Текст книги "Розмысл царя Иоанна Грозного"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rozmysl-carya-ioanna-groznogo-195520.jpg)
Автор книги: Константин Шильдкрет
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава пятая
Васька так обрядил нутро повалуши, что сам Ряполовский, в награду, допустил его при всех рубленниках к своей руке.
Это была великая честь для холопя и сулила ему большие корысти. Сам спекулатарь в тот день не только пальцем не тронул Выводкова, но после работы удостоил его несколькими дружескими словами.
Людишки стали искоса поглядывать на товарища.
– Уж не в языки ли пошел к боярину? – шептались одни. – Не зря господарь примолвляет кабальных. Ведома нам его ласка!
Другие восхищенно показывали на повалушу.
– Сроби-кась чудо такое! Да за эту за творь не токмо к руке – в тиуны не грех умельца пожаловать!
И подлинно: было на что поглядеть и полюбоваться: подволока шла не в причерт с вытесом, не ровно и гладко, а кожушилась затейливыми узорами и то собиралась розовым, в коротеньких завитках, барашковым облачком, то стремительно падала и стыла над головой бирюзовыми волнами. Из присек, за исключением красного угла, расправив крылья, выглядывали головы херувимов, точь-в-точь такие, как на фряжских[19]19
Ф р я г и – немцы.
[Закрыть] картинках; а на крыльце, по обе стороны двери, на кирпичных подставах, выкрашенных под тину, тянулись к небу два белых лебедя.
В воскресенье у повалуши собрались вотчинные людишки. С ними, опираясь на посошок, пришла и Клаша подивиться затеям рубленника.
Васька, сияющий, объяснял увлеченно толпе, как нужно вытесывать из камня и дерева фигуры зверей и птиц.
Увидав девушку, он, позабыв осторожность, бросился к ней и увлек на дальний луг.
– Попадись спекулатарю аль тиуну, – живым манером уволокут тебя к боярину постелю стелить!
Клаша покорно свесила голову:
– Выпадет долюшка человеку – нигде от нее не схоронишься.
И, меняя неприятный разговор, упавшим голосом поделилась последнею новостью:
– Спосылает меня тятенька с девками нашими за милостыней в губу.
Выводков оторопело захлопал глазами.
– Где же тебе покель дорогу держать? Не дойти тебе!
Она подняла на рубленника с глубоким чувством признательности глаза и, ничего не ответив, повела его в починок.
За трапезой Васька почти не коснулся похлебки и все время неприязненно хмурился.
Когда людишки ушли из избы, Онисим скривил насмешливо губы:
– Не допрежь ли сроку кичишься?
– Христарадничать?! Хворой?! – процедил сквозь зубы с присвистом рубленник.
У старика отлегло от сердца.
– А аз было на милость своротил господарскую. Эвона, пошто и не глазеешь на меня, старика! – С ласковой грустью он погладил Выводкова по широкой спине. – Нешто аз для своей лихвы? Нешто краше ей станется, коли на пашню погонят?
Васька присел на край лавки и в мучительном сомнении потер ладонью висок.
– А ежели челом бить князь-боярину?..
Старик понял, о чем хочет сказать холоп.
– Авось и подаст господь. Сказывают, старостой замыслил поставить тебя князь над рубленниками. – И, помолчав, нерешительно прибавил: – Доробишь хоромины – замолвь словечко. Может, и впрямь пожалует боярин без греха побраться вам с Кланькою.
Васька вызывающе поглядел на Онисима.
– Утресь ударю челом! А тамотко поглазеем про грех!
Обратившись к иконе, старик набожно перекрестился и потом зашамкал:
– Особный ты, Васька. Поперек жизни норовишь все идти. Слыханое ли дело, чтобы лицом пригожая девка из-под венца напрямик в господареву постелю не угодила?
Оба притихли, подавив тяжелый, полный безнадежности вздох.
* * *
С той поры, как ушла Клаша с девками христарадничать, Выводков так усердно работал, что вскоре Ряполовский пожаловал его старостою над рубленниками.
От повалуши к будущим хоромам протянулись обширные сени, а вертлявая, как ручей за починком, кленовая лесенка под тесовой кровлей вела в сенничек.
Ввечеру как-то, с соизволения Симеона, боярыня повела дочь поглядеть постройку. За нею потянулись сенные девки и мамка. Впереди, на четвереньках, весело лая, подпрыгивала шутиха.
Широко раздув ноздри, Марфа слушала рассказы матери. В сенничке она сложила руки крестом на груди и стыдливо зажмурилась. Боярыня молитвенно уставилась ввысь.
– Благословит Господь сыном, – тут ему и постеля брачная будет с молодою женой.
Она привлекла к себе дочь.
– И у него, у суженого твоего, ряженого, тако же все содеяно. Поглазей-ко на подволоку.
Мамка поучительно пробасила:
– Та подволока завсегда тесовая деется, без сучка и задоринки.
Горбунья шлепнула себя гулко ладонями пониже спины и радостно завизжала:
– А на подволоке ни пылинки земли. Ни тебе духу земляного не сыщешь.
И, став на голову, забила в воздухе кривыми ногами.
Несильным ударом кулака боярыня повалила на пол горбунью и обратилась таинственно к дочери:
– Николи на подволоку в сенничке земли не сыпят. Чтоб, выходит, в первую ноченьку не углазели молодые над головами праха земного да, не приведи царица небесная, на смерть думушка не опрокинулась.
Из сенничка женщины прошли в подклет.
Боярыня изумленно остановилась на пороге и приказала кликнуть старосту, дожидавшегося со спекулатарем на дворе.
Васька трижды поклонился и, по обычаю, отвел лицо.
– А не люб мне подклет, холоп!
Задетый за живое, Выводков гордо взглянул в лицо Ряполовской. В то же мгновение спекулатарь наотмашь ударил его.
– Не ведаешь, смерд, что псам да смердам непригоже в очи глазеть господарские?!
Холоп слизнул языком хлынувшую из носа кровь и, чтобы сдержать гнев, изо всех сил впился ногтями в кисть своей левой руки.
Боярыня деловито огляделась по сторонам.
– Больно много простору в подклете твоем.
Сдушенно, по-чужому, заклокотали слова в горле старосты:
– Не казне тут положено князь-Симеоном быть, а людишкам жити.
Горбунья прыгнула к холопу и впилась зубами в его колено.
Марфа по-детски забила в ладоши и залилась счастливым смешком.
– Ты перст ему отхвати! За перст тяпни умельца-то!
И, когда горбунья, кувыркнувшись в воздухе, на лету захватила хряснувшими челюстями руку Выводкова и повисла на ней, боярышня застыла оцепенело. Яркая краска залила ее вытянувшееся лицо. Под опашнем часто и высоко вздымались дразняще пружинящие яблоки-груди. Перед повлажневшими глазами, точно в хмелю, запрыгал и закружился подклет.
Ряполовская прицыкнула сердито на дочь и пнула ногою шутиху.
– А видывал ты, чтобы подклет для людишек теремом ставился?
И, уже визгливо, задыхаясь от гнева:
– Видывал, чтобы кречет с выпью во едином гнезде гнездились?!
Сплюнув гадливо, она важно выплыла из подклета.
Поутру князь вызвал к себе холопа.
Васька узнал от спекулатаря, что боярыня виделась с мужем, и решил взять хитростью.
Смиренно выслушав брань, он чуть приподнялся с пола и заискивающе улыбнулся.
– Нешто не ведаю аз, что токмо господаревым разумением земля держится?
– А пошто смердам терема ставишь?
– Дозволь молвить, князь-господарь! – И – молитвенно: – По хороминам и подклет. Таки хоромины сотворю, – ни у единого другого князя не сыщешь! – С каждым словом он увлекался все более. – Самому великому князю не соромно таки хоромины на Москве ставить!
Симеон, захватив в кулак бороду, мерно раскачивался. Речь холопя пришлась ему по душе. Он уже отчетливо видел и гордо переживал восхищение соседей перед будущими хороминами, их зависть и несомненное желание купить или каким угодно средством выманить у него рубленника.
– Гоже! Роби, како сам умишком раскинешь.
Васька стукнулся об пол лбом и отполз к выходу.
– Токмо памятуй: не потрафишь – на себя, умелец, пеняй!
Еще усерднее прежнего принялся Выводков за работу.
К концу месяца вернулась из губы Клаша.
Прежде чем поздороваться с гостьей, рубленник с гордостью объявил:
– Не зря хоромины ставлю.
Она обиженно надула губы.
– А мне и невдомек, что ты, опричь хоромин, не поминал никого.
Васька сжал девушку в железных объятиях своих.
– Ничего-то ты, горлица, не умыслишь! По хороминам и доля наша с тобой обозначится.
Он увлек ее в сарайчик и с воодушевлением рассказал о своей затее.
– Колико раз зарок давал рушить темницы холопьи…
– Ну и…
– Ну и рушу!
Девушка пытливо заглянула в его глаза.
– Не поднес ли тиун вина тебе ковш?
Выводков набрал полные легкие воздуха и шумно дыхнул в лицо Клаше.
– Опричь воды, и не нюхивал ничего. – Голос его задрожал. – Не можно мне глазеть на подклет и хоромины в вотчинах господарских. В хороминах и простору и свету, колико хощешь…
Клаша сочувственно поддакнула:
– Нешто не ведаю аз, что в тех подклетах впору не людишкам жить, а мышам гнезда вить?
Он высоко поднял голову и заложил руки в бока.
– И запала мне, Клашенька, думка таки хоромины сотворить, чтобы подклет с терем был, а терема чтобы вроде звонницы держались да и не рушились.
Девушка тревожно поднялась и перекрестилась.
– А не ровен час – рухнут хоромины?
Рубленник уверенно прищелкнул пальцами:
– Тому не бывать. Все по земле мною расписано.
Раздув торопливо лучину, он провел палкою по земле несколько линий.
– Ежели к тоей балке вторую таким углом приладить, вдвое крат выдержит на себе ношу. Потому аз тако разумею: не силы страшись, а ищи ту середку, куда сила падает.
Один за другим обозначались на земле затейливые узоры и стройный ряд кругов и многоугольников.
По-новому, властно и вдохновенно звучали его слова.
Клаша ничего не понимала. Но она и не пыталась вслушиваться в смысл речей. Ей было любо не отрываясь глядеть в затуманенные глаза, отражавшие в себе такую безбрежную глубину, что захватывало дыхание и от сладкого страха падало сердце. Чудилось, будто уносилась она куда-то в неведомый край, где воздух синь, как глаза вошедшего в ее душу этого странного, так не похожего на других человека, где не видно земли и со всех сторон из-за прихотливых звездных шатров льются прозрачные звуки неведомых песен, таких же желанных, смелых и гордых, как его неведомые слова.
Васька неожиданно рассмеялся:
– Да ты никак малость вздремнула?
Она вздрогнула и прижалась к его груди.
– Сказывай, сказывай… – И, одними губами: – Радостно мне, Вася, и страшно…
– Страшно пошто?
– Памятую аз, еще малою дитею была. Приходил к нам умелец однова. Горазд был на выдумку особную – выращивать яблоки. А еще умел на воду наговаривать: покропишь той наговоренной водою кустик, николи мороз не одюжит его. Боярин заморские кусты держал, и ништо им: никаки северы не берут.
Выводков любопытно прислушался.
– И каково?
Она печально призакрыла глаза.
– Из губы приходили. Да суседи, князь-бояре с монахи, пожаловали. Дескать, негоже холопям больше господарского ведати. И порешили, будто умельство у выдумщика того от нечистого.
– Эка, умишком раскинули, скоморохи!
– Про умишко ихнее аз не ведаю, а человека того огнем сожгли.
Болезненно морщился огонек догоравшей лучины. На стенах приплясывали серые изломы теней. В щели скудно сочилась лунная пыль, в ней таял любопытно подглядывавший из-за кучи тряпья на людей притихший мышонок.
Васька взял девушку за подбородок.
– Авось меня не сожгут.
Она отстранила его руку.
– Не гадай ты, Васенька, долю.
И всхлипнула неожиданно.
Растерявшийся рубленник подхватил ее на руки и, как с ребенком, забегал с ней по сараю.
– Мил аз тебе аль не мил?
– Милей ты очей мне моих. И то, все думаю-думаю, каким приворотным зельем душу ты мою опоил?
Он сел на чурбачок и коснулся губами ее щеки.
– Поставлю хоромины – челом ударю боярину. – И с глубокою верою выдохнул: – За умельство мое отдаст мне князь тебя в женушки без греха.
Обнявшись, они трижды строго поцеловались, как будто сотворили обрядное таинство.
Выводков неохотно пошел из сарая. У выхода он задержался и поманил к себе застыдившуюся девушку.
– А ежели не отдаст без греха, – мне все дорожки в лесу – родимые. Уйдем мы с тобой в таки чащи дремучие, ни един волк не сыщет.
Он тревожно заглянул в ее глаза.
– Аль не пойдешь?
И уловив ответ по преданной, детской улыбке, победно тряхнул головой и скрылся.
Глава шестая
Сын боярский Тешата изоброчил своих людишек двумя сотнями локтей[20]20
Л о к о т ь – десять вершков.
[Закрыть] холста, контырем[21]21
К о н т ы р ь – два с половиной пуда.
[Закрыть] воску, батманом[22]22
Б а т м а н – десять пудов.
[Закрыть] ржи и двадцатью рублями денег московских ходячих.
Воск холопи собрали за один день в лесу, в пчелиных дуплах. На другое утро людишки разбились на два отряда: женщины и малые дети ушли за подаянием на погосты и в город, а мужики двинулись к Хамовничьей слободе и, дождавшись тьмы, ринулись на грабеж.
Чем изоброчил Тешата своих холопей, тем и выплатили ему без остатка в недельный срок.
В убогой колымажке, нагруженной собранным добром, уехал сын боярский по вызову к недельщику[23]23
Н е д е л ь щ и к – вызывающий на суд.
[Закрыть].
Он не знал, зачем его вызывают, но, на всякий случай, запасся гостинцами.
Далеко от погоста Тешата остановил лошадь, выпрыгнул из колымажки и пошел сутулясь к серединной избе.
– Господи Исусе Христе, помилуй нас! – нараспев протянул он, низко кланяясь в двери.
– Аминь! – донесся в ответ сиплый басок.
Гость вошел в избу, трижды перекрестился на образа и коснулся рукою пола.
Хозяин сидел, уткнувшись кулаком в жиденькую бородку свою, и на поклон не ответил.
«Лихо, – болезненно скребнуло в сердце Тешаты. – Не зря, кат, закичился».
Однако он ни одним намеком не выдал своего беспокойства и, сохраняя достоинство, отступил к выходу.
– Мы, доподлинно, невысокородные будем, а и не в смердах рожденные.
Недельщик подергал бороденку свою и, подобрав рассеченную губу, захватил ею в рот жесткую щетинку усов. Сын боярский пристально вглядывался в лицо недельщика, тщетно пытаясь прочесть в бегающих паучках чуть поблескивающих зрачков причину вызова его на погост.
После длительного молчания хозяин пошевелил, наконец, в воздухе отставленным указательным пальцем.
– Быть тебе, человек, на правеже.
Он вздохнул и безучастно зажевал заслюнявившиеся усы.
Гость по-собачьи прищелкнул зубами.
– Не боязно мне. Жил аз до сего часу по правде, и ни един человек не должон изобидеть меня.
Недельщик осклабился:
– Ежели по правде живешь, князь-Симеону пятьсот рублев оберни.
Гость от неожиданности шлепнулся на лавку.
– Пятьсот?! Окстись, Данилыч!
Лицо его посинело, как у удавленника, и покрылось коричневыми пупырышками, а концы пальцев заныли, точно окунули их в ледяную воду. Перед ним предстал весь ужас грядущего.
Недельщик потянулся за шапкой.
– К окольничему[24]24
О к о л ь н и ч и й – судья.
[Закрыть] идем, человек.
Дружелюбная улыбка не сходила с лица.
– Быть тебе, человек, на правеже. Еще по Великой седмице болтали люди про пятьсот рублев.
Тешата ожесточенно растирал онемевшие пальцы и шумно пыхтел.
Едва недельщик взял шапку, он быстрым движением сполз с лавки и стал на колени.
– Данилыч! По гроб жизни молитвенником буду твоим. – И, слезливым шепотом: – В колымажке аз по-суседски гостинчик доставил.
Лицо хозяина сразу стало серьезней и строже. В сиплом баске послышался оттенок участия:
– Ты сядь, человек. Потолкуем по-божьи.
Пошарив за пазухой, сын боярский достал узелок.
– Не взыщи.
Он отсчитал десять рублей и положил их на стол.
– А в колымажке холст, да колико воску, да ржица.
Данилыч недовольно покрутил носом.
– А холст-то, выходит, твои людишки разбоем у хамовников взяли?
– Что ты, Данилыч!
Тешата повернулся к иконам.
– Прими… Зернышка для себя в избе не оставил… Токмо что для окольничего приберег. – И, отставив два пальца, клятвенно прошептал: – Ежели одюжу боярина, всех людишек продам, до денги[25]25
Д е н г а – полкопейки.
[Закрыть] тебе принесу, да еще две чети[26]26
Ч е т ь – поддесятины.
[Закрыть] пашни твоих.
Горько вздохнув, недельщик примиренно махнул рукой:
– Ладно уж… Токмо для тебя чем сила будет, ужо послужу.
К вечеру Тешата и Данилыч приехали в город.
У окольничего в избе, низко согнувшись, стоял отказчик из вотчины Ряполовского.
Окольничий пересчитывал сложенные в стопочки деньги. Холоп отвесил земной поклон.
– Не трудись, господарь. Денга в денгу – тридцать рублев.
Но окольничий только зло покрутил головой и продолжал кропотливый счет.
Недельщик взглянул в оконце и замер от зависти и восхищения. Тешата робко терся подле холопей, перетаскивавших из колымаги в подклет гостинцы.
Стрелец просунул голову в полуоткрытую дверь:
– Боярского сына приволокли.
Не отрываясь от денег, окольничий приказал позвать недельщика.
Данилыч шагнул через порог и сочно причмокнул.
– Ты бы подсобил, Данилыч, чем зря глазеть. – И, с таинственною улыбкою: – Слюни-то подбери. Чай, и тебе доля тут полегла.
Покончив со счетом, окольничий выделил несколько стопочек для недельщика, а остальные сгреб в мешочек и хлопнул в ладоши.
– Веди подьячего и сына боярского, – бросил он сонно появившемуся у двери стрельцу.
Заломив больно руки, слушал Тешата, как читает подьячий ссудную запись. На его выпуклом лбу проступил крупными каплями пот. По короткой шее вертляво скользила вздувшаяся синяя жила.
– Повинен ты в том, что по сроце не вернул ссуду князю-боярину.
– Облыжно, осударь, оговорил меня тот Симеон. Николи ссудной кабалы мы с ним не писали.
Подьячий хихикнул в кулак и неожиданно плюнул в лицо Тешате.
– Не вели печенегу[27]27
П е ч е н е г – лизоблюд.
[Закрыть] бесчестить меня!
Стрелец и отказчик схватили Тешату за руки.
Окольничий топнул ногой.
– Ежели перстом шевельнешь, в железы обряжу!
Подьячий обиженно сморщился.
– Бесчестить честного можно. А сей по делом своим, яко та блудница. Глаголет же мудрость: плюй в очи блуднице, она же рече: се в очесах моих плювия[28]28
П л ю в и я – дождь.
[Закрыть] Божия.
Пришибленный взгляд сына боярского тщетно бегал по лицам, ища защиты. Но никто не обращал на него больше никакого внимания. Взоры всех были устремлены на подьячего, выводившего на твердой волокнистой бумаге постановление.
Окольничий, прежде чем подписать грамоту, повернулся к образам и прочел молитву. Остальные молча перекрестились. Тешата стоял, прислонившись бессильно к стене, и ждал решения. Точно продолжая молитву, в один скорбный лад, окольничий объявил, что с должника взыскивается вся ссуда с приростом.
Лютый гнев охватил оговоренного.
– Отдай мшел[29]29
М ш е л – взятка.
[Закрыть], христопродавец! – заревел он и вцепился в горло недельщику.
Данилыч ловким движением вырвался, юркнул за спину стрельца и смиренно опустил глаза.
– Не гневаюсь аз на сего человека за потварь. Се он не от умишка, а от кручины потварит на меня.
В ту же ночь Тешата пошел колымагою на Москву с челобитною.
Но в Москве, в приказе, его не приняли. Изо дня в день приходил он к порогу приказной избы и простаивал там до позднего вечера.
Наконец, над ним сжалился один из подьячих и, отозвав в сторонку, полюбопытствовал, какие привез он с собою дары.
Жалобщик воздел к небу руки.
– Видит бог, все отдал недельщику и окольничему!
Подьячий присвистнул.
Ожесточенно дергая головой, Тешата горячо рассказывал о сотворенной над ним неправде.
Сложив руки крестом на груди, подьячий строго прищурился.
– Да ведомо тебе будет до скончания живота, что всяк окольничий в губе от московского приказа поставлен творить волю великого князя.
Махнув рукою на все, оговоренный вернулся с сопровождавшим его стрельцом в губу.
Окольничий не пожелал слушать его и выслал на двор подьячего.
– Волю аз по обычаю древлему тяжбу нашу с Симеоном разрешить единоборством, – вызывающе объявил Тешата, глядя куда-то в пространство.
– Добро, – похвалил подьячий и оттопырил презрительно губы. – Охоч аз поглазеть, како поборются худородный с боярином.
* * *
Тешата продал все, что было в его усадьбе. Однако, подсчитав деньги, он понял, что на них не удастся ему подкупить бойца. Его людишки несколько раз пытались нападать на посады, но их всюду ждала неудача. Стрелецкие головы обыкновенно, из боязни вызвать гнев вотчинника, смотрели сквозь пальцы на грабежи боярских холопей. Тут же они отдали строгий приказ неотступно следить за деревушкой Тешаты и не допускать разбоя.
Пришлось скрепя сердце продать часть людишек и добрую половину земли.
Накануне борьбы оговоренный передал бойцу все свои деньги и ссудную кабалу, по которой обязался выплатить в два года двести рублей.
Боец сунул деньги за пазуху и сжал, как тисками, в своей руке руку Тешаты.
– Не кручинься и веруй.
Он хвастливо выгнул железную грудь и так стукнул ногой, что на голову хозяина упала сорвавшаяся с гвоздя икона и с шумом, точно от порыва буйного ветра, широко распахнулась дверь.
– Не бывало такого, чтоб уж орла одолел!
* * *
В Ольгин день торжественно служили попы молебен о даровании победы князь-Симеону.
Сам Ряполовский с женой не поднимался во все время службы с колен и ревниво бил поклон за поклоном.
Перед выходом из церкви боярыня передала протопопу парчовую плащаницу, расшитую ею самой.
– А ну-ка-тко, пускай Тешата такою жертвою пожалует Сына Божьего, – шепнула она с кичливой улыбкой мужу и набожно перекрестилась.
– Пошли, Господи, ворогам погибель.
На лугу, перед палатами Ряполовского, собрались людишки со всех деревень и починков. В стороне, тесно держась друг около друга, неуверенно переминались холопи Тешаты. Посреди луга, на высоком помосте, убранном медвежьими шкурами, на резном кресле работы Выводкова важно развалился князь Симеон. Ниже его уселись двое соседей-бояр, за ними – окольничий, а по краям – дьяк и подьячие.
Бойцы, дожидаясь сигнала, не спускали глаз с тяжущихся.
Едва боярин взмахнул плетью, окольничий вскочил и громовым голосом обратился к бойцам:
– Колико ведомо всем, по обычаю древлему, егда не по мысли кому, каково тяжба в приказной избе утвердилась, дадено тому царевыми милостями соизволение стребовать с того приказу бойцов. И бысть тако: кой боец одолеет, той тяжебщик и прав перед Господом. И положил приказ двух бойцов: Шестака – Тешате, князь же Симеону – Беляницу. А одолеет Шестак – правда Тешаты, а по Белянице – за князем верх.
Непривычный к долгим речам и чувствуя, что весь запас слов истекает, он сдвинул брови и погрозил бойцам кулаком:
– Вы, псы смердящие! Ужо аз покажу! Нелицеприятно, верой боритесь!
Ряполовский во второй раз хлестнул плетью. То же проделал Тешата.
По толпе прокатился нетерпеливый гул и оборвался.
Бойцы схватились. Лица их налились кровью. На бритых затылках багровыми канатами переплелись тугие жилы.
Тешата лязгнул зубами и пробился вперед.
– Кадык перекуси проваленному! Хрясни его по харе богопротивной!
При каждом удачном ударе он подпрыгивал высоко, хлопал исступленно в ладоши и пугал окружающих похрюкивающим хохотком обезумевшего человека.
– Кадык проваленному!
Из-под изодранных красных рубах бойцов проглядывали окровавленные клочья мяса. На изуродованных лицах страшною черною маскою запеклись сгустки крови.
Беляница вдруг зашатался и, вскрикнув, выплюнул сквозь раздувшиеся пузырями губы два зуба.
Шестак уловил мгновение и пригнулся, готовый нанести противнику решительный удар.
Ряполовский схватился за голову. Окольничий подошел к нему и с таинственной улыбкой что-то шепнул.
Но князь, начинавший терять веру, обдал его едкой слюной.
– Да эдак Шестак Беляницу моего одолеет! Да кат вас всех побери, неужто мой мшел мене Тешатинского?!
Дьяк испуганно подвинулся к боярину.
– Не велегласно, господарь, – негоже. – И, с твердой уверенностью: – Не печалься, боярин. Все по чести идет. А знаменье покажу – Шестак абие ниц упадет.
Бойцы катались по земле, тянулись ногтями в глаза, тыкались пальцами в зубы, стремясь разодрать друг другу челюсти. Толпа выла и рокотала, каждым суставом своим подражая движениям бойцов. Казалось, стоило подать сигнал, и все эти возбужденные до последних пределов люди ринутся и на бойцов, и на господарей, не пощадят ни чужих, ни своих.
Симеон потерял остатки терпения. Он отчетливо видел, что Беляница с каждым мгновением задыхается.
– Знаменье! – властно запрыгали мясистые губы его. – Знаменье! Каты!
Дьяк торопливо сбежал с помоста и, вырвав из рук стрельца ведро с водою, облил бойцов.
– Остудитесь, угомон вас возьми! – улыбнулся он, отступая.
Беляница вскочил неожиданно и ударил противника ногой под живот.
Шестак заревел, заметался по кругу и пал на колени.
– Виноват, казни, князь-боярин! – взмолился он, протягивая окровавленные руки в сторону Ряполовского.
Тешата со стоном рухнул наземь.
Симеон ликующе сошел с помоста.
– Одеть его в железы! – приказал окольничий, ткнув плетью в Тешату.
Под бурный смех хозяина и гостей сына боярского уволокли в подвал.
Князь на радостях шлепнул ладонью тиуна по голове:
– Готовь пир пировать да кликни в трапезную боярыню с дочкой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?