Текст книги "Бесшабашный. Книга 4. По серебряному следу. Дворец из стекла"

38
Лицо его матери

Очередной ужин в дорогом ресторане. По мнению Уилла, все мужчины, с которыми чинно вкушал пищу Джон Бесшабашный, были похожи друг на друга. Торговцы оружием, политики, владельцы плантаций – все сплошь охотники за сокровищами, разве что охотятся не за утраченным волшебством, как его брат, а за властью и деньгами. Покрой их костюмов в этом мире был более старомодным, но запах от них исходил тот же. Алчность, как научил Уилла нефрит, пахнет металлом.

Отец за соседним столом продавал поджигателям войны и рабовладельцам идеи другого мира, а Уилл заказал еще один бокал вина. Металл? От отца к тому же пахло кровью, сильнее, чем от стейков на его тарелке с золотой каемкой.

Уилл уже три дня повсюду следовал за человеком, разбившим сердце его матери. Ему не хватало Шестнадцатой, но сейчас чуть ли не больше ему не хватало рядом Бастарда. Альберика? – чудился ему его голос. — Вокруг нее слишком много воды. Ты никогда не встретишь там ни одного гоила.

Уилл склонился над газетой, которую принес с собой. Но Джон Бесшабашный скользил по нему взглядом, не узнавая и без всякого интереса. Естественно. Уилл был еще ребенком, когда отец тайком улизнул от них.

ПЕРЕГОВОРЫ В НЬЮ-ХОЛЛАНДЕ ПРОВАЛИЛИСЬ

От статей в газете у Уилла возникало ощущение, что он погрузился в чтение одного из учебников истории, и все же здесь все было немного иначе. На восточном побережье существовало два независимых государства, и Нью-Йорк в этом мире назывался Нью-Холландом. Средний Запад состоял из шести колоний, которые платили налоги королям Альбиона и Лотарингии, а остальной континент контролировали племена индейцев, колдовством сдерживающих поток бедных фермеров, зверобоев и золотоискателей.

КОРОЛЬ ГОИЛОВ ПРОДОЛЖАЕТ СВОЕ ПОБЕДНОЕ ШЕСТВИЕ

Уилл не мог оторваться от иллюстрации к этой статье. Кмен вышел очень похожим на себя. И тут же появилось страстное желание вновь оказаться с ним рядом. «Ты защищаешь его своей жизнью. – Не так-то легко забыть голос Хентцау. – Слышишь меня, нефритовый гоил? Своей кровью, своей плотью, биением своего сердца и священным камнем в своей коже. В твоей жизни нет иной цели – только эта».

Уилл заставил себя читать дальше. Три победы за четыре месяца. Нет, Кмену он не нужен. Король гоилов непобедим и без нефритового гоила. Бастард был убежден, что вопреки всему место Уилла – рядом с Кменом, и, положа руку на сердце, Уилл где-то в глубине души тоже так думал. Но как же ему снова взглянуть Кмену в глаза? Тот наверняка еще любит фею, хоть она и бросила его. Как можно перестать любить ее? Но Бастард взял с него обещание вернуться к Кмену, потому что свято верил в сказку о нефритовом гоиле – так свято, что этой веры хватило бы на них обоих. О, как же он скучает по лицу Неррона в разводах и его хриплому голосу! Особенно среди этих белых мягкокожих лиц.

Он опустил газету.

Отец смотрел вслед официантке, и Уилл был рад, что газовые лампы дают тусклый свет. Он ощущал появление нефрита всякий раз, когда мужчина, бросивший его мать как старую игрушку, смотрел вслед проходящим мимо его стола женщинам. Возраст уже наложил тень усталости на ослепительную внешность, внушавшую матери такое беспомощное желание, и сходство с Джекобом казалось не столь сильным, как часто уверяла мать. Когда она злилась на Джекоба, то попрекала брата этим сходством.

Один из гостей отца попросил счет, и Уилл тоже дал знак официантке. Игрок велел принести в его комнату мешочек серебра. Уилл от подарка отказался, но мешочек вновь ждал его в карете.

Расплатившись серебром Игрока, он вышел из ресторана, чтобы ждать между стоящими у входа пролетками. Джон Бесшабашный появился на улице с довольным видом – следствие самовлюбленности и достигнутого успеха. Очевидно, бизнес шел хорошо. Одна из официанток по секрету сообщила Уиллу, что в этот вечер его отец угощал двух производителей оружия, чьи ружья несли цивилизацию на дикие просторы Запада.

Джон Бесшабашный решил возвращаться в гостиницу пешком. Может, Розамунда Земмельвайс влюбилась в него, потому что он с избытком обладал теми качествами, каких не было у нее? Эгоцентризм, бесстыдство и безответственность… неужели все это ее и привлекло? Уилл следовал за бросившим мать мужчиной по ночным улицам другого мира, мимо освещенных окон, за которыми, казалось, царили счастье и покой, и ему чудилось, что мать рядом. Ребенком Уилл часто представлял себе, как живется за такими окнами – в комнатах, где звучит смех, с родителями, одинаково любящими его и друг друга. Когда Джекоб стал приносить Уиллу вещи из своих путешествий, тот иногда клал их матери под кровать: а вдруг они из тех волшебных вещей, про которые брат так часто рассказывал, и смогут вернуть ей человека, чье отсутствие делает ее такой несчастной? А потом, однажды вечером – Уилл вспомнил это необыкновенно явственно, когда свет газовых фонарей вычертил перед ним в чужой ночи силуэт Джона Бесшабашного, – его беспомощное желание вернуть отца превратилось во что-то иное, темное и неуправляемое, вроде зверя, у которого от ночных рыданий матери выросли клыки хищника. Чтоб он сдох! Сдох! С каким потрясением смотрел на своего нежного маленького братика Джекоб, когда тот впервые пробормотал эти слова… Джекоб обвинял мать в том, что вырос без отца, а вот Уилл с того самого вечера мечтал лишь об одном: чтобы отец никогда не возвращался и чтобы мать наконец забыла его.

Джон Бесшабашный остановился. От сигареты, которую он закурил под фонарем, исходил запах эльфовой пыльцы.

Уилл окинул взглядом улицу. Она была безлюдной – только он и человек, чью фамилию он носил, хотя ему всегда хотелось иметь какую-нибудь другую. Вот если бы тут оказался Джекоб! После их ссоры в Какее Уилл впервые поймал себя на этом желании. Что сделал брат, когда он не вернулся из крепости? А что подумал Неррон?

Он пересек улицу.

Фонарь, под которым стоял отец, рисовал на тротуаре светлый круг, а сигарета, которой он с наслаждением затягивался, наполняла ночь запахом сгоревшего табака и эльфовой пыльцы. Уилл остановился на краю светового круга, сливаясь, как учил его Неррон, с тенями ночи. Он чувствовал, что сквозь кожу прорастает нефрит.

Джон Бесшабашный удивленно поднял голову.

Нет, он не узнавал своего сына. Уилл давно уже не мальчик, оставленный им вместе с матерью в другом мире.

Хотя…

Плечи в сшитом по мерке пиджаке расправились. Мутные от эльфовой пыльцы глаза обнаружили сходство Уилла с матерью. Стало быть, неверный супруг, по крайней мере, до сих пор помнит ее лицо. Но воспоминания не возвращают любовь. Вина… Уилл видел, как она распространяется по лицу Джона Бесшабашного подобно сыпи, и ему подумалось, что он впервые понимает, от чего сбежал отец.

От слишком сильной любви. Любви, которой он не заслуживал…

Это казалось до ужаса знакомым, и, нанося удар человеку, которого всегда хотел увидеть в крови с тех пор, как услышал плач матери, Уилл понимал, что бьет самого себя.

Джон Бесшабашный бойцом не был. Он попытался бежать. Плохое решение. Нефритовому сердцу Уилла доставляло большую радость разбить лицо, улыбавшееся ему с фотографий в комнате матери – с нескрываемой издевкой над тем, как младший сын беспомощно ее боготворит. Меня она любит больше, дурачок, – нашептывали фотографии. — Вся твоя щенячья любовь не в силах меня заменить.

Уилл опустил кулаки. Вместо того чтобы защищаться, человек у его ног скорчился как эмбрион. Это было слишком просто. Отступив назад, Уилл вытер о пиджак окровавленные руки, напрасно ожидая, что наступит чувство освобождения, что так часто рисовалось в его воображении. А вдруг кто-нибудь однажды изобьет и его за боль, причиненную им Кларе?

Однако у Джона Бесшабашного хватило смелости подняться на ноги. У него на лбу большими буквами было написано: да, я трус, такую уж дурную шутку сыграла судьба, и приходится с этим жить.

– Ну наконец-то! – тяжело дыша, воскликнул он, белоснежным платком вытирая кровь с губ и носа. – Меня удивляет только, кто из моих сыновей взял на себя эту задачу, но я действительно рад, что это наконец случилось. Ты даже представить не можешь, как часто я мечтал, чтобы твоя мать подняла на меня руку или хотя бы запустила в меня чем-нибудь. – Он сплюнул на ладонь зуб и тихо рассмеялся. – Мне следовало бы знать! Я был уверен, что однажды ночью меня где-нибудь подкараулит Джекоб, а ведь ты куда более совершенный ангел мести. Ангел с лицом Розамунды и кожей моих врагов. – Он сунул зуб в карман. – А что это за камень? Вот не думал, что ты заражен проклятием феи!

Уиллу все еще хотелось его ударить.

Из дома напротив вышел человек с собакой. Нормальные люди… так он в детстве называл всех остальных. Нормальные и счастливые… «Никаких нормальных людей не существует, Уилл», – сказала Клара, когда он признался ей, что ребенком мечтал быть такими, как они. Воспользовавшись появлением постороннего, отец сбежал от него.

Уилл дал ему уйти.

Хромая прочь, Джон Бесшабашный еще несколько раз оглянулся, но вскоре уже исчез в ночи, а Уилл, прислонясь к фонарному столбу, наблюдал за тем, как нефрит на тыльной стороне ладони вновь уступает место человеческой коже.

На другой стороне улицы подъехала карета Игрока. Кучер кивнул ему и, спустившись с облучка, открыл дверцу.

Уилл пересек улицу и сел в карету.

39
Серебряный след

Ломбардия находилась в состоянии войны с западными соседями. Не более чем в ста милях отсюда горели деревни, но в сонном порту, где сошли на берег Лиса с Хидео и Орландо, этого совсем не ощущалось. Источники Орландо утверждали, что гоилы поддерживают Ломбардию войсками человекогоилов, чтобы заполучить страну в союзники.

– А как ты собираешься объяснить Мехмеду Великолепному, что лучший его шпион отправляется в какой-то богом забытый городишко в Тироле, известный лишь своим темным прошлым? – спросила Лиса, когда Орландо неожиданно сообщил, что поедет с ними в Грунико.

– О, мне даже врать не придется, – ответил он. – Пару недель назад у султана случилась стычка с одним князьком. Тот называет себя Аполло и все больше укрепляет влияние в Африке. Говорят, у него по шесть пальцев на каждой руке и подозрительно обширные сведения об одном предке Мехмеда, который жил больше тысячи лет назад и правил в некоторых областях Алькебулана. Подозреваю, что скоро все шпионы мира получат задание побольше разузнать об ольховых эльфах.

Дождь лил как из ведра, когда они втиснулись к двум другим пассажирам в дилижанс, направляющийся в Грунико. Обе женщины разглядывали Хидео с таким видом, будто к ним подсел сам дьявол. Хидео изо всех сил старался не занимать слишком много места, однако при его комплекции это было бесполезным занятием. В конце концов покорившись судьбе, он просто закрыл глаза – лишь бы не видеть направленных на него враждебных взглядов.

– Думаешь, он тоскует по родным местам? – шепнула Лиса на ухо Орландо, когда храп Хидео слился с храпом двух женщин.

– Лиса, Хидео взрослый человек, – шепнул в ответ Орландо. – Он сам в состоянии решать за себя. И думаю, он рад защищать тебя.

Да, наверное, это так.

– Он рассказывал тебе, почему перестал заниматься борьбой? – прошептала она, когда на лице спящего Хидео ей опять привиделась печаль, которую оставила там черная роза на рынке в Джахуне.

Орландо долго молчал, словно сомневался, не выдает ли тайну, которая принадлежит одному Хидео.

– А этого и не требовалось, – сказал он наконец. – Я помню не только его поединок. Несколько месяцев спустя одному очень одаренному молодому борцу в Нихоне запретили заниматься этим искусством, потому что он сделал у себя на груди татуировку в виде Лунной бабочки.

Лиса недоуменно смотрела на него.

– Хидео влюбился, – шепнул ей на ухо Орландо. – В Нихоне Лунная бабочка символизирует любовь. Священным борцам любовь запрещена, вот его и выгнали с позором. Но раз он сделал татуировку бабочки, видимо, эта любовь много для него значила.

Одна из женщин, открыв глаза, принялась разглядывать Орландо так недоверчиво, словно знала, что временами он оборачивается гусем, и он замолчал.

Лиса заметила бабочку, но не спросила про нее у Хидео. Дилижанс, подпрыгивая на грунтовой дороге, сотрясал их сильнее, чем волнение на море, а она все не могла оторвать взгляд от лица своего защитника. Тебе не кажется, кицунэ, что мир жесток? Иногда он наказывает даже за любовь. Драконы Хидео не смогли защитить его, но, может, они и придали ему сил вытатуировать на коже бабочку. Может, в конечном счете любовь сильнее страха? Много лет назад Лиса с Джекобом искали пальто, которое один принц заказал у волшебницы-портнихи, чтобы с его помощью превратиться в женщину и получить возможность быть с тем, кого он любил. В Индии, по слухам, даже есть озеро, где двое любящих могут слиться в единое целое. Лиса погладила живот. Тебе не кажется, кицунэ, что мир жесток? Как много от чего нужно защищать свое дитя.

Две женщины сошли в какой-то деревне, ее жалкие домишки теснились в мрачной долине. Дорога оттуда вилась дальше наверх вдоль густо поросших елями горных склонов и едва виднелась во тьме. Лиса уже задавалась вопросом, как ее находят лошади, когда вдруг из ночи вынырнули огни и очертания высоких древних стен. Рыночную площадь, где кучер остановил лошадей, окружали дома, построенные явно не бедными крестьянами, и все же Лису охватила печаль, какую она испытывала во многих местах, подвергшихся забвению.

Орландо бойко обменялся с кучером парой фраз. Италийский, парси, варягский, могольский… С Хидео он свободно беседовал на нихонском! Нет. Все эти языки в одной голове не удержать. Разве что…

– Орландо Теннант! – шепнула Лиса ему на ухо, пока кучер сбрасывал с крыши их сумки. – А колечко-то у тебя на пальце, часом, не вавилонское?

Орландо, крикнув кучеру несколько слов на прощание, взял у нее из рук сумку.

– Очень жаль, что ты охотница за сокровищами. Тебе слишком легко определить, что всеми своими талантами я обязан магическим вещам!

Хидео, зябко поеживаясь, стоял рядом с каретой и разглядывал дома на скудно освещенной площади. Ночь стояла холодная, а над крышами обе луны роняли свет на заснеженные вершины гор, окружающие город, будто волны окаменевшего океана. В виде поблекших росписей горы были и на фасадах домов, и на сводчатых галереях, обрамляющих площадь и улицы.

– Как красиво, – пробормотал Хидео. – Очень красиво и совсем по-другому. – Бросив взгляд на четырехугольную башню, что пронзала небо рядом с гостиницей, он сосредоточился на булыжной мостовой у себя под ногами и на собственной тени, которая ложилась на серые камни в свете фонаря.

– Моя тень падает на камни чужих стран, – пробормотал он. – Наш учитель боевых искусств утверждал, что это крадет душу.

– Значит, этот учитель не был мудр, друг мой. – Орландо положил ему руку на широкие плечи. – По моему опыту, каждое новое место раскрывает нам еще одну область нашего сердца. Так, словно внутри у нас целый мир и нужно только его постичь.

Хидео серьезно кивнул, как делал всегда, если считал что-то заслуживающим внимания.

– Этот учитель был мастер выдавать глупость за мудрость, Теннант-сан.

Лиса чуть было не спросила его о Лунной бабочке, но тьма в этом городке пробуждала в ней бдительность и напоминала, зачем она приехала в Грунико.

* * *

Долгая дорога в карете ужасно вымотала их, и ей легко удалось убедить Орландо и Хидео, что она только утром собирается отправиться на поиски ольхового эльфа, которому Грунико обязан своим названием. Орландо и Хидео спали в комнатах слева и справа от нее, и Лисе не пришлось долго ждать, пока там все стихнет.

Лиса проскользнула мимо юноши, всучившего им ключи от номеров с такой кислой физиономией, будто заселяться после наступления темноты считается верхом бесцеремонности. Тот спал, уронив голову на журнал регистрации.

Улочки были безлюдны, но она обернулась лисицей только на кладбище при старой церкви: стены его защищали от любопытных взглядов. На многих надгробных памятниках были вырезаны символы, предохраняющие от темной магии, а кое-где на могилах лежали засушенные цветы, призванные оберегать от деткоежек. Всем известно, что некоторые ингредиенты для своих зелий они собирают на кладбищах и опасность угрожала даже мертвым. Лиска, о Лиска! Ольховый эльф хочет только твоего ребенка. Пойдем со мной, и я отпущу остальных.

Когда Лиса кралась назад в переулки, со стены взлетели две вороны, но тени они отбрасывали птичьи.

Да, Грунико был мрачным местом. Зло чудилось Лисе в тени каждого дома и под каждым гнущимся на холодном ветру деревом. Час за часом Лиса бродила по дворам и улочкам, не чуя серебряный след, уже хорошо ей знакомый, но наконец наткнулась на здание, казавшееся достаточно древним, чтобы быть построенным до проклятия фей. Украшающая фасад каменная резьба, пусть и тронутая временем, свидетельствовала о большом богатстве, а вокруг окон вились вырезанные в камне розы, и на лепестках у них еще сохранились остатки серебра. Закрытые ставни тоже были серебряные, только почернели от времени. На стене, огибающей сад рядом с домом, Лиса нашла трухлявую доску, в которую кто-то серебряными гвоздями вколотил силуэт дерева. Доска указывала на дорогу, ведущую к высоким соснам, какие росли повсюду на горных склонах, и вьющуюся дальше и дальше вглубь все более густого леса. Прошло немного времени, и лисица учуяла серебро. Запах был очень слабым, не то что в крепости Воина или поблизости от Тосиро, но сомневаться не приходилось: это он, тот самый.

Как ты собираешься заплатить ольховому эльфу, Лиска, если он все еще внутри дерева? И почему она не озадачилась этим вопросом раньше? Кажется, Грунико не похож на того, кто покажет ей дорогу ко дворцу Игрока, не потребовав за это какую-то плату. Что, если он, как и Тосиро, почувствует ее беременность и запросит ту же цену, что и Игрок? Нет. Это неправильные мысли. Важно лишь то, что она напала на след. Но одно ее удивляло: запах так и оставался очень слабым, несмотря на все сокровища, что обычно скапливаются под серебряными ольхами. Причину Лиса поняла, как только вышла на поляну, где проклятие фей заставило Грунико застыть.

Чары сливали их бессмертную плоть с деревом или заставляли дерево расти вокруг них? Об этом придется спросить Тосиро. Грунико ей уже не ответит.

Ольха была огромной, намного выше и толще, чем дерево, из которого выбрался Тосиро. Крона пробила брешь глубоко в лес, а простирающий корни в ночь обугленный пень окружали остатки мощного ствола: его не только сожгли, но вдобавок и распилили. Тот, кто повалил это дерево, приложил большие усилия, чтобы ольховый эльф не выжил.

Вокруг пня еще лежали несколько оброненных серебряных монет. Сменив облик, Лиса выковыряла их человеческими пальцами из обугленного мха. Пень был полым. Лиса провела по дереву с внутренней стороны, и под копотью обнажилось серебро, а на пальцах у нее остался запах смерти.

Она не понимала, чье яростное отчаяние сейчас ощущает – свое или повисшее среди деревьев отчаяние ольхового эльфа.

Она несколько часов просидела у мертвого дерева, словно Грунико все-таки смог бы еще поведать ей, как найти дворец Игрока. Потом она бесцельно бродила по лесу – сперва в человеческом обличье, а затем в лисьем, – неотступно преследуемая собственными мыслями. А вдруг золотая нить, которую она оставила у Тосиро, была ее единственным шансом вернуть Джекоба? А вдруг Игрок давно убил его, потому что она отдала ее его врагу?

Она вернулась в гостиницу, когда уже рассвело. Орландо сидел за завтраком в крошечной столовой. Лиса подсела к нему за стол, и неприветливый молодой человек принес еще одну тарелку.

– Предположу, что дерево ты нашла? Или то, что от него осталось? – Орландо пододвинул к ней корзинку с хлебом. – Булочница из соседней лавки говорит, что это случилось около недели назад. Никто не находит объяснений, почему огонь не распространился дальше. Ходят слухи о людях с глиняными лицами и о ком-то, кто меняет лица и появляется словно из ниоткуда.

И хлеб, и сыр оказались хороши. Лиса сама поразилась, как быстро заглотила и то и другое. Орландо заказал у молодого человека еще чашечку кофе – у Лисы хватило знаний италийского, чтобы это понять. Кофе ему подали с улыбкой. Орландо при желании умел вызвать улыбку у любого.

– Это было похоже на бойню. Кто бы там в дереве ни сидел… его больше нет. – Орландо подвинул ей кофе. – О дереве ходила дурная слава. По слухам, оно могло исполнять самые темные желания и пользовалось большой популярностью у деткоежек, что водятся в здешних горах. В общем, я даже рад, что ты не встретилась с его обитателем.

Кофе по качеству не уступал хлебу с сыром. Возможно, женщины в дилижансе были деткоежками. Дерево наводило ее на мрачные мысли.

– Хидео отправился искать тебя. Я сказал ему, что нет такого леса, где бы лисица сгинула, но его было не остановить, и от помощи моей он отказался. Он сильно встревожился, узнав о судьбе этого дерева и о том, что ты ушла на поиски посреди ночи.

Ага. Парень ее все-таки заметил. Неужели он видел и то, что она меняла обличье? В некоторых местах это может быть опасно. Лиса поймала себя на том, что эта мысль ей нравилась. Лисице хотелось оскалить зубы и укусить. А если ее забьют или натравят на нее собак – что ж, не такой уж плохой конец. Интересно, Орландо хочет, чтобы Джекоб умер? Господи, да уж, на мрачные мысли дерево не скупилось! Пожалуй, и правда хорошо, что она не встретилась с Грунико.

– Есть новости. – Орландо откинулся на спинку стула. – Боюсь, они натолкнут тебя на очень глупые идеи.

Новости. В жар ее бросило или в холод? Лиса не могла сказать точно.

– Джекоб мертв. Игрок его убил. – Выговорив это, она почувствовала чуть ли не облегчение.

Орландо покачал головой:

– Иногда ты действительно чересчур торопишься. Нет, Джекоб жив. Разумеется, жив. Я тебе всегда это говорил. Но он – как бы получше выразиться – не в самой приятной ситуации.

– Что это значит?

Орландо слишком привык дипломатично относиться к дурным новостям.

– О, как хорошо, что ты вернулась, кицунэ! – В дверях стоял Хидео. – Какие невероятные леса! – Он выглядел таким счастливым, будто там, в горах, обнаружил один из своих родных островов. – Они…

– Не сейчас, Хидео. – Лисе стало стыдно за свой резкий тон. Вон даже дракон высунулся из рукава. Хидео поспешно затолкал его обратно.

– Садись, – сказал Орландо, придвигая ему стул. – У меня есть что рассказать, и тебе тоже лучше послушать.

Хидео повиновался, но по нему было видно, что он куда охотнее ушел бы в свою комнату.

– Итак… – Орландо отодвинул от себя пустую чашку, словно именно она виновата в том, что он собирался рассказать. – Мальчишка-ящерица был прав. Джекоб не бродит по земле. Он у гоилов.

Лиса тяжело вздохнула. Гоилы! Сущая ерунда по сравнению с Игроком, верно? Джекоб в плену у гоилов не впервые – и до сих пор никогда не задерживался там надолго.

Орландо, конечно же, заметил облегчение на ее лице.

– Это еще не все, Лиса. – Голос его звучал серьезно, что вызывало беспокойство. – Говорят, Джекоба выдал Кмену Бастард. Вероятно, последний надеялся заработать вознаграждение, объявленное за голову нефритового гоила. Похоже, Кмен, на неопределенное время удерживая Джекоба в плену, планирует заманить Уилла в Виенну. Джекобу выпадет честь стать одним из первых узников новой тюрьмы гоилов. Они построили ее так глубоко под землей, что им там, говорят, и самим дышать тяжело. Судя по всему, это исключает возможность побега.

Да.

Лиса, он жив. Только об этом и думай.

– Он уже там?

– Нет. Через неделю Кмен празднует двухлетие сына. Торжественное открытие тюрьмы будет ознаменовано водворением туда Джекоба и двух предводителей мятежных армий человекогоилов.

Одна неделя! Отсюда до Виенны несколько дней пути!

– Первый дилижанс на север проезжает здесь сегодня вечером. – Орландо взял ее за руку. – Отвратительный способ передвижения, но в данном случае это быстрее, чем на лошадях или поездом в горах. Если повезет, мы окажемся там через два дня.

– А потом? – Хидео вопросительно смотрел на них обоих.

«Ради Джекоба Лиса будет рисковать головой, – говорил взгляд Орландо. – А я постараюсь помешать ей сложить голову из-за него».

– Кмен в хороших отношениях с султаном, – сказал он. – Возможно, он не откажет мне в аудиенции. Впрочем, я сомневаюсь, что это нам поможет, пока мы не доставим ему брата Джекоба.

Орландо бросил на нее вопрошающий взгляд. Лиса, ты знаешь, где Уилл?

– Нет, – ответила она на невысказанный вопрос. – Нет, я этого не знаю. А даже если… неужели ты думаешь, что я продам Уилла гоилам за Джекоба?

Орландо промолчал, как будто сомневался, что ответить. И разве он не прав?

Лиса была рада, что не знает, где брат Джекоба.