Читать книгу "Брошенная невеста. Обманутая жена"

Глава 20

Голос.

Спокойный. Ровный. Без угрозы. Без приказа. Просто констатация.

Отец замер. Рука его на ручке дрожала – мелко, часто, так, что бронзовая львиная голова звякнула о металл.

– Конечно… конечно, ваше сиятельство… – прошептал он.

Он повернул ручку.

Мать издала звук – тихий, почти звериный, как у животного, которое понимает, что сейчас будет больно.

– Ричард… Умоляю… Не надо… Не губи нас… Не открывай… Прошу тебя…

Я знала, что сейчас все закончится. Я знала, что герцогу достаточно одного взгляда, чтобы понять, что в том виде, в котором я есть, вести меня под венец – это позор для любого рода.

Я мысленно готовила себя к жестоким словам, к отказу, к красноречивому взгляду, в котором читается без намеков: «Ни за что!». Но в то же время в сердце горел малюсенький огонек надежды. А вдруг он и правда согласится?

Но было поздно.

Дверь открылась.

Не широко. Сначала только на ладонь. В щель вошёл холодный воздух из коридора – сквозной, пронизывающий. Он скользнул по полу, холодный, как лёд, коснулся моих босых ступней, пробрался под край халата, и я вздрогнула. Крепче сжала ткань на груди, словно это могло меня защитить.

Потом дверь распахнулась полностью.

Я не сразу подняла взгляд.

Сначала увидела его сапоги. Чёрные. Начищенные до такого блеска, что в них отражались свечи – дрожащие, живые огоньки, которые казались единственными тёплыми вещами в этой комнате. На одном носке лежала тонкая полоска света из окна, острая, как лезвие ножа.

Потом край тёмного камзола. Ткань – плотная, дорогая, с тонкой вышивкой по борту, которую я не сразу разглядела. Перчатки. Чёрные. Из мягкой кожи. И руки – лежащие спокойно вдоль тела.

Слишком спокойно для комнаты, где всё было разрушено. Где мать задыхалась от паники, где отец дрожал, как лист на ветру, где я сидела с обритой головой и распухшей щекой.

Я почувствовала, как мать судорожно втянула воздух. Звук был резким, хриплым, словно она собралась умереть прямо здесь и прямо сейчас.

– Ваше сиятельство… – отец попытался улыбнуться. Уголками губ. Криво. Жалко. – Мы как раз…

Он не закончил.

Герцог вошёл в комнату.

Не дожидаясь приглашения. Не посмотрев на отца.

Просто переступил порог – медленно, уверенно, как человек, который знает, что ему принадлежат все комнаты, в которые он входит. И воздух в комнате изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Как перед грозой, когда небо опускается так низко, что кажется – протяни руку, и коснёшься туч.

Он остановился посреди комнаты.

Глава 21

Его взгляд – зелёный, холодный, как лёд на озере зимой – скользнул по полу. По моим волосам, рассыпанным между ножками пуфика, как оброненное богатство. По ножницам, которые всё ещё лежали у стены, поблёскивая в полумраке. По матери, которая стояла с окровавленной рукой, прижатой к груди. По отцу, который не мог выдавить из себя ни слова.

Потом его взгляд остановился на мне.

Я не отвела глаз. Не потому что была храброй. Просто мне больше нечего было прятать.

– Кто?

Одно слово. Не громкое. Не резкое. Оно просто повисло в воздухе, тяжелее любого крика.

Мать всхлипнула – коротко, судорожно, словно подавилась собственным страхом.

Отец побагровел. Не от злости, нет. От того липкого, парализующего ужаса, который я видела у него лишь однажды, когда горел склад с шёлком и он понимал, что страховка не покроет и половины убытков. На его виске забилась жилка, тонкая и частая, как крыло пойманной мухи.

– Ваше сиятельство, уверяю вас, это досадная семейная… – начал он, и голос его предательски скользнул по фальшивой ноте.

– Кто? – повторил герцог.

Тише.

И от этого страшнее. Потому что в первом вопросе ещё можно было услышать хоть тень человеческого любопытства. Во втором было только требование информации, а не объяснений.

Отец открыл рот. Закрыл. Кадык дёрнулся под кожей, но звук так и не родился.

Мать шагнула вперёд, заслоняя собой пустоту между нами, словно могла своим телом, своим запахом розовой воды и пудры заполнить эту пропасть.

– Это случайность. Нелепая, ужасная случайность. Ирьяна была расстроена, Миранда тоже… Девочки поссорились… И Миранда случайно... Я повторяюсь, случайно...

Как только он услышал имя Миранда, герцог слегка изменился в лице. Мне показалось, что он на секунду замер, поймав себя на какой-то мысли.

Но это продлилось ровно долю секунды, и вот уже выражение его лица стало прежним.

Герцог продолжал посмотрел на отца и задержал на нем взгляд. Просто смотрел, и под этим взглядом отец медленно сдувался, словно из него выпускали воздух. Он становился маленьким и никчёмным, как торговец, умоляющий богатого джентльмена купить у него пару лепёшек, хотя прекрасно понимал, что эти лепёшки господину и даром не нужны.

– Я спрашиваю не о том, как вы собираетесь это назвать, миссис и мистер Бельвиль.

Мать замолчала. Рот её остался приоткрытым, губы дрожали, но слова больше не шли. Она впервые за весь день не знала, что сказать. Впервые её тщательно выстроенные фразы, её улыбки, её интонации разбились о стену, которую невозможно было обойти лестью или слезами.

Герцог медленно перевёл взгляд на меня.

И вот теперь я всё-таки подняла глаза.

Зря.

Лучше бы не поднимала. Лучше бы осталась в том безопасном неведении, где можно было сколько угодно притворяться, что ничего не происходит. Что я просто сижу на пуфике, а не нахожусь перед человеком, который держит в руках остатки моей жизни.

Потому что его лицо было совершенно спокойным.

Ни гнева. Ни отвращения. Ни жалости. Ни того голодного интереса, с которым гости в соборе разглядывали моё мокрое платье, представляя, как завтра будут рассказывать о позоре этих “лавошников”.

Только холодное, внимательное выражение человека, который складывает факты в правильном порядке. Который видит следствие и спокойно, без эмоций, вычисляет причину.

И почему-то именно это спокойствие ударило по мне сильнее всего. Сильнее пощёчин. Сильнее смеха зала. Сильнее предательства Элерса.

Я ждала, что он передумает. Скажет: «Простите, я ошибся. Я передумал».

Ведь сегодня жених уже ошибся сестрами. Почему бы второму жениху не ошибиться и невестой? Почему бы ему не увидеть во мне то, что видели все остальные: испорченный товар, проблему, позор?

Герцог сделал ещё шаг.

Теперь он стоял совсем близко. Настолько близко, что я почувствовала запах его одежды. Не духов. Не цветов. Ничего сладкого, ничего приторного, чем пахли все мужчины в этом доме, подражая новой моде.

От него пахло холодным воздухом, дорогой тканью и чем-то горьким и пряным. Запахом старого дерева, железа и зимней ночи. Запахом чего-то настоящего.

– Леди Ирьяна, – произнёс он.

Глава 22

От собственного имени у меня дрогнули пальцы.

Не «девочка». Не «доченька». Не «бедняжка». Не «истеричка». Не «мерзавка».

Леди Ирьяна.

Так, словно всё ещё помнил, кто я. Так, словно волосы, платье, кровь, пощёчины и чужие взгляды не смогли стереть меня до конца. Так, словно я всё ещё была человеком, а не вещью, которую можно выбросить или заменить.

– Что произошло в этой комнате?

Я смотрела на него. А потом почему-то – на родителей.

Мать застыла у стены, прижав окровавленную руку к груди. Кровь уже подсохла, превратившись в тёмную корку, но она всё равно держала ладонь так, словно рана была свежей.

Отец смотрел на меня так, как смотрят на человека, который держит в руках заряженный пистолет и ещё не решил, стрелять или нет. В его глазах была мольба. Угроза. Страх. Всё смешалось в один грязный ком, и я видела этот ком ясно, как никогда раньше.

Я могла рассказать.

И всё. Комната бы рухнула окончательно. Отец бы набросился на мать. Мать бы начала кричать. Служанки бы заплакали. Начался бы новый виток хаоса, новый спектакль, в котором я снова была бы лишь декорацией.

Но она уже рухнула. Эта комната. Этот дом. Эта семья. В ней нечего было спасать.

Не было смысла называть имена, потому что имена здесь ничего не значили. Значили только поступки. А поступки моих родителей были написаны на их лицах, в их дрожащих руках, в их молчании.

Я вдруг очень ясно поняла: если я расскажу о подлости сестры, это ничего не изменит. Не вернёт мне волос. Не отменит позор у алтаря. Не сотрёт смех гостей. Не заставит отца стать отцом, а мать – матерью. Не сделает меня снова целой.

И герцог всё равно всё понял.

Он понял ещё до того, как спросил. Он увидел ножницы. Увидел прядь в руке отца. Увидел кровь на ладони матери.

Увидел мою голую голову и красную полосу на щеке. Ему не нужно было имя. Ему нужно было подтверждение. Подтверждение того, что я вижу то же, что и он.

– Это уже не имеет значения, – сказала я.

Мой голос прозвучал тихо. Сухо. Чужим голосом женщины, которая прожила этот день и почему-то ещё не умерла. Которая прошла через огонь, воду и медные трубы чужого презрения и вышла с другой стороны – другой. Не той, что входила.

Мать судорожно выдохнула. Отец тоже. Почти одновременно. Как будто я только что подписала им отсрочку. Как будто мое молчание было подарком, а не отказом играть по их правилам.

– Я просто полагаю, – произнесла мать, решив вмешаться. – Что Миранда… эм… приревновала. Обычно она так не поступает. Но сегодня… Она… Она очень перенервничала. Столько событий, столько всего….

Герцог не шелохнулся.

Только его глаза на мгновенье сузились.

– Приревновала, значит…

Я моргнула. Мне показалось, что он отвернулся, словно пытаясь что-то скрыть. Я не знала, что там творится внутри. Может, он думает, что мы все больные? Или то, что Миранда ревнует меня к графу? Боится, что какие-то чувства в нем еще остались? И она побоялась, что я посягну на ее жениха…

Герцог смотрел на меня. Я смотрела на него.

– Ко мне или к нему? – спросил герцог.

Глава 23

Впервые за весь этот день кто-то не требовал от меня быть удобной. Не требовал немедленно переодеваться. Не требовал не позорить семью. Не требовал замолчать. Не требовал благодарить. Не требовал улыбаться. Не требовал быть красивой, послушной, тихой, правильной.

Просто ждал ответа.

И от этого почему-то стало невозможно говорить. Горло сжалось. Внутри поднялась волна – не слёз, нет. Чего-то другого. Чего-то, что я давно похоронила под слоями воспитания, послушания и чужих ожиданий. Чего-то живого.

Я отвернулась первой. Не потому что испугалась. Потому что не могла вынести этого взгляда. Взгляда, который видел меня.

– Какая разница? – прошептала я. – Вы всё равно теперь можете отказаться.

Мать тихо ахнула. Звук был таким, словно её ударили.

Отец резко шагнул ко мне.

– Ирьяна!

В этом одном слове было всё. Угроза. Мольба. Приказ. Страх. Вся его жизнь, все его надежды, все его амбиции спрессовались в эти три слога.

– Не слушайте ее, господин герцог! – пролепетала мать, сложив руки на груди. – Она все еще в ужасе от случившегося. О, нервы. Вы же знаете, какие девушки нервные и впечатлительные!

– Ирьяна! Думай, что говоришь! – прокашлялся отец со всей строгостью.

Я даже не повернула головы.

Впервые в жизни их голоса ничего со мной не сделали. Они не вызвали ни страха, ни желания исправиться, ни привычной вины, ни дрожи в коленях, ни учащённого сердцебиения.

Пусто.

Как будто отец говорил не со мной. Как будто его слова предназначались кому-то другому – той девочке, которой я была вчера. Но той девочки больше не было. Она умерла у алтаря, вместе с белым платьем и верой в то, что любовь существует.

Герцог медленно повернулся к отцу.

– Ещё раз повысите на неё голос, и я сочту это личным оскорблением.

Отец побелел. Не постепенно – сразу. Кровь отлила от лица, оставив его серым, восковым, похожим на маску.

– Ваше сиятельство, я… Я просто сегодня весь на нервах и…

– Это не приглашение к разговору, – произнес герцог, а отец тут же закрыл рот, не закончив фразу.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Воздух казался вязким, тяжёлым, насыщенным невысказанным.

Мать сделала шаг назад и наткнулась на столик. Хрустальный графин звякнул. Вода внутри качнулась, поймала свет свечи и разбилась на дрожащие осколки. Никто не бросился его поправлять. Никто не вздрогнул. Все замерли, как мухи в янтаре.

Герцог снова посмотрел на меня.

– Я не отказываюсь.

Я не сразу поняла. Слова словно ударились о меня и упали рядом, не проникнув внутрь. Они были слишком простыми. Слишком невозможными. Слишком далёкими от той реальности, в которой я жила последние часы.

– Что?..

– Я сказал: я не отказываюсь.

Он произнёс это так просто, будто речь шла не обо мне. Не о моём распухшем лице, не о волосах на полу, не о позоре, который ещё полчаса назад был главным развлечением всего высшего света. Будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. О чём-то, что не требует объяснений.

– Но…

Я коснулась головы.

Пальцы снова провалились в пустоту. Это движение было унизительным. Детским. Беспомощным. Привычка, которая ещё не успела умереть, хотя то, к чему она относилась, уже было уничтожено.

Я тут же опустила руку, но поздно. Герцог увидел.

– Волосы отрастут, – сказал он.

Мать всхлипнула с облегчением. Звук был влажным, счастливым, полным надежды.

– Конечно! Конечно, ваше сиятельство! Мы найдём лучшего мастера, лучший парик, лучшие зелья для роста волос, я уже отдала распоряжения!

Герцог даже не повернул головы.

– Я говорил не с вами. Почему вы постоянно встреваете в диалог? – в его голосе я услышала нотку презрения.

Глава 24

Мать замерла с открытым ртом. Слово застряло у неё в горле, не долетев до губ. Она стояла, глядя на его спину, и в её глазах было столько растерянности, сколько я не видела за всю свою жизнь.

Она не понимала. Не могла понять. Как можно говорить с девушкой, у которой нет волос, вместо того чтобы говорить с теми, кто может это исправить? Как можно обращаться к жертве, а не к виновникам? Как можно видеть человека там, где она видела только проблему?

И снова тишина.

Та самая, после которой становится слышно всё: треск свечей, чужое дыхание, далёкий гул голосов внизу, где гости всё ещё ждали новую свадьбу и, наверное, уже делали ставки, состоится ли она.

Где моя репутация уже была растоптана, где моё имя уже стало синонимом позора. Где никто не верил, что я ещё могу быть чьей-то невестой.

Герцог поднял прядь волос с пола и опустил ее на стол.

Не бросил. Положил. Аккуратно, как кладут письмо с дурной вестью. Как кладут вещь, которая имеет значение. Которая важна.

Потом снял перчатку.

Медленно. Я смотрела на его пальцы. Длинные. Сильные. На запястье мелькнул край старого шрама – тонкий, почти незаметный, будто кто-то когда-то провёл по коже острым пером. Шрам был белым, гладким, давно зажившим. Но он был. Герцог тут же опустил рукав, и шрам исчез. Спрятался. Как и многое другое в этом человеке.

Он протянул руку.

Не к моему лицу. Не к волосам. Не к плечу, чтобы поддержать. Не к подбородку, чтобы поднять мой взгляд.

К моей руке.

Я не сразу поняла, что он ждёт. Потом медленно подняла ладонь.

Моя рука дрожала. Не от страха. От чего-то другого. От того, что я не знала, как принимать то, что мне предлагали.

Он взял её осторожно. Так осторожно, словно я была не женщиной, а тонким фарфором, треснувшим от неумелого прикосновения. Его пальцы были тёплыми. Сухими. Живыми.

И вдруг я вспомнила Элерса.

Как он разжал пальцы у алтаря. Как моя ладонь осталась висеть в воздухе. Никому не нужная. Пустая. Холодная.

Теперь мою руку держали.

Не нежно. Не ласково. Но крепко. Уверенно. Так, словно эта рука принадлежала ему. Так, словно он имел право её держать. И это право было не украдено, не выпрошено, не куплено.

– Вы можете отказаться, леди Ирьяна, – сказал герцог.

В комнате что-то оборвалось. Невидимая нить, которая держала всех нас в напряжении, в страхе, в ожидании приговора.

Мать издала звук, похожий на всхлип. Не от радости. От ужаса. От того, что ей дали выбор, а не приказ. От того, что решение принимала не она, не отец, не герцог. А я.

Отец побагровел снова.

– Ваше сиятельство! – выдохнул он. – Она не…

Глава 25

Герцог повернул голову.

Отец замолчал. Сразу. Без борьбы. Без сопротивления. Просто замолчал, потому что понял: дальше говорить нельзя. Дальше – пропасть.

– Я говорю с невестой, – произнёс герцог. – Не с её отцом. Не с её матерью. Не с домом Бельвиль. С ней.

С ней.

Эти два слова вошли в меня больнее, чем пощёчины. Больнее, чем вино на платье. Больнее, чем смех гостей. Больнее, чем предательство Элерса.

Потому что за весь сегодняшний день никто не спрашивал меня.

Хочу ли я отдать платье Миранде. Хочу ли я воды. Хочу ли я жить дальше в этом доме. Хочу ли я вообще жить.

Никто.

А теперь человек, которого я боялась больше всех в комнате, вдруг спрашивал, хочу ли я?

Я посмотрела на его руку, державшую мою. На свои пальцы в его ладони. На пол, где лежали волосы. На родителей, которые стояли, замершие, бесполезные, лишние.

Мать смотрела на меня почти с ненавистью. Не открытой – нет. Она слишком хорошо умела носить маски светской любезности. Но эта ненависть сквозила в её глазах. Я видела в них чёткую мысль: «Только попробуй всё испортить». Эту мольбу: «Не смей». Этот страх: «Что ты наделаешь?».

Отец не скрывал ничего. Если бы я сказала «нет», а герцог сейчас отвернулся, он бы ударил меня ещё раз. Может быть, сильнее. Может быть, так, чтобы я уже не поднялась. Может быть, так, чтобы наконец-то сломать то, что ещё не сломалось.

Я снова посмотрела на герцога.

– Почему? – спросила я.

Слово вышло едва слышным. Тихим, как шелест бумаги. Как дыхание. Как последняя надежда.

Он понял.

– Почему я хочу на вас жениться?

Я кивнула.

Герцог немного помолчал. Его зелёные глаза были очень близко. Холодные. Непроницаемые. И всё же в них не было пустоты. Там что-то жило. Что-то тяжёлое. Старое. Спрятанное глубже, чем я могла увидеть. Что-то, что было старше этого дня, старше этого дома, старше моего позора.

Глава 26

– В вас я увидел то, чего нет у других. Я увидел гордость. Когда вы предпочли вылить вино себе на платье, я был поражен, – сказал он.

Я не совсем поняла, при чём тут гордость?

Кажется, это отразилось на моём лице, потому что уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка. Тень улыбки. Почти незаметная. Как трещина на идеально гладком камне.

– Нынче гордость – это… большая редкость. Искать ее в людях – это как искать бриллиант на грязной дороге. Честь, достоинство и гордость. Качества, которыми не обладают большинство моих знакомых, – продолжил он. Голос его был ровным, без эмоций, словно он перечислял товары на складе.

Но мне казалось, что это не главная причина. Это просто одна из причин. А главную причину он почему-то скрыл.

В обществе много гордых аристократов, которые готовы есть последние сухари ради того, чтобы похвастаться новым нарядом. Даже атакуемые кредиторами, находящиеся на грани банкротства и выселения из родового гнезда, аристократы не соглашаются на брак с такими “новыми деньгами” и “лавошниками”, дабы не портить свою фамилию и не осквернять память предков.

Чего-чего, а гордости у старых кровей всегда хватало.

Мать тихо охнула. Звук был коротким, как всхлип, который не решился стать плачем.

– Ваше сиятельство… – начала она, но голос её сорвался на полуслове.

– Я всё видел, миссис Бельвиль, – в голосе герцога слышалось раздражение. Мне казалось, что еще немного, и он выставит их из комнаты.

Мать замолкла. Навсегда, кажется. Я видела, как её рот закрылся, как губы сжались в тонкую линию, как она отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

Герцог не сводил с меня глаз. Зелёных. Холодных. Непроницаемых, как лёд на глубоком озере зимой.

– Поэтому я повторю только один раз. Если вы не хотите этого брака, я выйду отсюда и объявлю, что передумал я. Не вы. Вас не обвинят.

Я замерла.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые пули, нацеленные прямо мне в грудь. Я смотрела на него и не могла понять. Почему? Зачем? Что ему нужно?

– Мне не нужна жалость, господин герцог, – заметила я. Голос вышел хриплым, чужим. – Я не выйду за вас, если вы действуете из жалости. Я не хочу так.

– А если речь идет не о жалости, а об уважении? – произнес он.

Горло сжалось так сильно, что стало больно. Как будто кто-то сдавил его кулаком изнутри, медленно, неумолимо, выжимая воздух, выжимая слова, выжимая всё, что я могла сказать.

Я захотела заплакать. Не от счастья. Не от благодарности. От ужаса. Потому что не понимала, что с этим делать.

С жестокостью всё было просто. Её можно ненавидеть. А это… Это было опаснее.

Это было что-то новое. Непонятное. Как дверь, которая открылась в стене, где раньше не было двери. Ты можешь войти. Но что за ней? Комната? Пропасть? Ловушка?

Миранда сказала: «Ты многого о нём не знаешь».

И я действительно не знала. Только что я осознала, что я ничего не знаю об этом человеке.

Не знала, почему он выбрал меня. Не знала, что ему нужно. Не знала, какую цену потребует его спокойствие потом, за закрытыми дверями, когда гости разъедутся, свечи догорят, а я останусь с ним наедине.

Но я знала другое. Если он сейчас уйдёт, я останусь здесь, в этом доме.

С отцом, который бил меня при всех. С матерью, которая спасала платье. С сестрой, которая остригла меня и улыбнулась так, словно уже видела моё будущее в грязи.

Я посмотрела на них. На мать, которая стояла у стены, прижав окровавленную руку к груди, и не смотрела на меня. На отца, который не сводил глаз с герцога, как загипнотизированный, и в его взгляде был только страх – не за меня, за себя. За свои корабли, мануфактуры. За свои деньги. За свою мечту, которая сейчас висела на волоске. Одно слово герцога, и вся эта маленькая империя рухнет.

И вдруг выбор стал очень простым.