, столько же негров было доставлено арабами в страны мусульманского мира в VII–XIX вв., в том числе 5–7 млн. до XVI в.).
Колониальный «синтез», особенно на его первой фазе, сопровождался откровенным грабежом, прямой и косвенной эксплуатацией природных ресурсов и коренного населения Вести Ист-Индии. Абсолютные размеры награбленных богатств, как показывают исследования, весьма внушительны. Относительные индикаторы в целом дают менее драматичную картину (хотя, возможно, не полностью учитывают все аспекты ущерба, нанесенного завоевателями на ранних этапах колонизации). По имеющимся оценкам, во второй половине XVIII в. чистый отток ресурсов в Европу из стран Латинской Америки (без учета контрабанды) достигал примерно 3 % их ВНП, а для таких крупных, густонаселенных стран, как Индия, а также Индонезия, он составлял 0,6–1,2 %.
Наплыв из метрополий дешевых фабричных товаров (при минимальной тарифной защите, существовавшей в колониях и полуколониях, связанных неравноправными договорами) во многом (но, заметим, далеко не полностью) разрушил местное, прежде всего городское, ремесло, включая производство предметов роскоши. Ощутимый удар по традиционным видам хозяйства нанесла созданная в конце XIX – первой половине XX в. крупная национальная промышленность, осваивавшая внутренние регионы периферийных стран, в меньшей мере пострадавшие ранее от импорта готовых изделий.
Попытки автохтонной модернизации в ряде стран Латинской Америки, освободившихся в 1820-е гг. (например, в Бразилии, Мексике, Парагвае), а также в Египте эпохи правления Мухаммеда Али (1820–1830), во многом индуцированные опытом индустриализации западноевропейских государств, оказались, в конечном счете, ими же сорваны (с применением экономических и военных средств).
Однако было бы неправильно сводить все только к внешним факторам. Модернизация латиноамериканских стран, а также Египта (включавшая создание передовых промышленных предприятий, плантационных хозяйств, строительство портов, каналов, повышение нормы капиталовложений, в частности, в Египте до 10 % ВНП) наталкивалась на многочисленные трудности внутреннего характера и происходила во многом на старой институциональной основе. Речь идет о широком использовании принудительного, в том числе рабского и крепостного, труда, чрезмерном вторжении государства в хозяйственные процессы в Египте, неразвитости (особенно в Бразилии и Мексике) транспортной инфраструктуры, а также о колоссальном неравенстве в распределении земельных ресурсов, сохранении традиционного менталитета и культурно-психологических установок, господствовавших еще со времен средневековья в арабо-мусульманском мире и феодально-католических государствах Иберийского полуострова (имеются в виду сравнительно низкий уровень трудовой этики и весьма пренебрежительное отношение к производительной деятельности как таковой).
В силу указанных причин во многих периферийных странах Азии и Африки получили распространение такие процессы, как дезиндустриализация и дезурбанизация. Если в 1750–1860 гг. в ныне развитых государствах производительность труда в промышленности выросла в 2–3 раза, то в колониальных и зависимых странах она, возможно, сократилась в 1,5–2 раза. Доля готовых изделий в их экспорте понизилась с 7–9 % в 1830-е гг. до 3–4 % в 1860–1880 гг. (периферийные страны все больше превращались в поставщиков сельскохозяйственного и минерального сырья). Удельный вес городского населения (города с числом жителей более 2 тыс. человек) уменьшился в Индии с 12–13 % в 1800 г. до 9–10 % в 1881 г. и в Китае с 7–9 % в конце XVIII – начале XIX в. до 6–8 % в 1840-е гг.
Период, охвативший первые две трети XIX в., в колониях и полуколониях был отмечен крайней нестабильностью, связанной в Латинской Америке с борьбой за национальную независимость, гражданскими войнами, военными переворотами, народными восстаниями против голландских колонизаторов на Яве (1825–1830 и 1840 гг.), индийским народным восстанием (сипаев) 1857–1859 гг. против английского колониального господства, тайпинской крестьянской войной в Китае в 1850–1864 гг., унесшей по меньшей мере 20–30 млн. жизней. Многочисленные выступления народных масс в периферийных странах свидетельствовали о глубоком экономическом и социально-политическом кризисе. Имеющиеся оценки позволяют уточнить его наиболее общие контуры.
Расчеты по Китаю за 1800–1870 гг., основанные на оценках подушевого производства зерновых и железа, весьма приблизительны. В целом они показывают снижение подушевого национального продукта примерно на 1/5 (что, как представляется, отражает масштабы экологического кризиса XIX в. и негативные последствия длительной опустошительной крестьянской войны 1850–1860 гг.).
Согласно подсчетам по Индии, позволяющим определить динамику продукции растениеводства (главным образом зерновых) в расчете на душу населения и реальной заработной платы городских рабочих, среднедушевой национальный продукт этой страны, выросший в течение XVII в. примерно на 1/10, сократился в ходе опустошительных внутренних войн и внешних вторжений (например, Надир-Шаха) в 1700–1750 гг. на 1/10. В последующее столетие, ознаменованное экспансией англичан, отмеченный индикатор также уменьшался. В итоге к началу 1870-х гг. он был на 1/5 меньше, чем в середине XVIII в.
В Индонезии чистый внутренний продукт в расчете на душу населения в 1700–1830 гг. не возрастал, в дальнейшем он несколько повысился и в 1840–1870 гг. зафиксировался на уровне, в среднем на 5–10 % превышавшем показатель предыдущих 100–130 лет. При этом доля голландцев в чистом внутреннем продукте (ЧВП) Индонезии возросла с 1,2–1,4 % в 1700–1780 гг. до 7,1–7,6 % в 1840–1870 гг., что, по сути дела, означало для неевропейской части населения в лучшем случае сохранение прежнего, крайне низкого уровня доходов. (Этнические китайцы, проживавшие в Индонезии, имели сравнительно более высокий и, вероятно, в целом повышавшийся уровень жизни.).
К сожалению, очень мало сводных данных по Ближнему Востоку. Сделанные оценки динамики реальной заработной платы чернорабочих по ряду крупнейших городов Османской империи (в основном на территории современной Турции) говорят о возможном росте их реальных доходов (средних ставок) в 1800–1815/1870–1885 гг. примерно на 3/5–2/3. С середины XVI по конец XVIII в. отмеченный индикатор, возможно, снизился на 1/6. Однако это – ориентировочные подсчеты, способные лишь в самых общих чертах, как показывают аналогичные исследования по другим странам, отразить общий тренд подушевого национального продукта за длительную ретроспективу.
Что касается Египта, то имеющиеся расчеты, основанные на взвешенных показателях динамики подушевого сельскохозяйственного продукта и реальной заработной платы рабочих в несельскохозяйственном секторе экономики, допускают возможность увеличения среднедушевого дохода в целом по стране в 1800–1885 гг. примерно на 1/3. (Как и по Турции, индикатор по Египту вбирает в себя тенденции второй половины XIX в. и поэтому не совсем сопоставим по другим периферийным странам).
Итак, при всем разнообразии путей экономической эволюции отмеченных стран на первой фазе их колониального (полуколониального) существования негативные явления в целом преобладали. Если взвесить приведенные показатели роста (снижения) подушевого ВВП указанных стран по численности их населения, то можно прийти к следующему заключению: с конца XVIII по середину (а может быть, вплоть до последней трети) XIX в. среднестатистический душевой доход в будущих странах третьего мира уменьшился на 1/6–1/7 (или в среднем ежегодно на 0,15–0,20 %).
Примерно в последней трети-четверти XIX в. в ряде периферийных стран сложились более или менее благоприятные условия для начала (а для некоторых из них – возобновления) экономического роста. Существенное удешевление транспортных расходов, в том числе морских перевозок (связанное с распространением пароходов, завершением строительства Суэцкого канала), сделало возможным и весьма выгодным широкое освоение природных и трудовых ресурсов, а также потребительских рынков колониальных и зависимых стран.
В конце XIX – начале XX вв. колониальная экспансия европейских держав, Японии и США достигла апогея. Периферия оказалась поделенной между метрополиями, имевшими обширные территориальные владения и зоны влияния (например, в Латинской Америке, в Китае и на Ближнем Востоке – в Турции и Иране). В этот период во многих колониях и зависимых странах произошла определенная стабилизация общественной жизни. В целом уменьшилось число внутренних войн и восстаний. Совершенствовалась работа административного аппарата. В ряде государств колониальными властями были отменены некоторые жестокие обычаи. (В Индии англичанами были запрещены ритуальные убийства, сожжения вдов, детоубийства.)
В ряде зависимых стран (например, в Османской империи) проводились некоторые либеральные реформы, направленные на уменьшение всесилия государства и укрепление прав частной собственности, упразднение архаичных институтов (в Таиланде лишь в 1905 г. было ликвидировано рабство). В то же время во многих афро-азиатских и латиноамериканских странах сохранялась полуфеодальная зависимость крестьян; колонизаторы проводили грубую экспроприацию земельной и иной собственности у коренного населения.
Одна из отличительных черт этого этапа развития периферии – активное инфраструктурное строительство, создание и расширение портов, проведение ирригационных работ. В этот период велось интенсивное строительство каналов, линий железнодорожных коммуникаций. К началу Первой мировой войны общая длина железных дорог достигла в Индии 55,8 тыс. км, в Китае – 9,9, в Индонезии – 2,9, в Египте – 4,3, в Турции (в азиатской части) – 3,5 тыс. км (для сравнения: в Италии – 16,9 тыс., в Великобритании – 37,7, во Франции – 51,2, в Германии – 63,7, в США – 410,9, в Японии – 10,6 тыс. км). В пересчете на 1 тыс. кв. км (общей территории) отставание от развитых государств было весьма значительным (в среднем 1:10): в Китае – 1 км, в Египте, Турции и Индонезии – 4–5, в Индии – 11–13 км (в Японии – 29 км, в США – 44, в Италии – 56, во Франции – 95, в Германии и Великобритании – 118–120 км).
В 1870–1914 гг. общий объем иностранного капитала (в неизменных ценах), инвестированный в страны будущего третьего мира, вырос в 5,3–5,5 раза, достигнув примерно 1/3 их совокупного ВВП. При этом в расчете на душу населения величина иностранного капитала, инвестированного в крупные азиатские государства (в Китае 3,5–4,0 дол., в Индии 6,7–7,3, в Индонезии 12–13 дол.), была меньше, чем в странах Ближнего Востока (в Турции 61–62 дол., в Египте 83–84 дол.), и намного меньше (для сравнения), чем в Латинской Америке (в Бразилии 81–83 дол., в Мексике 113–115 дол.). В Аргентине этот показатель (409–411 дол.) в целом не уступал данным по таким переселенческим (ныне развитым) государствам, как Южная Африка (346–347 дол.), Австралия (373–374 дол.) и Канада (490–491 дол.). Превалирующая доля (2/3–3/4) этих средств была вложена в инфраструктуру и добывающую промышленность.
В ряде стран Ближнего Востока за счет притока иностранных инвестиций финансировалась немалая часть внутренних капиталовложений: в Турции и Египте в 1907–1913 гг. этот показатель достигал 50–60 %. Близкие к отмеченным индикаторы были характерны для французских переселенческих колоний в Северной Африке (страны Магриба), а также для Кореи и Тайваня, принадлежавших Японии.
Однако в крупных, густонаселенных странах превалировали другие тенденции. В Индии и в Китае в первой четверти XX в. из внутренних источников финансировалось примерно 83–85 % всех капиталовложений. Приведенные факты говорят о далеко не одинаковой степени и масштабах европейского (японского, американского) «цивилизующего» влияния, которое, как это становится все более очевидным, имело в целом не столь мощное проникающее воздействие на традиционные уклады.
Вопреки еще встречающимся в литературе представлениям, относительные размеры капиталонакопления в колониальных и зависимых странах были не столь уж малы, во всяком случае, существенно выше нулевой отметки. Доля валовых капиталовложений в ВВП повысилась в Индии с 5–6 % в 1865 г. до 6–7 % в 1900 г., а в Китае – с 6–7 % ВВП в 1914–1918 гг. до 10–11 % в 1931–1936 гг.
В конце XIX – начале XX вв. норма валовых внутренних капиталовложений (в ВВП) достигала в Египте и странах Магриба примерно 9–12 %, а в Турции, Сирии и Иране – 7–10 %.
Средневзвешенный показатель по перечисленным странам увеличился с 4–6 % в конце XIX в до 9–10 % в первой четверти XX в. За вычетом непроизводственных инвестиций (главным образом в жилье), которые обычно составляли 20–25 % всего внутреннего капиталонакопления, норма производственных капиталовложений в будущих странах третьего мира достигала в среднем 7,0–7,5 % их ВВП. Такой уровень инвестиций в физический капитал был характерен для ряда стран Запада на предмодернизационном этапе развития, т. е. накануне «промышленного рывка», а также в первые десятилетия их индустриализации.
Наряду с отмеченными факторами важными компонентами улучшения хозяйственной конъюнктуры в будущих странах третьего мира стало заметное увеличение их экспортного потенциала. В последней четверти XIX – первой четверти XX вв. для стран-поставщиков сельскохозяйственного и минерального сырья сложилась весьма благоприятная обстановка. Индекс условий торговли периферийных государств повысился по меньшей мере на 10–20 %. Этот индикатор увеличился в Таиланде – на 68–70, в Индии – на 13–17, в Китае – на 25–27 %, в Турции (Османской империи) – на 18–20, в Египте – на 28–32 %.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?