Читать книгу "С чистого холста"

Глава 7

Почему же я не вывела Петунию до того, как позволить ей зайти в гостиную? Все хорошо, говорю я себе. Все хорошо. Хорошо. ХОРОШО. Сердце несется вскачь, ничего хорошего со мной явно не происходит. Я стараюсь дышать медленно и ровно, чтобы держать пульс под контролем. Мой психотерапевт называет это «квадратным дыханием»: четыре секунды вдыхаешь, потом на четыре секунды задерживаешь дыхание, потом выдох четыре секунды и снова задержка дыхания на четыре секунды. И так несколько раз.

Держись, Натали. Ну же. Не отпускай поводья.

Подружки никогда не видели меня в панической атаке. Я говорю себе: сосредоточься на фильме. Сосредоточься. Это очень интересная история. Ты сможешь удержаться от паники.

Пульс ускоряется. Вместо четырех секунд в «квадратном дыхании» я выдерживаю разве что одну на каждой фазе. Что там вообще происходит в этом фильме? Я понятия не имею. Черт! Натали, забудь про эту систему дыхания. Есть новый план. Дьявол, какой еще новый план?

В комнате довольно темно, но я все равно проверяю, не смотрит ли кто-то на меня. Мой взгляд мечется по комнате, выхватывая и контрастно выделяя какие-то случайные детали: угол телевизора, каминные кирпичи, трещинка в одном из них, книга на полке, фамилия автора книги – ПЕРРИГО, ПЕРРИГО, ПЕРРИГО – протертый участок ковра, застежка-молния на рюкзаке Брента, снова книга. ПЕРРИГО. Снова треснувший кирпич.

От экрана по комнате плывет сверхъестественное голубоватое свечение.

– Я пойду, – бормочу я себе под нос. – Мне надо кое-что сделать. Скоро вернусь.

Все приклеились к экрану и даже не замечают, что я ухожу. А может быть, замечают. Я не уверена.

Я закрываю дверь в спальню и бегу к шкафу. Запираюсь изнутри и сажусь на гору своей обуви, поджав колени к груди. Я закрываю глаза, изо всех сил прижимаюсь ими к коленям. Я такая маленькая, меньше быть просто невозможно.

– У меня все хорошо, – шепчу я. – Хорошо, хорошо, хорошо. – Может быть, если я повторю это много-много раз, это станет правдой? – Успокойтесь, – продолжаю шептать я. – Все в порядке. Эй, успокойтесь! Все хорошо! – С кем я разговариваю? С моими ботинками? С одеждой? С мыслями, которые скачут в моей голове, как шары в лототроне?

Может, у меня тут ботинки бесятся? Я выглядываю из-за коленок и проверяю, все ли в порядке. Все хорошо, хорошо, хорошо. Доктор Вандерфлит говорила, что, когда я начинаю повторять слова или делать какие-то иррациональные вещи, нужно принять дополнительную таблетку. Иногда биполярное аффективное расстройство подается с гарниром из тревоги, бреда и/или паники. Мой мозг умудрился заказать полную тарелку всего. Можно ли назвать разговор с обувью иррациональным? Нет, со мной все хорошо. Я же не думаю, что ботинки меня слушают. Все хорошо.

Тело волна за волной накрывает жар, по спине течет пот. Я прячу голову в темноте между коленями. Сама справлюсь. Все хорошо. Не нужны мне дополнительные лекарства, это все чушь. Ни один из моих друзей не принимает никаких препаратов. Бренту не нужны препараты. Я сама со всем справлюсь. Нужно выложиться на все сто, как говорят в конце соревнований по бегу. Выложись по полной, Натали. Все хорошо.

Иногда меня успокаивает процесс рисования. Хорошая идея – порисовать. Ладно, порисую.

Где у меня здесь включается свет? Вот. Голубая коробка из-под обуви, в которой я храню краски, лежит в обычном месте. За моей спиной полки с одеждой, а колени почти касаются закрытой двери.

Я приоткрываю дверь, чтобы запах быстрее улетучивался. Руки дрожат, когда я открываю первый тюбик. Светящийся фиолетовый оттенок. Я люблю светящиеся краски. Причем всех цветов. В шкафу я пользуюсь только такими. Где крышка от коробки? А, вот она. Ой, кажется, многовато выдавила. Ничего, все пойдет в ход. Нарисую что-нибудь большое. Я направляю кисточку на внутреннюю поверхность двери.

«ВСЕ ХОРОШО», – пишу я печатными буквами. Чуть ниже еще раз: «Все хорошо». На боковой стене шкафа снова, но уже голубой краской: «Все хорошо». Я не мою кисточку, переходя от одного цвета к другому. В шкафу я никогда не мою кисточку. У меня в комнате есть специально отведенное место, где я рисую «по-настоящему», но для таких моментов, как сейчас, у меня есть шкаф. Мир слишком велик. Нужно сделать его меньше. Шкаф – то место, где мир сжимается до меня и моих красок.

Дышу я все еще очень часто. Почему никак не получается твердо держать руку? Буквы скачут, и почерк совсем не похож на мой. Об еще не высохшую краску пачкается одежда, но мне все равно. Хочется закричать, но тогда меня услышат внизу. Голова взрывается от внутреннего крика, и я снова зажимаю ее между коленями и ловлю ртом воздух. Ладно, забудь о буквах. «Все хорошо», – снова шепчу я. Лучше нарисую что-нибудь абстрактное.

На внутренних стенках шкафа уже есть абстрактные миниатюры моего авторства. Краской здесь покрыт каждый сантиметр поверхности. Зеленой светящейся краской я начинаю рисовать абстракцию в самом низу двери. Ярко-зеленые полосы поверх фиолетовых кругов. Я добавляю флуоресцентного белого по краям, чтобы еще сильнее выделить зеленый. Так он еще больше сводит с ума.

Этот белый для меня как наваждение. Он яркий, как молния. На МРТ моего мозга сейчас проявились бы молнии, в этом нет никаких сомнений. У большинства людей в мозгу не бывает молний, а у меня бывают. Одна из белых полос отделяется от зеленого края и убегает на голубой фон картины, которую я нарисовала здесь много недель назад. Молнии не бывают предсказуемыми.

Сердце по-прежнему несется вскачь. Я вся трясусь. Процесс рисования не успокаивает меня, как должен бы. Кисточка падает из руки, на полу образуется клякса из краски. Это ничего. Тут на полу уже много пятен.

Я закрываю дверцу шкафа и выключаю свет. В темноте на меня смотрит только едва различимое сияние флуоресцентных красок. Фиолетовая надпись «ВСЕ ХОРОШО» поверх моей любимой абстрактной работы. О нет. Зачем я это сделала? Я пытаюсь стереть ее рукой, но получается только размазать буквы «Р», «О» и «Ш». Теперь все это выглядит просто нелепо. Круги, полосы, молнии – все расплывается перед глазами. Я снова прячу голову между коленями. Слезы беззвучно стекают мне на джинсы.

С чего это все началось? Неважно. Снежинка, которая запустила лавину. Лавина движется так быстро, что я не могу ею управлять. Дыши, Натали. Можно ли замедлить собственное сердце? Нужно перестать плакать.

Боже, нет, меня сейчас вырвет.

Я выбегаю из шкафа и несусь по коридору. Успеваю включить кран, и шум воды заглушает то, что творится со мной в туалете. Хоть бы никто не услышал.

Когда приступ заканчивается, я вытираю рот туалетной бумагой и оседаю на пол у стены. Вода по-прежнему бежит в раковину. Пот смешивается со слезами.

Нужно было принять таблетки.

Я поднимаюсь с пола и всем телом опираюсь на тумбу с раковиной. Голова опущена, но я с трудом поднимаю глаза на свое отражение в зеркале. После того как меня вырвало, дыхание как будто бы замедлилось и стало регулярным. Тушь размазана, лицо горит. В глазах читается страх, ярость и признание своего поражения. Одними губами я говорю самой себе: «Прости». Отражение искажается, когда я открываю шкафчик с лекарствами. Больше никаких промедлений. Я принимаю таблетки.

Пузырек кричащего оранжевого цвета словно бы насмехается надо мной. Оранжевый цвет я теперь люблю меньше всего. На этикетке значится мое имя, а под ним – название препарата. Меня бесит, что мое имя и это название напечатаны прямо друг за другом, как будто неразрывно связаны. Не должно мое имя быть связано с каким-то дурацким лекарством. Я открываю крышечку с защитой от детей и высыпаю таблетки в ладонь. Эти белые пилюльки овальной формы такие маленькие и легкие, в жизни не подумаешь, что они так сильно воздействуют на человеческий организм. Но по опыту я точно знаю, что это так.

Я открываю кран и наливаю немного воды в чистый пластиковый стаканчик, который храню возле раковины. На ладони я оставляю всего одну таблетку, и даже ее подумываю разломать пополам. Стала ли бы я чувствовать себя вполовину ненормальной, если бы мне нужна была только половинка таблетки?

Мое дыхание еще полностью не установилось. Я точно знаю, что мне нужна целая таблетка. Я набираю в рот воды и кладу туда таблетку, стараясь попасть сразу в центр получившегося водоема так, чтобы она не касалась моего языка, внутренней поверхности щек или нёба. Тогда я смогу притвориться, что просто пью. Как будто бы никакой таблетки во рту и нет. Я проглатываю воду и пилюлю, убираю пузырек обратно в шкафчик для лекарств и обещаю себе, что долго еще им не воспользуюсь.

Я обрызгиваю лицо водой, чтобы немного успокоиться, но достаточно ли этого, чтобы вернуть себе нормальный вид? Я пытаюсь улыбнуться своему отражению в зеркале. Улыбка выходит плоской и вымученной. Возможно, спасет макияж. Почти твердой рукой я наношу на ресницы свежий слой туши. Туня лает у задней двери в сад. Сколько она уже так лает?

Когда я впускаю ее в дом, Туня сразу мчится в гостиную, чтобы снова присоединиться к компании.

– Ты как там? – кричит Сесили из комнаты.

– В полном порядке. – Голос немного дрожит, но никто не обращает на это внимания.

– Ты все самое интересное пропустишь, – говорит Бринн. – Поторопись!

Я занимаю свое место на полу, и Туня тут как тут, прыгает мне на колени. Я подтягиваю колени к груди и делаю вид, что мне очень интересна «Матрица».

– Где ты была? – спрашивает Сесили.

– В туалете.

И я не вру.

Сесили мне верит. Бринн с головой ушла в мир кино. Брент встречается со мной взглядом, и в его глазах мелькает печаль. Потом он говорит, что пойдет сделает всем попкорн.

Тай слегка толкает меня ногой, и я поднимаю на него взгляд. Одними губами он спрашивает: «Ты норм?», – и я киваю в ответ. Возможно, он обратил внимание на пятно краски у меня на джинсах, но я не уверена, что его можно рассмотреть в темноте. Я переключаю внимание на экран телевизора прежде, чем он находится что ответить. Моя голова повернута в сторону экрана, но смотрю я на ступню Тая. Она зависает в воздухе, словно Тай хочет еще раз меня толкнуть, но потом передумывает, и ступня опускается на пол.

Не исключено, что Туня сейчас заснет у меня на коленях. Я целую ее в лоб и шепчу:

– Все хорошо.

Глава 8

В понедельник в школе все кажется обычным. Значит ли это, что я хорошая актриса, или мои подружки знают меня не так хорошо, как я думала?

– Как меня достали университетские регистрационные формы, – говорит Бринн после уроков. – Если придется еще раз писать эссе на тему «Мои будущие цели и амбиции», клянусь, я откажусь от дальнейшей учебы и до конца своих дней буду работать в «Макдоналдсе». Кто тут против картошки фри? – Она берет одну у Сесили, сидящей рядом с ней в столовой.

– Это картошка с обеда, – говорю я. – Она уже успела стать отвратительной.

– Никогда она не бывает отвратительной, – говорит Сесили, – и мне надо все доесть прежде, чем я попаду домой. Отец ненавидит жареное во фритюре. – Она засовывает в рот сразу три палочки картошки фри. – Приемной комиссии же понравится, что я начала программу первой медицинской помощи еще в школе, так? Это будет плюс.

– Вряд ли, если они узнают, как ты уважаешь жирную пищу, – отвечает Бринн. – Ты же ходячая реклама сердечных заболеваний.

Сесили съедает еще палочку.

– О, у меня точно будет работа.

Пачка чипсов «Доритос», которые я захватила, чтобы съесть после уроков, громко шуршит, когда я ее открываю. Сесили попадет в хороший университет, а возможно, даже получит грант на обучение. А я? В лучшем случае это спорный вопрос. Особенно, если мне не удастся как следует подготовиться к выставке «Арт-Коннект». Я вспоминаю о панической атаке, которая случилась в пятницу вечером, и поеживаюсь. К первому ноября необходимо взять свою жизнь под полный контроль. Я смотрю на своих подружек и думаю, что произошло бы, расскажи я им правду. Что, если сейчас я могла бы обсудить с ними не картошку фри и университетские заявки, а таблетки, лежащие в кармане рюкзака, или реальную причину аварии? Разумеется, они поддержали бы меня, ведь так? Я знаю их с самого детского сада. Они для меня как члены семьи.

Моя настоящая семья не знает, как справляться с моими ментальными проблемами. Брент однажды зашел ко мне в комнату во время серьезной панической атаки, и до сих пор у него на лбу красуется шрам от туфли на шпильке, которой я в него швырнула. В свою защиту скажу, что он постоянно просил меня успокоиться, как будто мне самой этот выход не приходил в голову, и поскольку я расстраивалась все сильнее и сильнее, он в конце концов выдал: «Нат, какого хрена с тобой творится? Ты же абсолютно психованная».

Раньше он так со мной никогда не разговаривал. До этого самые серьезные ссоры у нас случались из-за того, с чем взять пиццу, или кто сегодня возьмет машину. На секунду я перестала плакать, потому что остолбенела от его тона, но потом заплакала еще сильнее. Сказала, что он худший брат на свете, подняла с пола туфлю и бросила прямо ему в лицо. Не буду спорить, это было глупо, но в тот момент мне показалось, что я вот-вот умру. Попробуй действовать логически, когда ты на сто процентов уверен, что сейчас умрешь, я на тебя посмотрю.

Мама считает, что в тот день он ударился головой о дверцу кухонного шкафчика. Не знаю, почему он ей все не рассказал, мы об этом случае больше не вспоминали. С тех пор, когда Брент слышит, что я плачу, он просто делает музыку погромче и запирает дверь, чтобы ничего не слышать. Так нам обоим проще.

Если даже семья меня не поддерживает, наверное, слишком самонадеянно считать, что этим будут заниматься мои подруги. Но с каким облегчением я поделилась бы секретом даже хотя бы с ними двумя. Так мне не пришлось бы нести этот груз одной. Я делаю глубокий вдох, взвешивая в голове все за и против.

Сесили встает и расправляет складки на розовых спортивных шортах.

– Я в них жирная?

Ясно, сегодня неподходящий день для серьезных разговоров. Тем лучше. Все равно я не знаю, с чего начать рассказ.

Так что я с радостью отвлекаюсь от своих забот и сосредотачиваюсь на шортах:

– Твоя задница – произведение искусства. Ни одни шорты на свете не способны сделать тебя жирной.

Кажется, мои слова ее не убеждают. Она думает, я сказала бы так про любые шорты (и это чистая правда). Шорты так коротки, что всем и каждому становятся видны ее идеальные загорелые ножки во всей длине. Вообще несправедливо: она ест сколько хочет, а ноги у нее по-прежнему идеальные. Она стоит перед шкафчиком с кубками и вымпелами и пытается рассмотреть свой зад в отражении.

– Там холодно? Куртку брать? – спрашивает она.

– Господи, – внезапно вспоминаю я, – вы в жизни не поверите, что случилось с курткой Тая.

– Какой еще курткой? – спрашивает Бринн.

– Той, на которую написала Петуния. – Меня начинает подташнивать от одного воспоминания, и тошнота усиливается, когда я продолжаю: – В химчистке в ней проделали дыру.

– Что-о? – Сесили перестает восхищенно рассматривать свой зад и садится. – Ты, наверное, шутишь.

– Да если бы.

В химчистке мне сказали, что с курткой работал новенький парень, и он взял состав для мебельной обивки, а не тот, что для одежды, более деликатный. Или что-то такое. Я была в таком ужасе, что плохо всю эту историю поняла.

– Куртка сейчас у меня в машине, – говорю я. – Что мне делать? Отдать ему испорченную вещь или выбросить, а Таю предложить денег на новую?

– А куртка была дорогая? Что, если дизайнерская? – Бринн выглядит озабоченной, но блеск в глазах ее выдает: она страсть как любит драму.

– Надеюсь, что нет. Мне отдали взамен пятьдесят долларов компенсации, но я не знаю, сколько может стоить его куртка.

– А ты ему уже сказала? – Сесили убирает волосы в пучок.

– Не-а. У меня его номера нет. Но сегодня мы с ним увидимся в студии у Су, тогда и расскажу.

Желудок снова сводит судорогой.

– А ты отрепетировала, что скажешь? – спрашивает Бринн.

– Нет, не репетировала. Я вообще старалась об этом не думать.

Черт, может, и правда надо было порепетировать? Сесили и Бринн точно это сделали бы. Блин. Что-нибудь придумаю, пока еду в студию.

– Куртка в любом случае была уродская, – говорит Сесили. – Работники химчистки ему типа одолжение сделали.

– Отличная идея, – отвечаю я с сарказмом. – Может, с этого и начну. Мол, привет, помнишь свою страшную куртку? Она испорчена. Не стоит благодарностей.

Сесили смотрит на фитнес-браслет, уточняя время.

– Три двадцать восемь. Пора идти на тренировку по чирлидингу. До скорого. Удачи с Модным Капитаном. – Она трусцой бежит к выходу и издалека бросает упаковку из-под картошки фри в мусорную корзину. Некоторые парни смотрят ей вслед. Мы с Бринн все еще наблюдаем за молчаливым фан-клубом Сесили, когда к нам подходит Элла.

– Привет.

Она небрежно бросает рюкзак на пол и садится на него. Сегодня на ней черные леггинсы с узором из роз, фиолетовая юбка и ярко-зеленое поло. Очень кричащий прикид. Она явно попыталась приручить свои волосищи и собрать их в хвостик, но многие кудряшки успешно вырвались на свободу.

– Ой, привет.

Я немного напугана.

Бринн ничего не понимает. Мы со многими болтаем после школы, но никто из этих людей не одевается так, как Элла. Я не уверена даже, что Бринн знает ее имя.

– Это Элла, – говорю я. – Ты же ее знаешь, да? Это сестра Хлои.

– Привет, Элла…

Бринн быстро умолкает, явно надеясь, что Элла объяснится и расскажет, почему она здесь уселась.

Элла кивает и салютует Бринн (неужели она и правда салютовала?), а потом поворачивается ко мне:

– Нормально, если я к тебе сегодня зайду? У меня нет домашки.

– У меня вечером рисование.

– До скольки?

– До шести.

Она кивает.

– Клево, тогда я зайду примерно в шесть пятнадцать, так?

Бринн кашляет, но я знаю, что она пытается кашлем замаскировать смешок. Я бросаю на нее красноречивый взгляд.

– Сегодня не получится, после студии я буду ужинать, делать домашку, а еще мне надо посидеть с университетскими регистрационными формами.

Элла вздыхает, как будто я доставляю ей массу неудобств.

– Тогда завтра?

– Завтра у меня физиотерапия.

Прошло два месяца, но только сейчас все части моего тела возвращаются к нормальному функционированию. Про мозг такого сказать нельзя, но он и до аварии не функционировал как положено. За последний год я сменила нескольких психотерапевтов, кто-то помогал больше, кто-то меньше. У нас с психотерапией странные отношения. Меня бесит, что она мне необходима, но я знаю: без нее мне никак.

– Когда же тебе удобно, чтобы я пришла? – спрашивает Элла. – Ты одна из тех, кто все планирует наперед, что ж, понятно. – Элла вынимает ежедневник и открывает его наобум. – Четырнадцатое октября подойдет? Я в этот день свободна, видишь?

Она протягивает мне ежедневник и показывает, что клеточка 14 октября (до которого еще больше двух недель) совершенно пуста. Она что, издевается надо мной?

– Наверное, у меня и раньше получится, – говорю я. – Как насчет четверга?

Она перелистывает ежедневник на ближайший четверг, потом что-то царапает на странице и говорит:

– Нет, прости, в этот четверг у меня все занято.

Элла показывает мне страницу в качестве доказательства. Наспех печатными буквами через всю страницу написано: ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ ДЕЛА.

Бринн смеется.

– Это просто шутка, – говорит Элла. – В четверг нормально. Буду у тебя в четыре. Но на четырнадцатое октября можно все же время забронировать?

– Конечно.

Каждый раз, когда я общаюсь с Эллой, выходит суперстранно, но меня это общение поразительно бодрит. Кажется, для нее просто не существует правил социального взаимодействия.

– Отлично. – Она возвращается к обозначенной дате и пишет: «Обсудить с Петунией грядущие выборы. Встреча у Натали».

– Грядущие выборы?

– Ну я же не буду писать в ежедневнике «Поиграть с собачкой». – Элла закатывает глаза. – Мне же не пять лет в конце концов. Кроме того, я, скорее всего, и правда обсужу с Петунией выборы. Я каждый год это делаю. И она всегда согласна с моим мнением.

Брин наклоняется к Элле и смотрит, что написано в ежедневнике на соседней странице.

– Тринадцатое октября – Национальный день йоркширского пудинга? – читает она запись, сделанную светящимися фиолетовыми чернилами.

– Ага. Великий праздник. Только подумай. Как часто ты находишь время посидеть и насладиться йоркширским пудингом?

Мы с Бринн переглядываемся. Бринн вообще знает, что такое йоркширский пудинг? Я понятия не имею. Она пожимает плечами.

– А что такое йоркширский пудинг? – спрашиваю я.

– Ты что, никогда не ела йоркширского пудинга? – Элла очевидно потрясена. Потом изумление исчезает без следа. – Я тоже. Даже примерно не представляю. Увидела в интернете в разделе «Случайные праздники» и в этом году решила отпраздновать. Такое у меня культурное событие октября.

Бринн, кажется, заинтригована.

– У тебя каждый месяц по какому-то культурному событию?

– Пока нет, но в октябре будет. Приглашаю, если вам интересно. Как говорят, «приглашаю со своей выпивкой», но у нас вместо выпивки будет йоркширский пудинг. Мне пора. Увидимся в четверг, Натали.

Элла берет свой рюкзак и уходит так же быстро, как пришла.

– Странная девчонка, – говорит Бринн, когда Элла отходит достаточно далеко, чтобы не услышать.

– Знаю, но в то же время она просто потрясающая. Ну то есть представь себе День йоркширского пудинга! В твоем ежедневнике. – Я выхватываю ежедневник Бринн из ее открытого рюкзака и пролистываю несколько страниц. – У тебя тут только домашние задания и что-то про конкурс на звание королевы красоты. А в жизни Эллы есть перчик. В ней есть место Дню йоркширского пудинга.

– И в моей жизни есть перчик! – начинает оправдываться Бринн и выхватывает из моих рук ежедневник. – Смотри, у меня на следующей неделе будет коллаборация с парнями из футбольной команды для видео на ютьюбе. А еще… – Она открывает свободную страницу и неряшливо пишет. – Второго февраля у меня будет, скажем, День поп-музыки.

– Вечеринка у тебя дома. Старые добрые концерты со щетками для волос вместо микрофонов?

– Супер. Так и запишу. – Бринн что-то снова пишет в ежедневнике, пока я стряхиваю остатки «Доритос» себе в рот.

– Мне пора на рисование. Близок час расплаты за куртку.

Я в очень смешанных чувствах: радость от предвкушения еще одной встречи с Таем переплетается со страхом сказать ему правду. Я и раньше не была уверена, что он обо мне думает, но, надеюсь, если он все-таки думал что-то хорошее, мои сегодняшние новости не заставят его передумать.