Читать книгу "Наши тонкие струны"

020. Я докажу вам

Играть решили у «Черной речки». Перед станцией метро довольно широкая площадка, вымощенная плиткой, павильон с кофе и пирожками, подземный переход и автобусная остановка. Иногда грохочут трамваи, скатываясь с моста, но это только добавляет мистики, особенно если потом слушать запись в наушниках.

Полиция здесь не самая злая. Она еще больше добреет, когда ей покажешь бумагу от Комитета по культуре в прозрачном файлике.

На заднем плане – розовый особняк с башнями. В старом фильме про Шерлока Холмса он выглядел жутко и угрожающе. А сейчас в нем торговый центр и какая-то пекарня.

Аппаратуру привезли на такси. Взяли два комбика и тяжелый аккумулятор к ним, стойки с микрофонами, деревянный ящик-кахон и табуретку для аккордеониста.

Расставили все это в сторонке от метро, но так, чтобы не сильно выпадать из трафика. Когда пешеходам приходится обходить музыкантов, они злятся и не донатят. Но когда стоишь слишком далеко, никто к тебе и не подойдет. Поэтому лучше разместиться посерединке, на открытом месте, чтобы всем было видно, и чтобы не мешало эхо от соседних зданий.

К комбику прилепили стикер с названием группы:

Крис Талл и К

«Крис» и «Талл» – это Крис и Маша Талашева, а «К» – это их компания. Конечно, всю эту чушь придумала Крис, а остальные не решились возразить.

В довершение всего прямо на асфальте положили большую белую картонку с кьюар-кодами и телефоном, куда донатить. Открытый гитарный кейс положили на асфальт: кто хочет – может кидать туда деньги. Если что, в кейс влезет примерно сто миллионов крупными купюрами.

Летний день перевалил за середину. Солнце скрывается за деревьями. Ветерок дует с залива. Самое время начинать.

Встрепанный Макс усаживается на свой ящик. Кахон похож на большой скворечник с дыркой. В нем могла бы жить капибара или дружное семейство белок.

Макс постукивает ладошками по стенке-резонатору. Кахон звучит лучше, чем африканские конги. Основательнее. Хотя это на любителя: кому-то больше заходит черная музыка, кому-то – белая. А кому-то и валенки вполне себе нравятся, и это даже не шутка.

Маша двумя руками держится за микрофон. На подбородке – черная маска. Темные волосы растрепал ветер. Она молчит и даже дышать боится.

– Все будет норм, – говорит Крис своим музыкантам. И громче, для публики: – Всем здравствуйте. Наш проект называется «Крис Талл и К». Прошу не кидаться бутылками… Так говорил один мой знакомый ресторанный музыкант… Не смешно, правда? Вот и не смейтесь. «Что-то может случиться». Это наша первая песня.

С этими словами Крис берет первые аккорды на гитаре. Серега с аккордеоном ждет своей очереди. Вместо концертной рубашки на нем скучная серая футболка. Он тоже волнуется, хотя и не подает вида.

Один Макс как будто спокоен. Он легонько и ритмично постукивает ладонями по кахону.

Маша поет первые строчки. Сбивает дыхание, но кое-как выправляется. Фил Филиппыч был прав. Ей надо привести в порядок нервы.

Прохожие замедляют шаг. Двое или трое останавливаются. Несколько малолеток подъезжает на электрических самокатах. Два бомжа приползают от метро. Куда же без них.

Стоит лишь сделать шаг, и уже не вернуться.

Под ногами лежат бесконечные улицы,

и стены домов вырастают до неба,

до самого неба.

Это их первая песенка. Если кто помнит, демо-версию они с Крис записали прямо в кабинке колеса обозрения. Потом Макс за два часа соорудил минусовку. Но сегодня они играют вживую.

Соло для аккордеона они придумали на прошлой репе. Крис удивилась: Серега записал мелодию нотами и с тех пор не сбился ни разу.

Он вообще играет очень аккуратно. Старательно. Как-то раз он признался Крис, что был лучшим учеником в своей купчинской музыкалке. Девчонки ему предлагали вдвоем репетировать, а он все как-то не решался. Крис подняла его на смех, надрала уши и даже как-то случайно приобняла за плечи. Под футболкой у него совсем не слабые бицепсы. Ничего удивительного, подумала тогда Крис. Потаскаешь на шее пятнадцать кг, еще и не то себе накачаешь.

Интересно, врал он или нет насчет девчонок?

Не забыть потом спросить.

Финальная кода закончилась, и Крис даже испугалась наступившей тишины.

Никто их как будто и не слушал. Ах, нет. Им вяло машет какой-то парень с длинными дредами, как у растаманов с Ямайки. Он определенно потерялся во времени. Может быть, он тоже музыкант?

Музыканты – люди душевные. Они жалеют неудачников.

Какого черта, сжимает зубы Крис. Я докажу вам.

– Следующая песня – это песня для Невского проспекта, – говорит она в микрофон.

– Ну так и шли бы на свой Невский, – перебивает какой-то мужик бомжацкого вида. – Хрен ли к нам на речку полезли?

– На речке, на речке, на том бережочке, – дребезжащим голосом подхватывает второй.

– Вот кстати да… Вы нормальные-то песни будете играть? А то гундосят какие-то свои псалмы моромойские. Еще не все уехали?

Крис сжимает кулаки.

Мрачный Маск поднимается со своего ящика. Он довольно рослый, и Серега тоже. Бомжи призатыкаются.

Конечно, глупо махаться с публикой уже на второй песне. Хотя в истории музыки такое случалось нередко. Sex Pistols – только один пример.

– Мы все же сыграем, – говорит Крис. – Это песня о том, как легко в жизни пройти мимо… своего счастья… и никогда больше не встретиться.

Парень с дредами подходит ближе на несколько шагов. Вейп у него в руках. Если он и растаман, то продвинутый. Он даже бросает курить, чтобы лучше слышать. А может, из вежливости.

Крис играет вступление, и Маша начинает петь, стараясь не обращать внимания вообще ни на кого. Вокалисты на сцене так не делают. Но иначе она вообще замолчит. И отвернется. И сбежит отсюда без оглядки.

Одиночество – это такое

Странное счастье.

В середине песни теперь есть место для соло. Аккордеон красиво въезжает все с той же небывалой французской мелодией на три четверти. Услышав такое, сразу несколько прохожих замедляются и смотрят с интересом. Иностранцы? Да ну, какие теперь иностранцы. Просто любят ретро. Возле метро.

Песня кончается, и слышно несколько хлопков. Кажется, кто-то даже снял видео на телефон. Растаман подбирается совсем близко.

– А на вторую долю играете че-нить? – интересуется он.

Наконец-то вопрос по делу! У Крис есть такая песня. Русский народный «ска». Не хоккейный клуб, конечно, а просто быстрый вариант ямайской музыки. Reggae вприпрыжку.

Да еще и в валенках.

– Да не вопрос, бро, – улыбается Крис. – Слушай.

Не ходи гулять одна, Маша

За окном уже весна – страшно

Всякий знает, пора дрянная

Текст Машу позабавил. Она даже посмеивалась на репетиции. Правда-правда.

– Йоу! – оценивает растаман, когда песня кончается. – Roots! А где вы вообще играете? Типа где вас можно послушать?

– Пока нигде, – признается Крис.

– А чего ждете?

– Н-ну…

Походу они уже дождались. Маша поднимает голову и с испугом оглядывается. Из-за павильонов с кофе и выпечкой к ним уже подходит четверо крепких ребят.

Маша не в курсе, но смотрящий по району сидит неподалеку в ресторане и решает совсем другие вопросы. Над ним тоже есть свой босс, и обоим в душе пофиг на каких-то приблудных лабухов, но порядок есть порядок. Это их территория и кормовая база. Нет, это не девяностые, но смысл примерно тот же.

Кто-то присылает ему видео, и он с полминуты смотрит. Криво усмехается. Выключает и делает короткий звонок.

И вот крепкие ребята подходят вплотную к музыкантам.

У них незапоминающиеся лица. Тусклые и в общем одинаковые. Примерно как пельмени в тарелке.

Музыка смолкает.

– Хорошо играете, громко, – говорит один. – Много набашляли?

Другой с любопытством смотрит в гитарный кейс. Он позорно пуст.

Крис крепко держится за гитару. Один раз ее уже чуть не арестовали вместе с «Гибсоном». Ограничились предупреждением и попробовали отодрать пацифик с футляра.

Макс опять поднимается со своего места. Встает рядом с Машкой. Он чувствует ее страх. Только он не знает, как ей помочь. Эти ребята очень убедительны. В школе он с такими не сталкивался.

Сергей тоже на ногах, вместе с тяжелым аккордеоном. Они выстроились трое в ряд – один за всех, все за одного. И только Крис впереди всех.

– Короче, так, – говорит первый. – Доигрываем последнюю песню. Потом собираем свои шарманки и плавно эвакуируемся. И чтоб я вас тут больше никогда не видел.

– У нас есть разрешение, – говорит Крис.

Гость косится на прозрачный файлик с бумагой от Комитета по культуре.

– Вижу, – серьезно говорит он. – С печатью. Но есть проблема. Печать немножко не та. Полчаса действует, дальше нет.

– Это как? А какая должна быть?

– Запомни, подруга. У кого правильная печать, тому и на улице лабать не нужно. Те на закрытых вечеринках работают. Во-он там, подальше, на островах.

– Но тут же у вас всегда играет кто-то?

– Это свои колдыри, местные. Если по чесноку, нихрена они тут не срубают. Максимум себе же на пивасик. И вы вряд ли что получите, кроме плоскостопия… Не ту вы профессию выбрали, дети.

– А вы ту, что ли?

Зря она так наглеет. Гость темнеет лицом. Делает еще полшага вперед.

– Ну-ка, резко с вещами на выход, – говорит он. – Чтоб духу вашего тут не было.

Серега делает шаг вперед. Но аккордеон слабо похож на рыцарский щит.

Один из гостей опускает руку в карман. Делает легкое и неуловимое движение. Щелк! И в кожаных мехах аккордеона образуется сквозная продолговатая прорезь. Инструмент издает легкий жалобный свист.

– Вы чего делаете? – голос у Сереги такой, будто нож воткнули в него самого. – Блин, вы чего творите?

Гость смотрит на него с непонятной улыбкой.

– Усохни, Есенин, – советует он. – У тебя… с твоей фотографией… в любой ВТК много друзей будет. Только ты их не запомнишь… потому что будешь смотреть в другую сторону.

Сергей сжимает кулаки, Макс его удерживает.

– Ладно, Леха, – говорит первый. – Хорош детей прессовать. Они же тут не по крысе, а по незнанию. Они все поняли. Дети, вы все поняли?

Крис скрипит зубами.

– Мы уходим, – говорит она.

021. Знаки судьбы

Мальчики уже грузят комбики в багажник такси, когда Крис наконец разжимает кулаки.

– Маш, – говорит она. – Не плачь. Пожалуйста, не плачь.

Но ее подруга будто не слышит. Слезы текут по ее щекам и исчезают под маской.

– Зачем, – шепчет она. – Зачем это все. Это никому не нужно. Мы никому не нужны.

– С чего ты взяла? Маш… надо просто потерпеть. Выдержать. Мы всех еще уделаем. Я тебе обещаю.

– Как ты можешь обещать… ты не бог и не ангел. Помнишь того, золотого? Плевать он хотел на нас… со своего шпиля… Тебе на меня тоже наплевать…

Машка вся дрожит. Вряд ли она сама понимает, что говорит неправильные и несправедливые слова. С девочками так бывает. Когда ты говоришь плохие вещи, ты не примеряешь их на себя. В отличие от хороших: от них ты отнимаешь процент в свою пользу. А вот всякий шлак даришь другим без остатка.

Крис берет ее за руку:

– Ну да, я вообще не ангел. Меня отчим иногда ведьмой называет. Точнее, ведьмочкой… Только давай опять забьемся на сто рублей, что все будет хорошо. Прямо сегодня. Край – завтра. Если с нами за это время ничего хорошего не случится, я вернусь к Филу и буду всю оставшуюся жизнь у него на сцене плясать. Вместо той жабы, Аньки. Помнишь, как она на пол шлепнулась в своих колготках? Смешно было.

Машка поневоле пытается улыбнуться. Сквозь слезы.

– Вот и слушай, чего я скажу, – продолжает Крис. – Я верю. Я верю в тебя. И ты верь в меня. Тогда все получится. Когда только в самого себя веришь, это эгоизм. Это не работает. Надо верить… друг в друга. Это если без феминитивов, как Фил просит. Нам надо верить в нас. Понимаешь?

Крис говорит сбивчиво, но горячо. Конечно, она не врет. Конечно, она верит.

Надо верить друг в друга. В русском языке это звучит четко. Дружба творит чудеса. Дружба меняет судьбу. Дружба делает тебя счастливым. Даже вернее, чем любовь. Даже надежнее. Крис это точно знает.

– А как же твой ангел? – Маша приспускает масочку на подбородок. Когда она промокает насквозь от слез, это неприятно.

– Он не ревнует, Маш. Он добрый.

– Правда?

Крис не успевает ответить. «Вжик!» – говорит телефон у нее в кармане, и она смотрит на экран.

– Странно, – говорит она. – Упало пять косарей от… какого-то Алексея… и еще написано… Серега, угадай, что там написано? Ты будешь смеяться. «На ремонт гармошки».

Сергей уже погрузил в машину футляр с раненым аккордеоном. Он не смеется. Он даже как будто не удивляется.

– По минимуму, но на заплатку хватит, – говорит он.

Зато Маша смотрит на Крис круглыми глазами:

– Ты это имела в виду? Это… должно было случиться?

Крис задумчиво потирает нос.

– Так-то знаки судьбы не выбирают, – говорит она. – Но если это не знак, то я тогда всю жизнь играю «Валенки».

Дверцы захлопываются, и такси срывается с места. Над Каменным островом горит алый закат. Перелететь через пару мостов – и они дома.

022. Ведите себя прилично

Вчетвером они поднимаются по широкой лестнице. Макс тащит комбик и микрофонные стойки. Серега несет свой инструмент в тяжелом кофре и пару тяжеленных аккумуляторов. Но он не жалуется. Он с любопытством смотрит вокруг. На высокие окна и на лестничные площадки, выложенные метлахской плиткой, белой с синими ромбиками.

Сегодня дома у Крис одна только мама. Она встречает побитую банду в прихожей.

– Ну-ну, – только и говорит она. – И зачем вы приволокли свое хозяйство? Будете концерт дома устраивать?

– Нет, мам, – уверяет Крис. – Мы посидим тихо.

– Вчетвером? Тихо? Тайные оргии тоже запрещаются, имейте в виду. Я только что с суток. Хочу отдохнуть.

Ее мама – хороший врач, невролог. Она давно стала бы завотделением в своей больнице, но… у взрослых свои звезды. И далеко не всегда они складываются на небе в нужные фигуры.

«Может, детям повезет больше», – иногда думает мама Крис.

– Если обещаете вести себя прилично, можете заглянуть в холодильник, – говорит она. – Шампанского не обещаю, но пельмени там найдутся.

– Спасибо, – говорит дочка. – Кстати, познакомься. Это Маша Талашева. Я тебе про нее рассказывала… А это наш друг Сергей Некрасов.

– Некрасов? Как это жестоко. Должен быть Есенин.

Белокурый красавчик Серега часто слышит от взрослых эту шутку. Школота ее не понимает, к сожалению. Сергей не похож на поэта Некрасова, у него даже борода еще не растет. И стихов он не пишет. Кажется.

– Нас в роддоме перепутали, – отвечает он.

– Приходите ко мне в клинику. Я вас обратно распутаю. Это аккордеон у вас? Немецкий? Великолепный инструмент.

Сергей улыбается. Он сразу все прощает этой врачихе. На беду, у него опять развязывается язык.

– Аккордеон очень хороший, да, – рассказывает он. – Мне на него полгода копить пришлось. Я курьером работал, на самокате, все прошлое лето… Я бы и зиму работал, но зимой холодно…

– У него язычки замерзают, – хихикает Крис.

Но ее мама говорит серьезно:

– Вы с этим осторожнее. С самокатами вашими. Одно хорошее ДТП – и карьера закончена…

Маша нервно поправляет масочку.

– Вы бы сняли это в помещении, – советует мама Крис. – К тому же маска у вас вся влажная… Пользы от нее уже никакой.

Маша снимает петельку с уха и держит маску в руке.

– Ах, ну да, конечно, – говорит женщина-доктор. – Дочка говорила мне о чем-то таком. Правда, без подробностей. Подойдите-ка поближе… вот сюда, к свету, не стесняйтесь…

Отчего-то Маше не страшно. Ведь это мама Крис. Она не будет ее обижать.

Пальцы у кристинкиной мамы такие же длинные, как у дочери. Холодные и требовательные.

– Повернитесь… Дайте-ка я посмотрю… Ну кто так накладывает швы? Вас явно оперировали в бюджетной клинике, причем наспех. Так ведь?

– Да, – говорит Маша. – Это было в Архангельске.

– За нее некому было платить, – уточняет Крис. – Ее родители погибли в аварии.

– Бедная девочка…

Доктор Кляйн проводит подушечками пальцев по машкиному шраму – даже еще ласковее, чем когда-то ее дочка.

– Я знаю, это больно, – говорит мама Крис. – Но близких не вернешь. А вот с этой… недоброй памятью… кое-что сделать можно. Небольшая операция на челюстной кости. Ну, и современная косметическая хирургия творит чудеса. Регенерация кожи вместо хирургической пересадки – слышали о таком методе?

– Я старалась не слушать, – глухо говорит Маша. – Это слишком дорого. И не у нас.

– Когда-то и эндопротезы считались фантастикой. Поэтому не расстраивайтесь раньше времени. Надежда умирает последней. Меня, кстати, зовут Надежда. Можно тетя Надя.

– Пожалуйста, не умирай, – Крис цитирует иноагентку.

– Пока подожду. Я собиралась всего лишь выспаться как следует. Кстати, если вы все же планируете молчаливо концертировать здесь до утра… предупреждаю: мальчики лягут спать в своей комнате, а девочки в своей. Специально зайду и проверю.

– Что ты, мамочка, – возмущается Крис. – Как-то ты слишком плохо о нас думаешь…

– Вот именно: мамочка. Становиться раньше времени бабушкой у меня нет желания. Извините за откровенность. Привычка медика.

Крис опустила глаза.

Она могла бы ответить, но ей было о чем помолчать.

023. Take five

И вот они сидят прямо на полу в конуре у Макса (ее не страшно захламить, потому что дальше некуда). Гитара воткнута в комбик, но громкость стоит на минимуме. Кахон задвинут в угол вместо тумбочки. На нем тарелка из-под бутербродов.

Смятые пустые банки разбросаны тут и там. Отчим будет недоволен, но в холодильнике нашлись не только пельмени и кетчуп.

– Ребят, – говорит Крис тихонько. – Я что вам хочу сказать. У нас был хреновый день, но он уже кончился. Завтра будет новый. А мы самая лучшая команда. Я и раньше догадывалась, а сегодня точно поняла.

– Я примерно то же хотел сказать, – говорит Макс. – И даже про тебя, Крис. Хоть ты и есть жуткая адская ведьма. Вот так иногда шестнадцать лет живешь с жуткой адской ведьмой и даже не знаешь, насколько… насколько…

– Вы лучше меня послушайте, – перебивает Серега. – Я вот вас меньше месяца знаю. Но если меня кто-то спросит, кто мои лучшие друзья, я скажу: это они. То есть вы. Мне даже не надо ар-гу-ментации, – это слово ему дается с трудом. – Пусть я тупой осел. Но я хочу с вами играть. Я даже готов таскать вам колонки, и аккумуляторы, и что скажете.

– Расслабься, – вставляет Макс. – Не надо ничего таскать. Мы скоро купим автобус. Я на права сдам. Я пять лет в GTA рубился, если что. Видишь, руль для пээски лежит?

Серега смотрит, куда показывает Макс. Он бы тоже с удовольствием поиграл на симуляторе. Мальчики такие мальчики. Но, наверно, все же не сегодня.

– Я не про то хотел сказать, – упорствует Серега. – Я про нас хотел сказать. Вот нас сегодня прогнали с позором. Чуть не загасили. А потом вдруг пять тыщ задонатили. Это что значит? Это значит, что в жизни бывают черные полосы и белые. Как клавиши. Причем черных меньше.

– Потому что надо играть в до мажоре, тогда черных вообще не будет, – тонко шутит Крис.

– Не. Мы будем играть, как мы хотим. Мы будем играть новую музыку. Вообще новую. Если кто-то не готов слушать… это не значит, что так будет всегда.

– Это то, о чем я постоянно думаю, – говорит Макс очень серьезно. – Дай пять.

И они жмут друг другу руки.

– Take five, – подхватывает Крис. И присоединяется к рукопожатию.

Маша смотрит на них. Ее рука слегка дрожит, но в полутьме этого не заметно. Теперь все четверо сцеплены вместе, как мушкетеры в фильме. Все за одного, один за всех. Это опять звучит как-то слишком по-мужски. Но лучше и не скажешь.

Хотя почему? Все за одну. В принципе, тоже неплохо.

Тогда почему же Маше так одиноко?

Крис смотрит на нее и отводит глаза. Она ужасно умная, эта рыженькая гитаристка. Поэтому она умеет молчать, когда не нужно говорить. А иногда – говорить, когда нужно.

Рукопожатие разлетелось на части. Но машкина рука остается в ее руке.

– Не грусти, – говорит Крис. – Запомни: у тебя есть я. У меня есть ты. А теперь еще и мальчики с нами. Мы теперь будем всегда вместе. Как та шведская группа, знаешь?

Маша краснеет, но этого тоже не видно. Зато Макс хлопает в ладоши:

– Как шведская семья! Канонично.

– Вот и не угадал. Внутри группы встречаться… ну, вы поняли… запрещено, – сурово объясняет Крис. – Это я точно знаю. Работе мешает. Ну, как бы… с кем-нибудь другим, наверно, можно. Иногда.

– А если я ни с кем другим не хочу… встречаться? – говорит Серега, глупо улыбаясь. Вот только Крис не считает его улыбку такой уж глупой. Она и сама не знает, почему.

– Тогда… не знаю, – говорит Крис очень, очень сурово. – Придется умереть без ласки. Музыка важнее, парни.

– Понял? – Макс ухмыляется и толкает Серегу в бок. – Будешь… с аккордеоном.

– Блин. Точно. «В-вельтмайстер». Пойду проверю, как он там.

– Ага, пойди… помоги своему другу…

Серега поднимается и, пошатываясь, выходит из комнаты. Ну да, банок в холодильнике было много. Нехорошо таскать чужое, но Крис разрешила. В своем доме она берет что хочет.

Серегины шаги затихают вдали. Усмехнувшись, Крис идет за ним.

В их огромной квартире не так-то просто добраться до нужного места. Надо пройти по скупо освещенному коридору и перед кухней свернуть налево.

На одной из дверей картинка с писающим мальчиком. Оттуда выходит Серега. Гасит свет. Оборачивается, видит Крис и смущается.

– А руки где помыть? – спрашивает он, как примерный гость.

Крис показывает. Но не уходит.

За дверью ванной слышен шум воды и веселый плеск. «Он что там, под душ залез?» – думает Крис. Берется за ручку двери. Медлит пару мгновений и тянет на себя. Не закрыто.

Так и есть. Этот парень зачем-то намочил голову: хотел остыть? Мало того. Он вообще снял футболку и теперь плещется над ванной, вооружившись душем на гибком шланге. Ну да, ему сегодня пришлось попотеть. И теперь он старательно моет с мылом подмышки, стараясь не брызгать вокруг. И он даже не сразу замечает, что дверь открылась.

А потом замечает.

От неожиданности вскидывает лейку душа, как лазерный меч.

Вот ч-черт. У него мокрые волосы. Ручейки воды стекают по его груди и животу. Он стройный и мускулистый. Совсем как взрослый. Но не взрослый.

F[…]ck it all. Крис знает разницу.

От него великолепно пахнет. Яблочным мылом, свежестью и чистотой. Ну, и напитком из банки, но это его не портит. Крис закрывает глаза. Потом снова открывает. Ничего не меняется.

Этот парень ей не противен. Он не опасен. Он не сделает ей ничего… такого… если она сама не захочет.

И ей ужасно хочется именно этого.

Ангел не будет против, думает Крис. Ну, или не будет злиться, если она просто спросит… просто скажет:

– Ты очень красивый. Тебе это уже говорил кто-нибудь?

Сергей роняет лейку. Лейка падает в ванну и аккуратно укладывается там вместе с шлангом, устроив небольшой фонтанчик.

Теперь он не знает, что делать. Теребит цепочку на шее.

– М-мне говорили… одна преподша в музыкалке, – признается он. – Ну, это она шутила так. Я ей один раз помог вещи на этаж поднять. У них лифт не работал. Она сказала: как можно быть и красивым, и сильным… обычно бывает или то, или другое…

Чаще бывает, что парень просто глупый, думает Крис. Ну что ты все время болтаешь, малыш? Тебя ничему не научили в твоей школе?

– А ты ей что ответил? – интересуется Крис. – Ну, своей училке?

– Ничего. Я ушел поскорее. Там у меня на площадке кейс с аккордеоном оставался. Могли тупо унести. У нас в Купчино не спрашивают, чья вещь. Берут, а потом разбираются.

– У нас тоже…

Да, она берет его за руку, будто это тонкий гриф гитары. И он – сам догадался, надо же – легонько перебирает ее пальцы. Как клавиши своего аккордеона.

Этого Крис уже не может вынести. Она сама не понимает, что делает. А делает она вот что: обнимает его за шею. Наклоняет его голову и целует в губы.

– У нас тоже берут, что нравится…

Кажется, он все еще не догоняет. И вообще у него что на уме, то и на языке:

– Т-ты сама говорила, нам нельзя… вот я и…

Только не рассмеяться, думает Крис. А вслух обещает:

– Сегодня все можно. Только один день. Точнее, ночь.

– Ты… я… м-мне… – шепчет он, словно вспоминает состав личных местоимений в русском языке. Потому что не надо болтать, когда тебя целуют!

Нет. Это не про нашего Сергея. Он все равно выскажется, даже если у него кружится голова. Даже на пороге окончательной смерти от разрыва сердца. Вот почти как сейчас. И он говорит:

– Т-ты мне тоже очень нравишься, Крис. Я опять глупость сказал? Не смейся надо мной… пожалуйста…

– Ни за что, – говорит Крис. – У меня всегда все серьезно.