Текст книги "Сожители. Опыт кокетливого детектива"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sozhiteli-opyt-koketlivogo-detektiva-93132.jpg)
Автор книги: Константин Кропоткин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Твой суп, сама и жри.
– Вот видишь, – ничего не прописалось на лице толстухи, но я был уверен, что что-то рухнуло, – Какого черта я у него на поводу пошла? Какое-то наваждение. Знаю же, не моего поля ягода, а все равно мыслишка ерзает – а вдруг не права? Вот же он – принц…. Ага, принц….
Рванулась дверь – в ванную влетел Ашот.
– Наконец-то, – проговорила Манечка своим прежним легкомысленным голосом, – Я тут чуть с горя не лопнула, пока тебя ждала, чтобы обсудить наш свадебный торт, – наклонившись через раковину к зеркалу, она принялась постукивать по лицу пальцами, – Представь, у меня морщины собираются даже в тех местах, где ни за что не подумаешь. Четырнадцать штук накопилось.
С клекотом почти птичьим Ашот зашагал из одного конца громадной ванной в другой и обратно.
– Ты еще руки заломи, – посоветовала она, – так красивее.
– К чему ты устроила этот балаган? – взвыл он, – Мама таблетки пьет, папа….
– Тише, малыш, тише, – Манечка осклабилась, – Все идет по плану.
По какому плану? – подумал я.
Манечка взялась за свою сумку:
– Где-то тут у меня порошочек был….
Побелев, с урчанием совсем животным Ашот вырвал у нее сумку и одним сильным движением вывалил на мраморную крышку умывальника разновеликое дамское барахло.
– Мог бы и попросить, я б сама дала, – сказала Манечка без всякой обиды, – Почему тебя княгиня-мать манерам не научила? Хочешь? – из кучи женских мелочей она выудила прозрачный пакетик с сыпучим белым веществом внутри.
– Что это?! – вскричал Ашот, и повалился черный локон на смуглый лоб, и глаза зеленые заблистали.
– Это дисахарид, состоящий из фруктозы и глюкозы, – сказала толстуха.
– И давно ты на этом сидишь? – спросил Ашот.
– Ну, я не сижу, а стою, вообще-то.
– Давно? – бирюзовые очи его только что молниями не засвистали.
– Как от титьки оторвалась мамкиной, так и приучилась.
– Почему ты раньше мне не сказала?
– А потому что не твое дело, – она всем телом повернулась к нему и, оперевшись о крышку умывальника своим большим парчовым задом, сложила руки на хрусткой желтой груди.
– Хватит. Я пошел домой, – сказал я.
– Погоди. Совсем немного осталось, – бросила мне Манечка, – Ашотик, котик, такси ты мое, зеленоглазое: дисахарид, состоящий из фруктозы и глюкозы, попадая в кишечник, гидролизуется альфа-глюкозидазой тонкой кишки на моносахариды, которые затем всасываются в кровь. Усек?
– Это… какой-то новый наркотик? – с запинкой произнес Ашот.
– Почему ж новый? Напротив, очень старый. Ты и сам его с удовольствием жрешь. Я видела.
– Я – не наркоман!
– Сахар это, дурачок. Сахар, истолченый в пудру.
– Тогда зачем ты тогда…, – он не договорил. И снова повисла надо лбом витая черная прядь.
– Потому что иначе неприлично. Жирная, страшная, да еще непорочная. Что ж люди подумают – ни любви у нее, ни удовольствия.
– Дура ты, – сказал я, – Пойдем. Представление закончено.
– Пойдем.
Мне показалось, что в голосе ее звякнула грусть?
Ашот не стал протестовать. И провожать не стал. Только скулы жестче сделались. Как же ты красив, стервец….
Мы споро пересекли коридор с портретами, – к входной двери.
– Кня-азь! Княги-иня! – крикнула Манечка в конец коридора, где-что-то глухо бухало, – Мы уходим! Провожать не надо! Спаси-ибо вам за сына!
– Слушай, да! – донесся до нас сиплый мужской рык.
– Ая-яй-яй! – перекрыл его женский визг, который, в свою очередь, растворился в грохоте бьющейся посуды.
Хороший был фарфор, – подумал я.
Блеснув металлическими ручками, тяжелая деревянная дверь за нами медленно затворилась, все звуки разом стихли – и звон, и вой, и стоны иностранной певицы, ставшие каким-то уж окончательно гортанными.
– Был мальчик – и нет мальчика….
Такси, к счастью, ждали недолго. В фешенебельных выселках этот сервис организован очень хорошо – не успеешь номер набрать, как машина тут как тут. Мы спешно загрузились и рванули к городу.
Разместившись на заднем сидении, рядом со мной, Манечка первым делом взялась за прическу, утратившую всякие очертания и, как-то там поколдовав руками, освободила голову от волосяного кома.
– Надо же, всего-то пара лишних грамм, а я будто горшки на башке таскала.
– Слушай, зачем ты себя уродуешь? – высказал я давно вертевшийся на языке вопрос, – Зачем ты пытаешься быть хуже, чем ты есть? Ты ж и так не Дездемона.
– Ага, – подхватила она тоном самым беспечным, – Я некрасивая и никогда красивой не стану. У меня нет ни детей, ни семьи. Мне уже даже не тридцать, а я живу в съемной квартире со стареющим педиком. Работу не люблю, талант просрала, – она говорила, а за головой ее, в окне, невидимо текла темень дороги, – Могу сообщить также, что родители мои были алкоголиками. Самыми настоящими, когда дома нет ничего, а пахнет только мочой и тараканами. Хочется быть беленькой чистенькой девочкой, а у тебя вши, и настоящие беленькие чистенькие девочки обходят тебя стороной. И что дальше? – она посмотрела на меня, – А вот что. В десять лет ты умеешь красть еду из магазина, а в двенадцать про тебя говорят, что ты проститутка – а как же, у дочки алкашей по другому и быть не может. И так вот потихонечку добирается до тебя простая мыслишка: будь ты хоть самой хорошей девочкой на свете, не отмыться тебе во веки веков. Ты сколько угодно можешь мыться, хоть до крови, но так и останешься грязнухой. Ты – воняешь, девочка, – она улыбнулась, – А, вот, хрен вам всем. Я – сама себе хозяйка. Я сама решаю, какой мне быть, как жить и каким макаром быть счастливой. Я живу, как хочу, а те, кому не нравится, пусть идут в жопу.
– Извини, я…, – мой голос пресекся.
Волосяной ком лежал на коленях ее парчового платья, в полутьме ком был похож на огромного паука, которого она держала крепко, воткнув в черноту его пальцы.
– Наверное, вот еще что сказать надо. Как-то ночью я прочла книгу. Не знаю, как она ко мне попала. Тоненькая такая, завалящая. Забыл кто-то из гостей, а я польстилась на веселенькое название. И я поняла одну хорошую вещь.
– Что ты поняла?
– Все фигня. Есть же люди, которым куда как хуже, чем мне, а они ничего – живут, вон, веселятся. И все у них по-человечески. Я подумала: расслабься, тетя, жизнь прекрасна! Живи!
– Что за книга?
– Твоя. Тоненькая такая. С пятками.
Жар бросился мне в лицо.
– Это не я.
– Не ври. Я тебя нагуглила. Ты это. А псевдоним дурацкий. Тоже мне, нашелся анархист, – Манечка воткнула в уши наушники и, отвернувшись к окну, всю оставшуюся дорогу делала вид, что слушает музыку.
А-ах….
Сердца полные штаны
Есть друзья, которые и не друзья вовсе, а черт-знает-что. Не потому что неблизки или далеки слишком, а потому что ни рыба, ни мясо, и именно неопределенностью своего человеческого вещества мешают они понять: кто мне этот человек? друг? приятель? механическая кукла, умеющая произносить «муа-муа»?
– Ну, что за человек? Ни одного дельного слова, одни только сопли по сахару, – плевался я.
Мы шли к Андрюшке, который тоже поместился в этой межеумочной категории.
– Он тебе что, теорему Пуанкаре решить должен? – ответил Кирыч раздражением на раздражение.
– Я был бы рад, если бы он хотя бы перестал нести чушь.
– Какой ты высокомерный можешь быть, – поджал губки Марк.
Андрюшка-портняжка пригласил в гости. У него был повод. «21, 178, 72, 17 и 5», – сказал он, приглашая. Говорил он это по телефону, лица его я не видел, но уверен, что пухлые щеки его тряслись, а глаза лучились.
Было у повода и имя – я узнал его влет, едва увидев непроницаемое лицо, хитренькие глазки, тельце вполне симпатичное, а в особенности эту намыленность в повадках, которая не говорила – нет, она вопила.
– Ясно, – сказал я, отступая.
– А мне нравится, когда у людей любовь, – заявил Марк, как будто я был против.
А любви не было. Любви на празднике, сколь импровизированном, столь и многолюдном, было ноль, как ни жался трепетный белый пухляк Андрюшка к умереннной красивости тельцу, как ни громок был Андрюшка в своих планах, сообщая всем подряд, как они будут жить, что купят и где проведут конец дней своих….
Дружок его (а назову-ка я его Аркашей) вежливо улыбался, выхаживал павой по квартире Андрюшки, переоборудованной в ателье, поглядывал на манекены с натянутыми на них разноцветными платьями, прикидывал, сколько все это барахло может стоить и сколько денег может он вытрясти из немолодого жалкого толстяка, желающего любви, готового любить всякого, кто ему себя предложит….
В отличие от Андрюши Аркаша был молод и не очень потрепан. Марк отметил темные глаза-маслины и модную прическу-хохолком. Кирыч ограничился репликой «ничего так». А Сеня и Ваня, гибкие атлеты, только и знали, что воздыхать, как одобряют они выбор портняжки, как рады они за его внезапно устроившуюся судьбу. Андрюшка розовел, в глупом своем счастье напоминая умытую цирковую свинью.
Смотреть на него было невыносимо.
– Он – проститутка, – у меня хватило такта не проорать, а прошипеть это вечно восторженным Сене и Ване, когда мы уселись рядком на липком кожаном диване.
– Ну, и что такого? – пропели слаженно Сеня и Ваня, – Я в институте тоже так подрабатывал. Жрать захочешь, еще не на то пойдешь, – сказал кто-то из них, румяных (кажется, тот, который зубной врач).
– А вы видели? Видели его глаза, – со свистом прошептад Марк, – Андрюша просто светится.
– Ага, как лампочка, – сказал я.
А Сеня с Ваней не забыли громко вздохнуть.
Я же подумал, что Сеня с Ваней все время квасят друг другу морды. Без драк, как я понимаю, невозможно счастье в их семейной жизни.
Их румяная семейная жизнь напоминает итальянскую оперу – им постоянно нужно докручивать свои раздоры до максимума, затем они дерутся, затем плачут вместе, объясняются в любви, а дальше опять живут в унисон, опять ссорятся – и так без конца, удивительно, что никто не умер, никто не сел….
Конечно, уговаривал я себя, все счастливы по-разному, и какое мне, собственно, дело до того, по какому поводу Андрюшка сооружает свои воздушные замки? Был период, когда его каждый божий день насиловали – то красавец-сокурсник нападет, то брутальный слесарь.
– Где они познакомились? – спросил Кирыч.
Сеня с Ваней переглянулись. Марк воздел глаза к потолку. Я опять подумал про то, что только что сказал.
Он проститутка – тут нет никаких сомнений.
– А я знаю одного человека, он себе мужа по каталогу нашел, – сказал Марк, будто прочитав мои мысли, – Они теперь едут на остров Мартиника. У них медовый месяц – песок, хижина, океан лазурный, тре бьен….
Я поморщился.
– Мне не нравится слово «муж». Если есть «муж», то значит у него должна быть «жена».
– А как надо по-твоему? – спросил Кирыч.
– А вы как друг друга зовете? – спросил я неразлучников.
– По-всякому, – сказали они, неважно кто из неразлучной пары, – Зая. Мася. Дуся. Колобашка. Пупыринка.
– Хоть не упыринка и то хорошо, – я не удержался от вздоха.
– А какая разница? Главное, что есть любовь, – сказал Марк.
Меж тем Андрюшка, уже порядочно захмелевший, и в свадебное путешествие съездил, а теперь вовсю строил их большой роскошный загородный дом. Аркаша, стоя с пухляком рядом, помалкивал, – он тонко улыбался.
– Счастья полные штаны, – сказал я, надумав окончательно, что не понимаю и не собираюсь понимать, как можно любить человека, который готов упрощать всю твою сложность до хруста денежных купюр, до жратвы повкусней, до спанья помягче и одежды помодней.
Спорить с Сеней и Ваней, румяными неразлучниками было бессмысленно, а Марку с Кирычем я мог свою позицию и без лишних ушей прояснить.
Лаять я начал, едва мы вышли на улицу.
– Ненавижу проституток.
– Чем они-то тебе не угодили? – спросил Кирыч, едва поспевая за моим быстрым нервным шагом, – Такой же бизнес, как и любой другой.
– А в Голландии, – подхватил Марк, – целый квартал есть. Весь в красных фонарях, хотя я там ни одного фонаря не видел, но так говорят. Я сам видел, они сидят, девушки, и предлагают себя, как ботинки, на витрине.
– Это опасно! – взвыл я, – Неужели вы не видите, что это опасно?!
– Любишь ты тень на плетень наводить, – сказал Кирыч.
– А мой знакомый, – куковал Марк далее, – его «Оливье» зовут, как салат, он в Булонском лесу с румынской женщиной познакомился. Страшная такая румынка. Позвала Оливье в кусты, чтобы совсем уж близко пообщаться, а сама цену называет. А он говорит: «Кто кому платить будет?». Я чуть со смеху не умер, когда он мне рассказывал.
– Обычный гешефт. Если есть спрос, будет и предложение, – поддержал Кирыч.
– Да, конечно, – сказал я, – Только торговать надо честно. Продавец предлагает свое тело, клиент это тело покупает.
– Скорее, берет в аренду, – поправил меня Кирыч.
– Неважно. Главное, чтобы обе стороны понимали, что это сделка, а не любовь. А у Андрюшки что?
– Что? – сказал один.
– И что? – сказал другой.
– А у Андрея всякий раз одна и та же песня. То один его любит до невозможности, то другой. И где они все? Были и сплыли, а у жирдяя сердце в клочья.
– Бедный, мне так его всегда жалко, – сказал Марк, как всегда в драматичных случаях тяготея к лицемерию.
– Ненавижу проституток, – повторил я.
– А я считаю, что у них очень вредная работа, – сказал Марк.
– Да-да, – сказал я, – и все не от хорошей жизни, и обстоятельства сплошь непреодолимые. У проституток всегда непреодолимые обстоятельства. Вагоны разгружать королевна не пошла, а пошла туда, куда неопреодолимые обстоятельства потянули, – я сплюнул, – Говно они – а не люди.
– И что ты предлагаешь? – сказал Кирыч.
– Ничего я не предлагаю. Я не знаю, что тут предлагать. Хочет жить с этим – пускай живет.
– Вот именно, – сказал Марк, – А то потом Андрюша говорить будет, что мы разрушили ему счастье. Он и так считает, что Илья на него порчу наводит.
– Кто? Я?
– Он говорит, что у тебя недобрый глаз.
– Ну, знаете ли….
Ничего себе! Один заводит себе кого попало, а другие виноваты – порчу, видите ли, наводят….
А вечером следующего дня, на кухне Марк сообщил торжественное:
– Андрюша говорит, что его лавер имеет хорошую работу. Это не просто там какая-то джоб. У него свое агентство. Он ивенты устраивает.
– Да, что ты? – сказал я, прихлебывая чай, – У него разве нет уже своей концертной фирмы по привозу суперзвезд? Разве ж Майкл Джексон ему уже не лучший друг?
– Джексон умер уже, – сказал Марк.
– Тем лучше. Не подаст в суд за диффамацию.
– Слушай-ка, а почему ты так уверен, что он проститутка? – сказал вдруг Кирыч.
– У меня глаза есть.
– А у меня уши, – он не отставал, – Вы знакомы?
– Да, – сказал я, скорей, автоматически, – Нет, – я почувствовал, как падаю и скольжу, как тянет меня, черт знает, куда, – Да, мы знакомы, – я положил на тарелку свою печенюшку, – Мы знакомы, да-да-да….
И покатился – вниз, ниже, ниже.
Все глупости мира начинаются именно так – легко и непринужденно. Почему бы и нет, думаешь ты, улыбнувшись в ответ на каком-то глупом корпоративе. Забавно, думаешь ты, разглядывая незнакомца более детально. Да, наплевать, – и примерно с этого момента перестаешь думать вовсе: соглашаешься на то, сам предлагаешь это, уводишь человека из воющего полумрака, ловишь машину, едешь, разговаривая о пустяках, попадаешь в какую-то панельную глушь, дверь скрипит, в подъезде пахнет псиной, комната узкая, как пенал, на полу возле смятой нечистой постели пепельница полная окурков, знай ты о ней раньше, побрезговал бы, но чувствуешь, что поздно. Он называет цену уже потом, взявшись за сигарету, голый, натянув покрывало на грудь, у него бледная грудь, а стенка, к которой он прислонился сальной головой, украшена мелкими выцветшими розочками, по зеленому розовыми; от вида старых обоев становится окончательно тошно, отдаешь деньги, стараясь чтобы пальцы ваши не соприкоснулись, фиксируя в уме этот кадр: две руки и пара мятых купюр посередине. Уходишь и решительно заталкиваешь эту сцену далеко-далеко – в тот чулан, где хранится ненужное барахло.
– Глупо, да. По пьяни, – подытожил я свой рассказ, исполненный в жанре небольшой заметки, из тех, что помещают в газетах где-нибудь сбоку страницы – пара слов, только самое главное.
– Ой, у меня столько раз было, это просто кошмар, – сказал Марк, не чувствуя себя лишним, не стесняясь ничуть, – один раз просыпаюсь, а он говорит «Почему у тебя живот голый?». Я говорю «Чтобы ты видел, что я не шахидка с бомбой», а он как закричит, как будто нельзя спать с голым животом.
– Не волнуйся, с презервативом, – сказал я под плескучую марусину речь, из всех сил сдерживая желание отвести глаза, не смотреть в черноту зрачков Кирыча, которая, казалось, расширяется, чернеет еще больше.
– Я не волнуюсь, – он только плечами пожал и замолчал, как поступает всегда, если смертельно обижен.
Все годы нашего сосуществования мне говорят, как мне повезло с Кирычем, а Кирычу – как ему не повезло со мной. Я – неряшлив, а он – аккуратен, я – ленив, а он – живое воплощение трудолюбия, он – силен, а я себе все здоровье прокурил, он думает о будущем, а у меня все лучшее в прошлом…. Кирыч не делится со мной тем, о чем ему, поблескивая в мою сторону глазами, говорят наши приятели, а я, и без того все прекрасно зная, не вслушиваюсь.
Взгляд снаружи и взгляд изнутри – это два совершенно разных взгляда. Не стану же я рассказывать всем подряд, как тяжко бывает вдвоем, когда один молчит, напоминая робота, а другой делает вид, что ничего не замечает, старается жить, как жил всегда, о чем-то спрашивает и, не получив ответа, сам же отвечает.
Хоть сколько ты живи с этим человеком, стоит случиться чему-то плохому, как он моментально обносит себя глухой стеной, лишая всякой возможности объясниться – как будто не было ни понимания, ни близости, ничего.
Как будто люди не имеют права ошибаться.
– …я вообще, считаю, что это ужасные предрассудки, – чесал языком Марк, запивая свою ахинею чаем, заедая ее печеньем, – Ну, какая разница, что было раньше, я себя раньше вспоминаю, это же такой коматоз. Шреклих-щит. У меня однажды были волосы цвета баклажана, а это все равно, что лоу-баджет. Мама обещала, что мне волосы подожжет ночью, ей перед соседями стыдно. Но надо же как-то дальше жить, кто сейчас без греха. Ларс рассказывал, что у него был друг, который со своим другом в туалете общественном познакомился. Он был санитар, домой шел после работы, а тот был шофер-дальнобойщик. И что вы думаете? Они поженились и дом построили. Они – шведы. В Швеции живут. В Копенгагене.
– Ларс – это который себе в Голландии эвтаназию сделал? – спросил я, скорее, автоматически, все еще бултыхаясь в своих раздумьях.
– Да, он болел очень. Воз вери илл.
– Ага, помню, – сказал я, на Марка не глядя, – Выбрал самый легкий путь – выпил яду и адье, мон дье.
– Ничего себе легкий, – сказал Марк, – Ты там не был, в клинике, а я был. Надо всегда только сэйф, кругом такая безграмотность. Мне еще Ларс говорил, что любой может быть больным, неважно, как выглядит. Человек может быть прямо как образец здорового образа жизни, а сам. В Бангкоке был, помню, один такой англичанин, он умер уже, так он, знаешь….
Кирыч молчал. И у кого после этого тяжелый характер? У кого?
Масин жанр
Уверен, что у каждого в жизни – свой жанр. Он как обувь, которая тоже у каждого своя. Марк носит обувь вызывающе-ярких пород и гогочет над убогими иностранными ситкомами. Кирыча увлекает обстоятельная документалистика, а ноги его втиснуты в туфли классически офисные. Манечка, новоиспеченная подруга, проживает однозначно в мюзикле – и сама поет в самое неподходящее время, и о Бродвее грезит, да и гулять предпочитает в виде сценично эксцентричном – то на копытцах с красными бархатными бантами, то в сапогах-башнях.
Какой жанр прописан Масе, я понял не сразу, а вот ножками ее залюбовался, едва открыв дверь.
– Вы меня узнаете? – стоя в подъезде, сказала белокурая красавица, пока я разглядывал ее сапожки из бежевой замши-сеточки.
– Как же вас не узнать?! – воскликнул я, вспоминая не без удовольствия, как сидел рядом с ней в прохладном богатстве ее машины, как боязливо косился на невозможную, немыслимую прелесть этой эксклюзивной снегурочки, – Вы проходите, – сказал я, а закрывая дверь, добавил, – Только Марка дома нет, он ушел.
– Жа-алко как, – протянула она, легонько дрогнув, – А я ему звоню-звоню, а он все не отвечает и не отвечает. А мне так надо. Важно так.
– Подождите, если хотите, придет же он когда-нибудь, – ответил я на желание, довольно отчетливо прописавшееся на точеном личике.
Параллельно я подумал, что в гостиной у нас распялена сушилка, а на сушилке висит белье, включая нижнее.
– Мне сюда? – она указала в сторону кухни.
– Да, конечно, – сказал я, радуясь, что как раз на кухне-то у нас все в порядке. Блестит кухонка новеньким металлом, переливается, отмытая трудолюбивым Кирычем до блеска, и все там стоит на своих местах.
Кирыча, к слову, дома не было, и как скоро он вернется, мне было неведомо – с того времени, как у нас началась Холодная война, он перестал оповещать меня о своих перемещениях. Марк изо всех сил оповещал, а Кирыч просто уходил, не производя лишнего шума.
Не было в доме никого. Даже пса увели. Если уж и есть толк от приезда Марка, то проблема прогулок с собакой решилась сама собой. У Марка вся жизнь – прогулка.
– Вам налить чаю? Я как раз заварил. Или, может, кофе?
– Не знаю…, – усевшись в своем светлом платье на одну из табуреток, она выглядела чуждой в кухонном блеске.
– А воды? Не из-под крана, конечно, – поспешил добавить я, – Из бутылки. Мы тут целый ящик минеральной воды купили.
– Бутылки, – сказала Мася.
И слезы брызнули у нее из глаз. Большие яркие слезы. Иные красавицы даже плакать умеют так, что рот открываешь от изумления.
Итак, у нас в квартире номер два в доме на улице Разуваевской была Холодная война. И, поскольку она была Холодная, кроме адреса рассказывать о ней ровным счетом нечего – противоборствующие стороны не воевали друг с другом в обычном бряцающем смысле, а старательно друг друга обходили. Я на разговоры не нарывался. Кирыч, верный себе, бесед не провоцировал. А Марк, держа нейтралитет, делал вид, что ничего не случилось. Отсутствовать, правда, стал подольше. Впрочем, не исключаю, что это мне, тщательно подсчитывающему каждую минуту вражды, только казалось, что тянется марусино отсутствие бесконечно.
А тут еще и нежданная гостья заплакала.
Ее глаза, увлажнившись, набрали в глубине. Они мерцали драгоценными камнями, и было в этом что-то не совсем человеческое, ведь если человек выжимает из себя влагу, то он должен бы тускнеть и жухнуть, у него должен бы набухать краснотой нос, а по щекам – бежать лихорадочные красные пятна. Но Мася, без стеснения рыдавшая на чужой кухне, была невыразимо хороша даже в слезах.
Она была хороша даже в самой малой своей малости. Ее длинные белые волосы не висели унылыми прядями, как в минуты уныния бывает у простых смертных. Нет, они тянулись непроницаемой завесой, и только изредка подрагивали в ответ на глубокие вздохи.
Растерявшись, я не знал что делать. Я никогда не знаю, что делать, когда плачут – любое действие представляется глупостью. Еще меньше я знал, как утешать волшебных красоток, сошедших с глянцевого плаката, любым своим действием напоминающих свою отдельность от этого вздорного мира, и, странным образом, вызывающих чувство, что у них – «там» – все разруливается само собой, не нужно бежать за водой, или судорожно искать платок, или лезть с успокоительными объятиями.
Такие особы всегда имеют кого-то, кому они могут выплакать свое горе, да, и знают ли они, что такое настоящее горе?
Знают?
– Возьмите же себя в руки, – произнес я деревянным голосом.
– Ты не понимаешь, – проговорила красавица, – Ты ничего не понимаешь….
– Вы мне объясните хотя бы, что понимать-то надо, – сказал я, сделав еще одну бесконечно длинную, вежливую паузу.
– Он разве мусорщик? – она наконец-то подняла на меня глаза, – Нет, он же не мусорщик, да?
– Кто? – заморгал я, ослепленный не то драгоценных глаз красотой, не то нелепостью вопроса.
– Нет, – сама ответила она, – Он не мусорщик.
– А кто?
– Он – богач.
– Хорошая профессия. Наверное, – неуверенно сказал я, не имея ни малейшего представления ни о чем говорю, ни о ком.
– А сам по помойкам роется, – и снова по белоснежным щекам потянулись слезы. Говорить они Масе не мешали, да и у меня – наверное, по редакторской привычке – хватило умения, отсеяв второстепенные «охи-ахи», вычленить главное, узнать причину слез этой блистательной идиотки.
Такая была история.
Поехали Мася и ее богатый муж в город из своего загорода по каким-то делам. У него была деловая встреча, а Мася должна была стать украшением стола. «Как жареная газель», мелькнула в моей голове смешная мысль, но тут же была спешно отправлена подальше, – не до смеха ведь, когда воют волшебные женщины. На полпути мужу Маси что-то потребовалось в магазине (название я разобрать не смог, слово было иностранное). Вышли, а у входа в магазин, в мусорной корзине – сверху – лежала пустая пивная бутылка. И вот, не боясь измарать дорогой костюм за много тысяч денег, взял Масин супруг эту бутылочку, да и поглубже в мусорную корзину зарылся в надежде на другую стеклотару, подлежащую сдаче.
– А я стою там, и не знаю, что делать, не знаю. Меня поразил будто ясный гром! – с завываниями рассказывала она. И капля за каплей – каждая скульптурной лепки – сбегали по белому лицу красавицы.
– Знаете, дорогая, – дослушав и подумав, вынес я свой вердикт, – Мне ваш муж нравится. Очень рачительный человек. Хозяйственный. Не может видеть, как на улице валяются деньги.
Еще я подумал: наверное, потому-то он и стал богатым – не стеснялся кланяться за каждой копейкой; курочка по зернышку клюет….
– Помоечник, – сказала Мася, – Он получается помоечник, если он бутылки собирает. А он не помоечник.
– Санитар городских джунглей, – предложил я, на мой взгляд, вариант менее обидный, – Вроде лесного муравья.
– А если он – помоечник, то я получаюсь помоечная женщина.
И снова слезы.
У кого суп жидок, у кого жемчуг мелок, подумал я, почему-то и не думая раздражаться. Некоторым выпадает такое счастье – что бы они ни делали, все у них получается уместно и хорошо, любая глупость. И даже имя собачье впору.
Мася.
– Есть хотите? – решился я на отвлекающий маневр, в какой-то момент утомившись.
– Да, – сказала она, утихнув также внезапно, – Очень хочу, потому что бежала долго, когда я ушла и ехала еще, а у меня еще только тысяча рублей на обратное такси….
Война войной, а голодная блокада никому не грозила.
Мы с Масей поели жареной утки с рисом из ресторана по соседству.
Со времени моей размолвки с Кирычем домашний уклад стал расползаться, как дрянное, битое молью одеяло. Каждый жил на свой манер и несогласованность действий порождала ненужные траты – разве пошел бы я после работы к поддельным китайцам, если б знал, что меня дома борщ ждет?
Затем мы стали пить чай, заваренный из смеси, взятой с полки наугад. Чай был неизвестного сорта и сильно пах сеном. Или это Мася занесла к нам на кухню ветренную свежесть?
– А мы поссорились, – сказал я.
– С Мариком? – спросила она, – Разве с ним можно поссориться?
– С ним нельзя, – я помедлил, – С моим….
Кто он мне? «Зая»? «Дуся»? «Упыреныш»?
– А я никогда не ссорюсь, – сказала Мася, – Ухожу и адрес оставляю. Чтобы знал, как меня найти, когда уже не хочет кричать.
– Я бы рад уйти, а куда? Зачем? – слова полились сами собой, – Ну, уйду, ну, вернусь, к чему этот цирк? Поговорить же надо, выяснить.
– Нет, надо, конечно, уходить, – возразила она, – Это очень важно, когда уходишь. Чтобы понял, как грустно ему без тебя и одиноко. Место же пустое, он смотрит на это место, а оно пустое.
– Смотрит на человека и видит пустое место, ага, – произнес я с чувством. – Сколько же можно молчать? Как можно быть таким жестоким? Как будто он сам никогда глупостей не совершал. Как будто право на ошибку – не святое человеческое право. Как будто права такого – на ошибку, на глупость, на идиотизм – нет вовсе. Как будто жить вместе – это тюрьма, клетка, а не добровольный союз двух сердец, – говорил я выспренно. Не то чай душистый виноват, не то освежающая близость великолепной идиотки….
И вскинулись ресницы, и вернулась ясность. И вроде бы даже день за окном расцвел без всякого зазрения совести.
– Ты не говори мне, пожалуйста, про свои тайны, – сказала она, – Я могу их дальше сказать и будет нехорошо. Я Суржику тоже всегда говорю, чтобы не говорил, чтобы я не знала, – Я не могу хранить тайн. У меня от них живот болит.
– Прямо вот так, – сказал я, не без оторопи.
– Крутит, будто я что-то ужасное скушала. Ни о чем думать не могу, кроме как об этой тайне. А если я много думаю, то у меня все сразу написано на лице, – лицо ее при этом ничего не выражало, как было гладким, так и осталось, – Алиска однажды поделилась, что у нее бородавка на ноге была. Вот здесь, – она указала на носок своей щегольской бежевой обувки, – Она ее лазером свела, и теперь совсем красивая у нее нога, а я вот не могу теперь видеть красоты из-за ее тайны. Мне кажется, что бородавка так и осталась, где была. Она только цвет потеряла, а на самом деле стоит на видном месте, даже через туфлю видно. Ужасно, правда?
– Правда, – сказал я. А что мне еще оставалось?
– Я тогда не могу восхищаться, а как без этого, правда?
И тут я признал ее правоту, чувствуя себя верным пуделем при мальвине.
– У тебя твой друг очень сложный человек, – сказала Мася, – Мне нравятся такие мужчины.
– А твой чем хуже?
– Он тоже хороший, да.
– Свободный. Живет своей правдой. Вот бутылки сдал, купит тебе леденцов.
– Ага, – подтвердила она, – Купит, конечно. Он все покупает, что я хочу, а я уже не хочу ничего.
В слезах Мася была хороша, но без них выглядела просто божественно. Лучше плачущей феи – только фея счастливая.
Мелодично зазвякало. Она достала из сумки металлический брусок, оказавшийся телефоном.
– А вот и она. Алиска, – пояснила Мася, взглянув на светящийся экран, а далее певуче, – А-алло! Да, я в гостях сижу. Покушала и сижу. С человеком одним, – она поглядела на меня, – Да, мы разговариваем. Какой ужас. Пока.
– Бородавчатая подруга?
– Говорит, что нее друзья тоже говорили-говорили, и доразговаривались до сифилиса. А сифилис – это страшная болезнь, – она опять посмотрела на экран телефона, – Мы тоже говорим, вот, говорим, а он все не идет.
– Застрял где-то, – сказал я, подумав о Марке.
Мася вздохнула.
– А нельзя. Если человека любишь, тогда надо приходить и тарарам устраивать. А где тарарам? Нету, – она повздыхала еще немного и, поцеловав на меня прощание в щеку, ушла, только каблучки весело щелкнули, – Помоечная, ну, и ладно, – сказала она.
Закрыв дверь, я подумал, что Мася живет в театре абсурда. Признаюсь, я обожаю такие пьесы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?