Читать книгу "Современный нигилизм. Хроника"

Это означает, что настала пора расширить и «оживить» само понимание идеи разума и интеллекта, обычно приравниваемых к способности анализировать, вычислять и предсказывать последствия наших действий. Рациональность – это не какой-то бездушный процесс, а способ осмысления совокупности нашего существа в реальности.

Именно на фоне проблемы столкновения искусственного интеллекта с естественным крайне важно для нас перестать принимать как должное тот способ, каким разумное существо живет в реальности. Из текста великой мыслительницы Симоны Вейль (датируемого 1940– ми годами и включенного в сборник «В ожидании Бога», Attente de Dieu) мы можем осознать всю широту разума, скрывающего тайну человека. Интеллект, говорит Вейль, это прежде всего «внимание». (Она имеет в виду учебный процесс, но ее слова справедливы для любых ситуаций, где нами движет искреннее любопытство.) Простая вещь, кажущаяся такой незначительной, но на самом деле она являет собой ключ к нашему существованию. Это момент, в который наше «Я» может обнаружить невообразимое присутствие окружающего мира. И не усилием воли, а по велению естественного порыва.

Послушаем Вейль: «Только желание может распалить разум. А рождают желание только удовольствие и радость. Только в радости разум растет и приносит плоды». Внимание же подобно частному проявлению желания, обнаружившего, что оно готово прикоснуться к реальности: «Внимание – это отделение себя от себя и возвращение внутрь себя с каждым вдохом и выдохом»; оно «состоит в приостановке своей мысли, в том, чтобы сделать ее достижимой, пустой и проницаемой». Однако это отнюдь не «естественно» в смысле очевидного, само собой разумеющегося. Вейль продолжает: «В нашей душе есть нечто, что борется с истинным вниманием гораздо сильнее, чем плоть борется с усталостью. Это нечто гораздо теснее связано со злом, чем плоть. Вот почему каждый раз, когда вы со всем вниманием обращаетесь к чему-то, вы уничтожаете в себе щепотку зла».

Может быть, сегодня нигилизм воплощается именно в этой странной тенденции подавлять наши желания и отстраняться от красоты и радости открытий? Это замедление движения вперед, которое принимает форму настоящей патологии (как говорил Массимо Рекалькати вслед за Жаком Лаканом), типичной патологии нашего времени, которая отделяет иррациональное желание от интеллекта рационального индивида. По сути, именно на этом уровне и ведется игра: полностью овладеть нашим интеллектом, не поддаваясь страху потерять себя и свою уверенность в непредсказуемой реальности. Наше «зло» связано в первую очередь не с недостатком морали, а с неполноценностью интеллекта, сталкивающегося с необъятным призывом бытия.

4. Пропасть между знанием и привязанностью

Как я уже писал раньше, чтобы познать что-то, нам нужно это полюбить. Без привязанности не обойтись и в том случае, если мы пользуемся своим интеллектом как простым вычислительным инструментом. Однако эту привязанность не следует понимать как «сентиментальное» дополнение или субъективную эмоцию и противопоставлять холодному наблюдению за объективными данными реальности.

Напротив, эта привязанность – основной мотив каждого шага по направлению к познанию, она расширяет границы нашего разума, жаждущего впитать смысл всего. Мы можем описать это как «влечение», которое реальность внушает нашему «Я», бросая нам вызов и призывая совершать новые открытия. Но этот вопрос не может возникнуть сам собой просто потому, что он имеет какое-то отношение к нашей свободе главное – принимаем мы или отклоняем этот вызов и подчиняемся ли мы этой изначальной привязанности к бытию или отвергаем ее.

Одна из самых тревожных и драматических черт современного нигилизма – это постепенное отделение познания от эмоциональной части нашего опыта. Потому для того, чтобы познать вещи объективно, нам нужно перестать задаваться вопросом об их значении.

Возникает странная ситуация. Нигилизм XX века родился как вынужденная реакция на утверждения позитивизма конца XIX века, для которого реальность состояла только из измеримых эмпирических данных, и чем лучше наука объясняла мир, тем меньше в нем оставалось той метафизической или религиозной «тайны», которая в действительности была лишь плодом невежества.

Теперь кажется, что давний противник нигилизма, глядя в лицо которому Ницше гордо провозглашал, что «фактов не существует, лишь интерпретации» («Воля к власти. Посмертные афоризмы», 1885–1887)[12]12
  Более точная цитата: «Против позитивизма, который не идет далее феноменов („существуют лишь факты“), я возразил бы; нет, именно фактов не существует, а только интерпретации». Цит. по: Ницше Ф. Воля к власти: Опыт переоценки всех ценностей. М.: Культурная революция, 2005. С. 281.


[Закрыть], получил возможность отомстить за себя, приняв облик современного технологического нигилизма. А произошло это потому, что научно-технические знания о мире ассимилировались с процессом «конструирования» реальности, в котором измерения и вычисления не только применяются к «реальным» данным, но еще и дают им определения, «создают» и воспроизводят их. «Интерпретации» Ницше превратились в цифровой продукт этого мира.

Но без своего собственного смысла жизни существовать невозможно, что доказывает нам опыт каждого прожитого дня. Без смысла жизнь невыносима. Таким образом, здесь срабатывает некий предохранитель: настало время перенести чувства из сферы знания в сферу ощущений. Смысл, если он есть, нужно искать в наших эмоциях. Это уже не вопрос реальности, это вопрос чувствования. Предмет изучения не онтологии, но психологии; он теперь связан не с признанием истинности существования, а с культурным конструированием своего «Я», с «аутопоэзисом»[13]13
  Аутопоэзис, также: аутопойезис, аутопоэз, автопоэзис – термин, введенный в начале 1970-х годов чилийскими учеными У. Матураной и Ф. Варелой, означает самопостроение, самовоспроизводство, репликацию живых существ, в том числе человека, которые отличаются тем, что их организация порождает в качестве продукта их самих без разделения на производителя и продукт. В социальных науках концепция нашла приложение в работах ряда авторов, исследующих медиакоммуникации. Так, с помощью этой концепции исследуются социальные сети.


[Закрыть], если пользоваться терминами культурной антропологии (я имею в виду, например, работы Франческо Ремотти).

Любовь в эпоху нигилизма – повсеместная форма проявления сентиментальности (как обратная сторона технического интеллекта): это то, что мы ощущаем под влиянием разных эмоций, которые определяют наше настроение, но если ограничиваться только эмоциями, то горизонт познания сузится до наших субъективных реакций. Настоящая проблема приравнивания любви исключительно к чувствам состоит в том, что само поле чувств сужается и отделяется от разума, превращается в исключительно субъективный фактор. В свою очередь субъект сводится к инстинктивному механизму действия/противодействия.

Но, как это часто бывает в случае принудительного разделения, каждая из сторон несет в себе след былых взаимоотношений. И если правда, что для обретения истинной сути знание нуждается в аффективной открытости бытию, то привязанности необходимо познавательное открытие реальности: это именно то, что может заставить любовь вибрировать всеми струнами. Влечение, которое движет нами, превращается в тепло на коже или во чреве (согласно библейскому выражению философа Марии Самбрано), в высший смысл реальности. Чувство прожитое, выстраданное, исполненное любви и упущенное – это чувство по-настоящему понятое. То чувство, которое можно разгадать именно потому, что с его помощью индивидуальное ощущение захватывает всю вселенную.

Писатель Дэвид Фостер Уоллес ощущал это настолько остро, что многие видели в его произведениях болезненное и ироничное свидетельство невозможности – окончательно осознать свою самость. Его творчество – одно из самых ярких свидетельств, что без этого невозможно жить и что жизнь на самом деле – это та самая возможность, чье значение превосходит само себя.

В одной из своих самых известных напутственных речей «Это вода», произнесенной в 2005 году на выпускной церемонии в Кеньон-колледже, штат Огайо, Уоллес говорит именно об этой возможности и приводит запоминающийся пример: человек приходит домой уставший после напряженной работы, но вспоминает, что холодильник абсолютно пуст, поэтому придется отправиться за покупками в хаотичный ад супермаркета. Там он сталкивается с другими людьми, у которых такая же невыносимая «судьба»: стресс из-за вечных пробок на дороге, суматохи, оглушительной музыки и бесконечных очередей у пары открытых касс.

«Тем не менее вы все же добираетесь до кассы и оплачиваете продукты и вам говорят „хорошего дня“ голосом, который больше подходит самой Смерти. Вы везете жуткие рвущиеся пластиковые пакеты с едой в тележке, одно дурацкое колесо которой с маниакальным упорством тянет влево, через всю эту толкучку на замусоренной парковке, и все это для того, чтобы потом тащиться домой в час пик в переполненном внедорожниками и едва передвигающемся потоке машин, и так далее»[14]14
  Здесь и далее текст речи Уоллеса цитируется по переводу на электронном ресурсе: Уоллес Д. Ф. Это вода (2005) // Напутственные речи. URL: http://www.commencementspeeches.ru/?p=165.


[Закрыть].

В этой ситуации, как и в любой другой, мы можем сознательно или бессознательно выбирать лишь где и как стоять, куда и как смотреть. Но главное, что мы можем выбирать, где стоять, и можем решить, смотреть или нет. И от этого решения зависит все остальное. Например, «если я не сделаю сознательный выбор, как думать и на чем сосредоточить свое внимание, я буду злиться и расстраиваться всякий раз, когда придется идти за покупками».

Обычно у нас нет возможности выбирать, как относиться к реальности, потому что мышление запускается настолько предсказуемо и стремительно – Уоллес называет это «настройками по умолчанию», – что мы не замечаем окружающего, того, что с нами происходит. Ясно одно: другие посетители супермаркета хотят вывести меня из равновесия. И это мне кажется «глубоко несправедливым». Только гляньте: «Большинство из них отвратительно, <…> они глупы и безжизненны, как нечеловечески выглядит это стадо у кассы <…> все время громко разговаривающее по мобильному в очереди». Или, если спроецировать происходящее на весь социум, со «всеми этими огромными дурацкими, перекрывающими полосу внедорожниками, „хаммерами“ и пикапами», я могу только думать, что «наши внуки будут презирать нас за то, что мы безоглядно использовали все топливо и безвозвратно загубили климат, как мы все испорчены, глупы и эгоистичны, как отвратительно современное общество потребления и другие подобные темы».

Автор называет эту ситуацию абсолютной анонимной нормальности беспощадным зеркалом антропоцентризма и крайнего эгоцентризма, то есть «автоматического, неосознанного помещения себя в центр мира и понимания своих непосредственных ощущений и потребностей как приоритетных».

Но при всем этом у нас всегда есть возможность – а значит, и свобода – посмотреть на мир с другой точки, осознать его по-новому, открывшись эмоциям: то есть признать, что в мире есть нечто, достойное любви, и что существует смысл, который не вписывается в рамки автоматических схем мышления.

Поэтому можно «попытаться принять во внимание, что все остальные люди в очереди в кассу так же устали и раздражены, как и я сам, а некоторые из них живут куда более напряженной, утомительной и тягостной жизнью, чем я».

«Можно решить по-другому взглянуть на эту жирную, измотанную, измазанную косметикой женщину в очереди, которая только что прикрикнула на сына. Быть может, она не всегда такая? Может быть, она три ночи провела без сна у кровати умирающего от костного рака мужа? Может быть, что эта самая женщина – клерк на скромном окладе в отделе учета автомобилей, которая как раз вчера помогла вашей жене решить неприятнейшую, выводящую из себя бюрократическую проблему, проявив немного чиновничьего сочувствия».

Короче говоря, «всегда есть другие возможные варианты», и эта беспрецедентная возможность совершить свободный выбор одновременно является и возможностью любить мир: «Это в ваших силах: воспринимать эту сцену из переполненного, жаркого, тягостного потребительского ада не только как осмысленную, но даже священную, осиянную той же силой, что создала звезды, любовь, дружбу, – мистической внутренней идентичностью всех вещей». И затем как человек нашего времени он добавляет: «Мистика вовсе не обязательно имеет отношение к истине…», то есть нам не нужно воображать другой мир, чтобы сублимировать боль и раздражение от жизни. «Единственная Истина – это то, что предстоит решить вам: как вы будете пытаться воспринимать мир».

Но вот вопрос, который следует оставить открытым, – на основании чего мы принимаем решения? Вся ответственность за то, чтобы принять или отклонить приглашение, кроется в свободе видеть и желать блага для себя и всего вокруг. Но мы можем желать этого блага только потому, что когда-то это благо желало нас. В «повседневной скуке» и «бессмысленности», где нас ничего не ждет, кроме очереди у кассы супермаркета, может вновь проявиться «любовь, что движет солнце и светила» (Данте А., «Рай», XXXIII, 145[15]15
  Перевод М. Лозинского.


[Закрыть]).

5. Бесконечность внутри

Существует один парадокс, который сопровождает нигилизм с самого его появления и который в наши дни становится виден еще отчетливее. Истинный смысл «смерти Бога» заключается в смерти «Я». Эта формула, с помощью которой мы вслед за Ницше намекаем на необратимый кризис любой онтологической, религиозной или моральной трансцендентности. Существо, которым я являюсь, больше нельзя рассматривать как объективно «данное», а только как субъективный «случай» безличного эволюционного процесса, момент временного перехода.

Это то, что восточный нигилизм, вдохновленный буддизмом, назвал бы «непостоянством» (анитья[16]16
  Анитья – одна из основополагающих доктрин буддизма, один из трех признаков бытия. В соответствии с ней, все в мире находится в постоянном движении и все изменяется, не статично. Проявляется в человеческой жизни в виде процесса роста и старения, череды перерождений, страданий и т. п. Завершение анитьи – нирвана – единственная реальность, не претерпевающая изменений, угасания или смерти.


[Закрыть]) или «несуществованием» (анатман[17]17
  Анатман – один из важнейших догматов буддизма, постулирующий отсутствие «Я», самости индивида или его души; один из трех признаков бытия наряду с дукхой и анитьей.


[Закрыть]) индивидуального «Я». Случайные моменты в естественном течении природы – вот то, чем должны быть люди, и отсутствие «самости» ни в коем случае не представляется потерей. Некоторые даже считают, что это, скорее, освобождение, возможность прожить жизнь такой, какая, она есть на самом деле, в своей обнаженной событийности – и только.

Этот парадокс – яркое проявление современной культуры. С одной стороны, нам навязывают идеологию бесконечного перформанса, при этом наше бытие должно заключаться в достижении чего-то; все это сводит успех к утверждению собственного образа власти (какой бы она ни была). А с другой стороны, если эта игра не завершается каким-либо «достижением», а, как правило, у нас ничего не выходит, или выходит плохо, или нам просто не хватает времени чего-то достичь, то наша сущность буквально уничтожается, становится ничем и не несет больше никакой общественной пользы. Так рождается та «одноразовая культура», появление которой папа Франциск считает одной из самых тревожных проблем нашего общества.

Но что может подвергнуть сомнению эту перспективу «самоотвержения» – не только социально-экономическую, но прежде всего антропологическую? Обращение к индивидуальной мудрости или общественной морали уже неэффективно: деонтология не способна преодолеть онтологию. Обнаружится ли когда-нибудь точка опоры, встав на которую можно будет решить эту проблему? Если и искать ее, то не в опыте извне, а только внутри себя. Точка, порожденная самой суетностью жизни, тревожащей нас каждый день; точка, которая возникает из самой имманентности жизни. Если трансцендентное знание существует, то оно должно быть прослежено до имманентности либо его не существует вовсе.

Так возрождается экзистенциальная проблема нигилизма, где жизнь кажется «абсолютной имманентностью», если использовать выражение Жиля Делёза («Имманентность: некая жизнь…», 1995), затрагивающего типичную для Спинозы тему, согласно которой жизнь – абсолютная естественная сила, «движение без начала и конца», безличное сознание, «без объекта и без моего я» (каким бы странным с точки зрения здравого смысла ни казалось сознание, не осознающее ничего, в том числе и самого себя). Только «абсолютная имманентность», согласно Делёзу, может позволить себе «полное блаженство», как у «младенцев», которые «похожи друг на друга и лишены всякой индивидуальности: улыбка, жест, гримаса – события не субъективного характера. Через младенцев проходит некая имманентная жизнь, чистая сила и даже блаженство в болезнях и слабости»[18]18
  Цитируется по: Делёз Ж. Имманентность: некая жизнь / пер. К. Н. Тимашова // НОЦ ПФРК ГУАП «EINAI: Философия. Религия. Культура». URL: https://einai.ru/ru/archives/3072.


[Закрыть].

Короче говоря, можно сказать, что, когда новорожденный становится «индивидуумом» или «я», когда приобретает свою личную определенность, тогда же он теряет жизнь. Появляется иллюзорная трансцендентность, стремящаяся обозначить жизнь в сравнении с чем-то или кем-то большим, но на самом деле предает ее и сужает ее границы. Делёзовская жизнь – это движение без начала и конца, это сила, которая питает саму себя, желание, которое без конца возникает вновь и вновь. Единственное, что имеет какое-то значение, – это то, что не навязывается извне, а создается самими событиями жизни, направленными на самих себя и ни на что другое.

Я нашел отголосок этого тезиса в наблюдении одного из моих студентов-философов, он писал мне: «Я думаю, что ценность нигилизма заключается именно в полной потере смысла, пусть это сначала и может дезориентировать, но позже только это и может заставить нас ценить жизнь такой, какая она есть, может заставить нас любить ее и жить в полной мере, пытаясь получить от этого все, что только возможно». В этом могло заключаться и «глубочайшее желание прожить всю жизнь на ее дивной поверхности».

Поверхность жизни и реальности прекрасна для моего ученика именно тем, что он может получать удовольствие, просто являясь тем, кто он есть. Но на дне этого удовольствия кроется простой вопрос: кто этот наслаждающийся чудом человек? Кому довелось испытать блаженство жизни? Если все сводится к самовоспроизводящейся без чьего-либо вмешательства безличной силе, то, может, для того, чтобы быть счастливым, не нужно никакое «Я», которое ждет, желает и просит? Мы не можем быть абсолютно счастливы, но все же хотим быть таковыми как раз потому, что никогда не сможем удовлетвориться всем тем, что мы только сумеем помыслить. В основе нашей имманентности лежит бесконечность – как ответная реакция или встречное движение. Бесконечность приходит извне, но побуждает нас изнутри.

Без этой мучительной напряженности – от вечной нехватки чего-то – все доставляло бы нам только «отвращение» и «скуку», как писал Леопарди («Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии»[19]19
  Здесь и далее стихотворение Леопарди в переводе А. Ахматовой.


[Закрыть]). Чтобы иметь возможность наслаждаться конечными вещами, нужна бесконечность.

То, что эта бесконечность является наиболее радикальным признаком неизменности «Я», показал Декарт с неожиданной и убедительной актуальностью. «Я» – cogito[20]20
  Cogito (Cogito, ergo sum – «Мыслю, следовательно, существую») – понятие, введенное в философию Р. Декартом, обозначающее всякий рефлексивный акт сознания субъекта, то есть акт сознания – представление, мысль, желание и т. п., – в наличии которого субъект отдает себе отчет, «обнаружение сознанием себя самого в любом из своих опытов».


[Закрыть], лежащее в основе большей части современной мысли, можно назвать моментом абсолютной имманентности, если верно утверждение, что мыслящая субстанция не нуждается ни в чем другом, даже в теле, чтобы осознать себя с полной очевидностью. Такое «Я» можно назвать солипсистским. Когда подобное «Я» начинает анализировать свои идеи, то обнаруживает, что может познать их все (а значит, все его идеи могут быть обманчивыми или иллюзорными), за исключением единственной идеи, вложенной в наше сознание с самого рождения, – идеи бесконечности. «Поскольку я конечен, – говорит Декарт, – я сам не могу быть причиной этой идеи», и из этого «следует, что на свете я не один»[21]21
  Здесь и далее «Размышления о первой философии» Декарта цитируются по изданию: Декарт Р. Сочинения в двух томах / пер. с лат. и фр. С. Я. Шейнман-Топштейн и др. РАН, Институт философии. М.: Мысль, 1994. Т. 2.


[Закрыть]. Нельзя поспорить и с тем, что идею «бесконечности» на самом деле вывели мы сами из идеи конечности любого живого существа простым отрицанием его конечности (точно так же, как идею «покоя» можно считать отрицанием идеи «движения», а идею «тьмы» – отрицанием «света»).

Декарт же утверждает, что вопрос совершенно в другом:

«Мое восприятие Бога более первично, нежели восприятие самого себя. Да и каким же образом мог бы я понимать, что я сомневаюсь, желаю, то есть что мне чего-то недостает и что я не вполне совершенен, если бы у меня не было никакой идеи более совершенного существа, в сравнении с которым я познавал бы собственные несовершенства?»

Это парадокс, лежащий в основе современного субъекта, которого мы считаем автономным и самореферентным, сконцентрированным только на самом себе. «Я» обнаруживает в себе Другого; и без взаимодействия с этим Другим «Я» просто не могло бы существовать. В мире нет «одиночества»: бесконечное подобно партнерству, то есть обществу, которое стоит у истоков собственного бытия индивида, и от него также зависит вся деятельность его интеллекта и рациональности.

Но разве не является противоречием или попросту чем-то невозможным сам процесс размышления о бесконечности, которая предшествует мне и с которой я соприкасаюсь? Такие отношения возможны только между двумя конечными вещами. Если мы понимаем бесконечное как то, что было «до» и будет «после», или то, что находится «над» нами или «впереди» нас, то какой будет эта бесконечность? Но здесь бесконечное – это реальность, которая «возникает» сейчас и проявляется именно в идее мыслящего существа, которое самой своей способностью мыслить свидетельствует о том, что в мире существует нечто большее, чем мысль. Как писал Эммануэль Левинас в «Тотальности и бесконечном» (1961) относительно этой идеи у Декарта: «Мыслить бесконечность, трансцендирующее, Чуждого – это не то же самое, что мыслить объект. Однако мыслить то, что не имеет черт объекта, значит на деле совершать действие, более масштабное и более существенное, чем мышление»[22]22
  Цитируется по изданию: Левинас Э. Избранное. Тотальность и Бесконечное / пер. с фр. И. С. Вдовиной и др. М.; СПб.: Университетская книга, 2000.


[Закрыть].