Читать книгу "Брошенная невеста. Обманутая жена"

Глава 13

Она снова рассмеялась. На этот раз смех был короче, суше.

– Может быть, какой-нибудь вдовец с шестью детьми. Или старик, которому нужна бесплатная работница.

Она мечтательно прикрыла глаза, и на её лице появилось выражение, которое я видела только тогда, когда она читала дешёвые романы про несчастных девушек.

– Будешь вставать затемно. Доить коров. Чистить хлев. Вечно пахнуть сеном и навозом.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было злобы. Было что-то хуже – любопытство. Ей было интересно, расплачусь ли я или нет?

– Представляешь? По двору бегает десяток ребятишек. Один висит у тебя на юбке. Другой орёт. Третий ревет в колыбели. Четвёртый уже тащит в рот грязь.

Она снова посмотрела на меня – на мои голые виски, на рваные пряди, на красную полосу от пощёчины, которая к этому времени уже начала синеть.

– А я...

Она медленно провела ладонью по своему идеально уложенному локону. Волосы были тяжёлыми, блестящими, живыми. Они ловили свет свечей, и мне на секунду показалось, что это мои волосы – те, которые час назад лежали на её плечах, пока я стояла у алтаря и ждала, когда Элерс скажет своё «да».

– Я буду проезжать мимо в роскошной карете. Граф будет сидеть рядом. Лакеи будут позади… А ты будешь бежать за каретой: «Сестричка! Дай монетку! Нам кушать не на что!»

Она наклонилась совсем близко. Я чувствовала её дыхание на своей щеке – тёплое, пахнущее мятой.

– И я сделаю вид, что не узнаю тебя. Негоже графине знаться с крестьянками!

Её голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было что-то интимное, почти нежное.

– Потому что иметь такую сестру будет ужасно стыдно.

Она тихо засмеялась. Потом подняла с пола длинную светлую прядь. Покрутила её между пальцами – лениво, задумчиво, как ребёнок, играющий с лентой.

И выпустила.

Волосы медленно опустились к остальным. Мягко, беззвучно, как пух.

Я больше не слышала ее смех. Я смотрела на свое отражение.

Если герцог действительно хотел взять меня в жены, теперь он передумает.

И, наверное… Я не смогу его за это осуждать.

Глава 14

Дверь распахнулась и ударилась о стену, оставив след от ручки на обоях.

Мать влетела в комнату так, будто за ней гнались.

Порог она переступила с размаху, на ходу распахивая рот, чтобы выкрикнуть очередное распоряжение – про зелья, про горничных, про прическу. Но слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на меня.

Она замерла, словно не веря своим глазам.

Её взгляд – тот самый, оценивающий, деловитый, которым она осматривала бракованный товар на складе – скользнул по полу. По длинным светлым прядям, рассыпанным между ножками пуфика, словно кто-то выронил связку дорогого шёлка. По ножницам в руках Миранды. По моему отражению в зеркале – с голыми висками, с рваными прядями, прилипшими к потной щеке.

Мать побледнела. Не постепенно – сразу, словно из неё выкачали всю кровь.

Я стояла неподвижно. Кожа головы была странной – оголённой, чужой. Воздух в комнате касался её напрямую, без привычной тяжести волос, и от этого ощущения меня знобило до дрожи в коленях. Каждая прядь, которую Миранда отрезала, унесла с собой немного тепла. Теперь мне было холодно там, где раньше было тепло. Там, где Элерс когда-то зарывался пальцами, шепча, что мои волосы пахнут весной.

Весна кончилась.

– Мамочка! – Миранда обернулась, и голос её звенел весело, по-детски. Она подпрыгнула на носках, словно показывала новый рисунок. – Ну как? Правда, ей идёт? Причёска опозоренной невесты!

Она хихикнула. Звук был тонкий, острый, как лезвие ножниц.

Мать не ответила сразу. Я видела, как дрогнули её губы – не от ужаса за меня, нет. От страха за что-то другое. За что-то, что она ещё не успела понять, но уже почувствовала нутром, как старый торговец чувствует фальшивую монету в кошельке.

Потом она шагнула вперёд и впервые ударила Миранду.

Резко. Размашисто. Удар пришёлся сбоку – широкий, хлёсткий, от которого у Миранды дёрнулась голова. Ножницы вылетели из её пальцев, звякнули о паркет, отскочили к стене и замерли, поблёскивая в полумраке.

Лезвие полоснуло матери по ладони. Тонко. Аккуратно. На белой коже сразу набухла кровь – густая, тёмная, она проступила медленно, словно нехотя. Капля повисла на сгибе пальца и сорвалась на ковёр, оставив крошечное круглое пятно.

Мать даже не посмотрела на порез.

– Что... ты... наделала?! – голос её сорвался на крик, но крик был не от гнева. От паники. От той самой паники, с которой она будила отца ночью, когда ей снилось, что один из наших кораблей пошёл ко дну.

Служанка ахнула – коротко, испуганно – и бросилась за платком. Мать машинально сжала ладонь в кулак, но крови словно не замечала. Её глаза были прикованы к Миранде.

– Мам, ты что?! – Сестра прижала руку к щеке, и в голосе её было больше обиды, чем страха. – Больно же!

Глава 15

Мать схватила её за волосы.

Не за локон, не за прядь – за самые корни, так, что кожа на виске натянулась. Миранда вскрикнула – коротко, тонко, как раненая птица.

– Пусти! Мам! Пусти!

Она дёрнулась, попыталась вывернуться, но мать держала железно. Пальцы, которые минуту назад гладили меня по голове, вцепились в Миранду с той же силой, с какой отец тащил меня прочь от алтаря.

Мать наклонилась к самому её лицу. Так близко, что их носы почти соприкоснулись. И прошипела – тихо, так тихо, что я услышала только потому, что в комнате стало нечем дышать.

– Пока ты развлекалась... к Ирьяне посватался герцог.

Миранда замерла.

Буквально. Тело её окаменело, рука, которой она пыталась отцепить мать от своих волос, повисла в воздухе.

– Что?..

– Герцог Олвинд Арундел! – Мать почти выплюнула это имя, словно оно жгло ей рот. – Он сделал предложение твоей сестре! Сегодня! При всех! А ты остригла ее, маленькая гадина! Ты всё испортила!

Пальцы матери медленно разжались. Прядь Мирандиных волос – золотых, тяжёлых, напомаженных – скользнула между её пальцев и упала сестре на плечо.

Миранда не двигалась.

Она смотрела на мать. Потом на меня – на моё голое темя, на красную полосу от пощёчины, на халат, съехавший с плеча. Потом снова на мать.

Я видела, как у неё в голове рушится сегодняшний день. Каждая его минута. Каждое триумфальное мгновение у алтаря, когда Элерс произнёс её имя. Каждое сладкое «да», которое она уже почти успела произнести в своём воображении. Всё это трескалось, сыпалось, как сухая штукатурка со стены.

– Герцог?.. – переспросила она. Голос был тоньше нити.

– Да! – Мать снова сорвалась. Кровь с её ладони капнула на паркет – ещё одна тёмная монета. – А ты... ты... Посмотри, что ты с ней сделала!

Миранда медленно перевела взгляд на пол. На мои волосы, рассыпанные между ними, как оброненное богатство.

Её лицо стало белым. Очень белым. Белее, чем моё свадебное платье до того, как я облила его вином.

Мне показалось, сейчас она заплачет. Я даже приготовилась – собрала внутри себя то самое тёмное, холодное удовлетворение, которое должно было хлынуть мне в грудь при виде её слёз. Я ждала его, как ждут глотка воды.

Но вместо этого...

Она улыбнулась.

Глава 16

Странно. Криво. Углом рта, в котором ещё минуту назад дрожала обида. Почти нежно – так улыбаются, когда жалеют того, кому собираются сказать что-то очень плохое.

Посмотрела прямо мне в глаза.

– Что ж... – тихо произнесла она. Голос её вдруг стал другим – ровным, без детских капризных ноток. Взрослым. – Поздравляю, сестричка.

Пауза. Совсем короткая. Я успела вдохнуть – и воздух показался колючим.

И потом – очень спокойно, почти буднично, словно сообщала, что на завтрак подают овсянку:

– Жаль, что ты многого о нём не знаешь. Я хочу видеть твое лицо в тот момент, когда ты поймешь, почему он на тебе женился!

Она развернулась. Её голубое платье прошелестело по полу, задевая мои отрезанные волосы. Она не обернулась. Не посмотрела на мать, которая всё ещё стояла с окровавленной рукой, с разинутым ртом.

Просто вышла.

Дверь закрылась за ней с громким истеричным хлопком.

В комнате повисла тишина. Густая. Звенящая. В ушах у меня стучало – не сердце, нет. Что-то другое. Что-то, что я не могла назвать. Слова Миранды прилипли к мыслям. “Ты многого о нём не знаешь!”

Что она имела в виду?

Что он болен? Что у него уже есть жена, спрятанная в северном крыле замка, с которой он не разведён, но не до конца? Что он берёт меня не из жалости и не из расчёта, а для чего-то совсем другого – тёмного, о чём приличным девушкам не говорят даже шёпотом?

Я не знала. И это незнание было хуже любого ответа.

Мать медленно опустилась на колени. Колени её ударились о паркет с глухим стуком, но она не заметила. Подняла с пола длинную прядь моих волос. Пальцы её задрожали. Она сжала прядь, как сжимают руку умирающего.

– О боги... – прошептала она. Голос её был чужим. Тонким, старческим. – Что мы скажем герцогу?..

Она беспомощно посмотрела на служанок. Те стояли вдоль стены, прижавшись друг к другу, как испуганные овцы. Одна из них – Лидия, та, что утром плела мне косу, – тихонько плакала, зажав рот рукавом.

– Быстро! – Мать рывком поднялась, пошатнулась, ухватилась за край стола. – За хозяином! Немедленно!

Служанка – не Лидия, другая, помоложе, с веснушками на носу – сорвалась с места и вылетела в коридор так быстро, что за ней завихрился воздух.

Мать продолжала смотреть на мои волосы. На прядь в своей окровавленной руке. Кровь с её ладони уже впиталась в волосы, окрасила их у корней в тёмно-ржавый цвет.

Она держала эту прядь так, словно в ней был написан смертный приговор – не мне, а всей семье. Всему тому, ради чего она десять лет льстила, училась этикету, покупала дорогие платья и звала в дом гостей, которых ненавидела. И которые презирали ее.

“Зачем ты зовешь их в гости? Ты же видишь, как эти аристократические курицы потешаются над нами!”, – ворчал отец. – “Они нас ни во что не ставят! Они так и называют нас! Лавочники!”

“Я мечтаю, чтобы наши девочки получили титулы!”, – вспомнила я слова матери, когда служанки убирали стол после чаепития, когда гости уже разъехались. – “Даже если мне придется лично обхаживать каждую курицу с титулом и терпеть насмешки над моим вкусом! К тому же половина из них живет в долг! У них столько долгов, что страшно думать об этом! А у нас есть деньги!”

“Жаль, что просто нельзя прийти к королю и купить титул!”, – ворчал отец.

“Нам нужен не просто титул. Нам нужна древняя кровь!” – заметила мать, видя, как служанки проносят мимо нее недоеденные пирожные.

Эта картинка до сих пор стояла перед моими глазами. Словно это было не год назад, а вчера.

Через несколько секунд дверь распахнулась.

Отец влетел в комнату – запыхавшийся, с расстёгнутым воротником камзола, с выбившейся прядью седых волос. Он увидел пол. Волосы. Меня – в халате, с голой головой, с красной щекой.

И застыл.

– Это... – хрипло произнёс он. Голос его сел, словно он проглотил горсть песка. – Что... это такое?..

Глава 17

Он медленно, почти неохотно, опустился на корточки. Поднял с пола одну из прядей. Она свисала между его толстыми пальцами, как оборванная лента от подарка, который разбился по дороге.

Я смотрела на него и думала: он не видит меня. Он видит только то, что волосы – это тоже актив. Ещё один предмет, который можно оценить, продать, обменять. И сейчас этот актив испортили.

– Я отвлеклась буквально на минуту проверить, как там платье! – задыхалась от волнения мама. – Прихожу, а тут такое… Это… Это Миранда…

– Я сейчас своими руками сверну ей шею! – зарычал отец, а его глаза налились кровью.

– Нет! – вцепилась в него мать. – Постой, Ричард. Если сейчас герцог откажется от невесты… А он вправе отказаться… То Миранда станет женой графа. Граф, конечно, не герцог, но тоже неплохо. Так что пока не трогай ее…

Она погладила отца по груди, а потом отстранилась и сделала несколько шагов по комнате.

– Может... парик?.. – прошептала мать. Она привалилась к стене, и я видела, как её спина оставляет на обоях влажный след – она потела, несмотря на холод в комнате. – О, боги... Срочно парик...

– Лучший! – Отец резко поднялся, и в голосе его снова прорезался тот самый Ричард Бельвиль – торговец, который умеет решать вопросы. – Немедленно отправить человека в город! Пусть перевернёт все лавки! Все мастерские! Мне всё равно, сколько это будет стоить! Скажи, что Бельвиль платит тройную цену! Скажи, что я лично приеду и...

Он осёкся. Потому что сказать было нечего. Что он сделает? Приедет и будет угрожать парикмахерам? Это работало с поставщиками ниток. Но не с теми, кто обслуживает аристократов и пользуется особым расположением за удачно подобранный стиль.

– Это какой-то дурной сон, Ричард... – Мать всхлипнула, вцепилась ему в рукав. Ткань камзола сморщилась под её пальцами. – Это просто дурной сон... Сейчас проснёмся...

Служанки уже суетились – торопливо расправляли платье, которое удалось очистить так, что издали пятно было незаметно. Кто-то принёс ленты, кто-то перебирал украшения из шкатулки, которую мать, видимо, велела принести ещё до того, как вошла и увидела пол.

Кто-то побежал за швеей. Кто-то – за парикмахером и париком. В комнате началась та самая паника, которую я уже видела внизу, в зале.

Я сидела неподвижно. Халат лип к спине, влажный от пота. Голова была лёгкой, пустой, как тыква, из которой выскребли всё содержимое. И вдруг я поняла – тихо, без удивления, как понимают то, что давно знали.

Они снова спасали не меня.

Они спасали встречу с герцогом.

Встречу, от которой зависело всё. Титул. Место в свете. Те самые золочёные ворота, к которым они ползли двадцать лет, оставляя за собой обглоданные кости конкурентов.

Именно поэтому, когда в дверь неожиданно постучали, мать побелела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

– Не открывать, – прошептала она. Голос её был сухой, наполненный паникой. – Никому... Пока не принесут парик… Мы не должны показывать ее в таком виде… Парик еще не приехал…

Стук повторился. На этот раз настойчивее. Три коротких удара – ровных, размеренных, без тени нетерпения. Так стучит человек, который знает, что ему откроют, потому что ему всегда открывают.

Отец дёрнулся, словно его ударили. Мать прижала окровавленную ладонь к груди – не к сердцу, а к тому месту, где у неё висела тяжёлая золотая цепь, её главная гордость.

– Кто там? – прошипел отец, не скрывая раздражения.

– Его сиятельство хочет видеть свою невесту, – произнес голос, от которого я вздрогнула.

Глава 18

– Не открывай, умоляю! – шептала мать, закрывая рот рукой. – Скажи… Скажи, что она не готова… Что она… эм… переодевается… Придумай что-нибудь, Ричард!

– Эм… Она как раз переодевается… Передайте его сиятельству, что невеста пока… эм… готовится… – произнес отец, а на его висках выступила испарина.

Мать молча кивала каждому его слову, а ее губы что-то шептали, словно подсказывая.

– Хорошо, передам… – сообщил голос, а шаги удалились.

Отец стоял посреди комнаты, и я впервые поняла, как выглядит человек, у которого земля уходит из-под ног.

Его ботинки – дорогие, из мягкой кожи, с серебряными пряжками – казались вросшими в паркет. Плечи, которые обычно держал расправленными, словно на них лежала невидимая мантия власти, опустились. Руки висели плетьми, и только пальцы правой судорожно прядь моих волос.

Светлая, длинная, с запекшимся на конце тёмным пятном. Кровь матери. Она впиталась в ткань, проступила ржавыми разводами на белой манжете его рубашки – той самой, которую он надевал только на самые важные встречи. Сейчас на ней красовалось бурое пятно, и отец смотрел на него так, словно это была не кровь, а чернильная клякса на векселе.

Он разжал руку.

Прядь упала на пол.

Мать дёрнулась так, словно кто-то уронил шкаф. Плечи её вздрогнули. Губы разжались, и из горла вырвался звук – не крик, не всхлип, а что-то среднее, протяжное и жалкое, как у побитой дворняги.

– Ричард… – просипела она. Голос был чужим.

– Молчать.

Он не повысил голос. Не посмотрел на неё. Просто произнёс это слово – тихо, почти ласково, и от этого ласкового тона мне стало страшнее, чем от его криков в соборе. Мать замолчала. Послушно. Как служанка. Как та, кого ударили и научили не перечить.

Отец сделал шаг к двери. Потом ещё один. Медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом, словно пол под ним превратился в болото.

– Стой! – Мать рванулась к нему, схватила за рукав. Пальцы её впились в ткань так, что костяшки побелели. – Ты с ума сошёл! Её нельзя показывать в таком виде! Быстро, надо что-то придумать. Как-то это прикрыть…

Она обвела комнату взглядом, и я увидела, как её глаза мечутся от предмета к предмету, цепляясь за каждую мелочь, ища спасения. Служанки замерли у стен, прижавшись друг к другу, и мать начала тыкать в них пальцем, словно в мишени.

– Ленты! – выкрикнула она. – Принесите ленты! Широкие!

– Нет, госпожа, ленты не помогут… – начала одна из служанок, та, что постарше, с седой прядью у виска. Голос её дрожал.

– Тогда цветы! – Мать уже не слушала. – Цветы! Крупные! Розы! Пионы!

– Какие цветы, госпожа? Они все ушли на украшение зала!

– Диадему! – Мать повернулась к шкатулке на столике. – Диадему с камнями! Ту, что с сапфирами! Мою из шкатулки.

– Она закроет только половину…

На мгновенье в матери проснулось здравомыслие. Она посмотрела на меня и поняла, что диадема не спасёт.

– Ничего она не закроет! – Мать схватилась за волосы. Я увидела, как у неё дёргается веко – мелко, часто, как у больной. – Кружево! Принесите кружево! Чёрное! Плотное!

– Чёрное нельзя, госпожа, это траурный цвет…

– Белое! Белое кружево! Любое! Что найдёте! Шляпку! – Мать повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула надежда. – Шляпку с вуалью! Густой вуалью!

– У нас нет шляпки, госпожа…

– Срочно купить! Отправить человека в город!

– Не успеем, госпожа, лавки уже закрыты…

Кто-то из служанок – та, что помоложе, с веснушками – робко подняла руку, словно на уроке.

– Может… чепец? – прошептала она. – Старомодный? С оборками? У меня есть…

Мать повернулась к ней так резко, что я испугалась, что она сейчас ударит и её.

– Она не бабка! – прошипела мать. – Ей девятнадцать лет! Ты хочешь, чтобы мы опозорились окончательно!

Швея, та, что ещё час назад кроила ткань для моего платья, шагнула вперёд. В руках она держала иголку – тонкую, серебряную, с ниткой, продетой в ушко. Я увидела, как нитка дрожит в такт её рукам.

– Можно нарастить… – начала она неуверенно. – Локонами… Сначала их склеить. Дождаться, когда клей высохнет и пришить… к ее волосам… Я так уже один раз делала для одной старой баронессы…

– Чем?! – Мать захохотала. Коротко. Зло. – Нитками? И как это будет выглядеть?

– Я… я не знаю, госпожа…

– Тогда молчи! – Мать отвернулась от неё и снова начала метаться по комнате. – Парик! Нужен парик! Лучший! Самый дорогой! Где этот парик?!

Глава 19

Отец стоял у двери и смотрел на всё это. Не двигался. Не говорил. Только его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то невидимое. Я знала, что означает этот жест. Он всегда так делал, когда упускал выгоду, когда деньги утекали у него из пальцев, а выгодный контракт забирали конкуренты.

Я сидела на пуфике перед зеркалом. В халате. С голой головой. С распухшей щекой, которая горела так, словно к ней приложили раскалённое железо.

Я смотрела на них – на мать, на отца, на служанок – и понимала.

Они даже сейчас… не спасали меня.

Никто не спросил, больно ли мне. Никто не спросил, как я себя чувствую. Никто не предложил одеяла, утешения. Зато трое одновременно спрашивали, можно ли скрыть волосы. Можно ли замотать голову. Можно ли обмануть герцога? Хотя бы на время свадьбы!

Я сжала пальцы на коленях. Ногти впились в ткань халата, и я почувствовала, как под ней – кожа, живая, тёплая, моя. Хотя бы это было моим. Хотя бы это никто не мог отнять.

Хаос нарастал. Голоса сливались в единый гул, как жужжание пчёл в улье, который кто-то ударил палкой. Мать выкрикивала распоряжения, служанки суетились, отец молчал у двери, и всё это кружилось вокруг меня, как водоворот, затягивающий на дно.

– Парик! Ленты! Быстрее!

– Где швея? Принесите ткань! Замотаем голову!

– Позовите парикмахера! Может, он что-то придумает!

– Мадам… Я тут бессилен, надо сказать… Эм… Можно попробовать завить… Но сбоку даже завивать нечего… Можно попробовать зачес… Но тут зачесывать нечего… – слышала я голос парикмахера, которого вызвали для создания у меня на голове модной свадебной прически.

– Нет времени! Нет времени! Нет времени!

И вдруг – стук. Три коротких удара в дверь. Ровных. Размеренных. Без тени нетерпения.

Все замерли.

Полностью.

Мать застыла с поднятой рукой, в которой она сжимала кружевную ленту. Служанки перестали дышать. Отец медленно, очень медленно повернул голову к двери.

Тишина.

Такая густая, что я услышала, как где-то в коридоре тикают часы. Как одна из служанок всхлипнула и тут же зажала рот ладонью. Как моё собственное сердце стучит в груди – громко, часто, так, что, казалось, его должны слышать все.

– Не открывать! – прошептала мать. Голос её был сухим, как шелест осенних листьев. – Скажи… скажи, что она… Я не знаю…

– Скажи, что ей дурно! – подсказывала одна из служанок.

– Нет! Скажи, что она эм… молится богам об удачном браке! – предложила другая.

– Нет! Что примеряет платье! – Мать схватилась за голову. – Что угодно! Только не герцог! Только не сейчас!

– Я хочу видеть свою невесту, – послышался голос герцога, а вся комната притихла. Мать сложила руки на груди в молитве богам. Впервые за все время она едва не заплакала.

Отец не двигался. Он смотрел на дверь, как на приговор. Потом медленно, словно во сне, сделал шаг к ней. Положил руку на ручку – холодную, бронзовую, с львиной головой.

– Ваше сиятельство… – начал он, не открывая. Голос вышел сиплым, чужим. Он кашлянул, сглотнул, попытался снова. – Леди Ирьяна… немного нездорова. Слишком много волнений… Вы понимаете…

За дверью было тихо.

Так тихо, что я услышала, как мать дышит – часто, поверхностно, как загнанная лошадь. Как отец сглатывает – громко, судорожно. Как где-то в коридоре скрипнула половица.

– Откройте дверь, мистер Бельвиль.