Текст книги "Спасите игру! Ведь жизнь – это не просто функция"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spasite-igru-ved-zhizn-eto-ne-prosto-funkciya-186105.jpg)
Автор книги: Кристоф Кварх
Жанр: Общая психология, Книги по психологии
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Освобождающая и объединяющая сила игры
Мы только тогда в состоянии думать и действовать по-настоящему свободно, когда нам не нужно реагировать на многочисленные требования, которые периодически предъявляет нам жизнь вне рамок игры. Только тогда мы можем что угодно пробовать и как угодно экспериментировать – беззаботно и свободно. Именно такова детская игра, где дети сами определяют и выясняют, что получится, а что нет. Если они чувствуют какое-либо давление (например, замечают, что за ними наблюдают) или если плохо себя чувствуют (больны, озабочены какой-то проблемой), то сразу бросают играть. Так же они поступают, ощущая неуверенность или испытывая страх – и нет лучшего индикатора этих состояний, чем прекращение игры.
Едва начав играть вместе с другими, дети обнаруживают, что игра становится увлекательнее, если происходящее в ней ограничить определёнными правилами. К тому времени, как мы становимся взрослыми, то, как правило, уже хорошо умеем эти правила соблюдать. Мы умеем придерживаться того, что в рамках пространства и времени игры считается правилом, то есть является предпосылкой к тому, чтобы игра оставалась игрой. Однако у каждого из играющих должна быть возможность в рамках этих правил чувствовать себя свободным, проявлять свой творческий потенциал, совершенствовать умения и навыки, умножать знания, то есть, играя, развиваться.
Это уже само по себе прекрасно, но гораздо больше радости мы переживаем, играя с другими. В этом случае нам тоже нужны определённые правила, на которые мы опираемся, чтобы можно было вместе играть. Если это удаётся, то мы, как и наши партнёры по игре, ощущаем, что игра объединила нас в некое сообщество.
Эти переживания (свободы и автономии, с одной стороны, и общности – с другой), а также свобода от страха – вот три главных причины, почему мы, люди, так любим играть. Один из основополагающих переживаний начального периода жизни (оно относится отчасти даже к перинатальному периоду): наши рост, развитие, а позже также автономия и свобода возможны только при условии теснейшей связи с другими, в первую очередь, с матерью и с отцом. Этот опыт, который мы приобретаем ещё в раннем детстве, глубоко укоренён в нашем мозгу, и затем в течение всей жизни мы находимся в поиске такой модальности совместной жизни с другими, которая позволяла бы нам чувствовать себя одновременно максимально свободными и одновременно максимально связанными с кем-то. Жизнь в свободе и в связи с другим – это базовая потребность человека. И эта потребность не всегда – а в жизни многих людей даже очень редко – получает своё удовлетворение. Получить вместо здоровой связи липкую, подавляющую всякую автономию привязанность, очень легко. И когда потребность в свободе остаётся неутолённой, то даже дети всеми доступными им средствами пытаются отвоевать автономию.
Однако именно в игре, в частности в совместной игре с другими, мы можем пережить тот опыт, которого зачастую не может нам предоставить мир целей и необходимостей: это возможно! Можно быть и ощущать себя одновременно свободным и связанным с другими, хотя бы пока длится совместная игра.
Потому-то совместные игры столь притягательны. Потому-то потребность в игре столь сильна, что кажется врождённой.
И потому-то её нельзя подавить: ну, может, иногда и можно, но долгое время – никак. Чтобы перестать играть, людям пришлось бы совершенно забыть как о потребности в общности и связи с другими, так и о потребности в свободе и автономии.
Временами, в ходе особенно тяжелых периодов истории, предпосылки к игровому исследованию человеком себя и мира бывали сильно ограничены. Кроме того, иногда нашей склонностью к игре злоупотребляют, действуя с позиций выгоды. Однако человеческая потребность в игре, очевидно, не может подавляться долго. Она снова и снова пробивает себе дорогу. Даже при национал-социализме в лагерях уничтожения, от Освенцима до Бухенвальда, среди приговорённых к смерти находились такие, кто до последней минуты не переставал играть, чтобы как-то пережить невыносимые условия существования. Например, некоторые заключённые устраивали для своих товарищей театральные представления.
Создаётся впечатление, что свойственная людям потребность в игре коренится глубоко в мозгу. Это распространённое предположение недалеко от истины. Однако прежде чем заниматься подкрепляющими нейронными сетями, мозговыми центрами вознаграждения, «гормонами счастья», и всем остальным, что там ещё активизируется, когда люди играют, возможно, стоит подойти ко всему этому (отчасти) играючи. Ведь довольно часто мы находим главное совсем не там, где целенаправленно его ищем.
Беззаботная игра генов
В связи с этим подходить к какому-то вопросу по-игровому означает не хвататься сразу же за первую возможность ответа, чтобы дать наблюдаемому феномену скорейшее объяснение. Именно так проще всего попасть впросак. Ведь, в конце концов, даже самое лучшее и подробнейшее объяснение процессов, происходящих в мозгу играющего, всего лишь описывает то, что там происходит во время игры. Однако простая фиксация никак не объясняет, отчего и почему люди играют и хотят играть. Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся задать следующий: почему наш мозг устроен так, что, когда мы играем, в нём происходят именно такие феномены и именно таким образом? Исследователи игры обычно утверждают: потому что наш мозг генетически запрограммирован на получение удовольствия от игры. Если же мы по-детски наивно спросим, а почему, мол, он запрограммирован именно так, то эксперты объяснят, что за это несут ответственность различные мутации и рекомбинации на уровне ДНК, то есть наследство, которое мы получили от наших эволюционных предков.
Кто похитрее, может загнать этих экспертов в угол, рассказав, что у него есть собака, которая больше всего на свете любит играть. То есть та констелляция генов, что приводит к появлению мозга, владелец которого может и любит играть и даже испытывает потребность в игре, у животных уже наличествует. На этой стадии – самое позднее – эксперты обычно сдаются и более или менее грубо прерывают игру в вопросы и ответы. Подобно нервным родителям, которых ничто так не раздражает, как такая же точно игра в вопросы и ответы, при помощи которой дети исследуют мир: «Отчего и почему говорит корова "МУ-УУУ"?»
Обычно такие настырные дети с их вопросами к взрослым – как и настырные мы с нашими вопросами к экспертам – недалеки от того, чтобы добиться наконец ответа, бьющего в точку. Ведь как последнее объяснение, так и все остальные туманные разъяснения упираются в вопрос: «Но почему же происходят эти мутации и рекомбинации наследственной информации?». А ответ экспертов сводится к следующему: да потому, что в игре перебирались варианты, появлялось новое, отбрасывалось старое, и всё это путём полового размножения снова и снова перемешивалось между материнским и отцовским геномом. Потому что проигрывание и перебор новых и новых случаев и сочетаний – то есть игра по выстраиванию нашей наследственности в форме определённых ДНК-последовательностей – это основное свойство любых геномов. Причём с самого начала. То есть игра вовсе не придумана способными к обучению мозгами. Наоборот, само появление мозга, способного к обучению, к обыгрыванию и проверке самых разных идей – это следствие той «любви к игре», что заложена в наследственном аппарате всех живых существ.
Значит, если мы хотим понять причины нашей любви к играм, то придётся спросить, почему же всё-таки эта склонность играть заложена в наследственном аппарате всех живых организмов. Ведь никакое развитие, никакое возникновение новых форм жизни на нашей планете было бы совершенно невозможно без этого постоянного добавления и выбрасывания кирпичиков ДНК, без тенденции к игровому удвоению уже существующих последовательностей ДНК, без неустанного игрового перемешивания констелляций генов. Не было бы ни одноклеточных, ни многоклеточных, а о нас самих и говорить нечего. Таким образом, игра – это не просто свойство жизни: только благодаря ей стало возможным само появление жизни, и в особенности, появление всего многообразия живых существ. Как ещё могли бы появиться в «первичном бульоне», то есть в неких укромных нишах нашей тогда ещё вполне враждебной всякой жизни планеты первые способные к саморепликации комплексные молекулярные соединения, если не в результате сложной игры комбинаций и проб?
И, раз уж мы зашли так далеко с нашей игрой в настойчивые вопросы, требующие глубоких ответов, сыграем ещё один кон. А именно: можно ведь не только спрашивать, каким образом могла появиться такая сложная вещь, как жизнь, но и поставить другой, наверное, ещё более интригующий вопрос: как становится возможным появление таких относительно простых – особенно по сравнению с живыми существами – структур как, например, снежинки?
Универсальный принцип жизни
Вот теперь становится по-настоящему интересно, потому что этот вопрос заставляет нас покинуть область биологии игр, и перейти к физике, а в ней – к недавно появившейся науке о поведении сложных систем. Уж там-то, наверное, нечего делать всем этим комбинаторным играм с перебором вариантов? Посмотрим, посмотрим. Вполне вероятно, что с нашей привычкой скользить по поверхности феноменов мы опять попали пальцем в небо.
Что же происходит, когда, например, молекулы воды выстраиваются по отношению друг к другу так, что образуют столь своеобразную и сложную форму как снежинка, и что для этого необходимо?
Если снизить энергию воды слишком быстро – например, заморозив жидкость – она превратится в глыбу льда. Если затем сообщить этому льду слишком много энергии – он растает, закипит и испарится.
Но как получить из воды кристаллы снега? Это можно сделать только при условии, что не будет ни слишком холодно, ни слишком тепло, если энергия, воздействующая на молекулы воды, не слишком велика и не слишком мала, но достаточна, чтобы молекулы получили необходимое «игровое пространство» для свободного взаимодействия. Только тогда они смогут реализовать потенциально заложенную в них способность образовать форму; но если воду нагреть или охладить слишком быстро, это свойство исчезнет.
Очевидно, игровое пространство для образования того, что потенциально заложено даже в неживых молекулах, возникает только тогда, когда поступление энергии не слишком велико, но и не слишком мало. Это интересное открытие позволяет объяснить не только появление снежинок, но и формирование других кристаллических структур. Однако создаётся впечатление, что этому фундаментальному принципу следуют не только кристаллы, но и вообще все сложно организованные системы. Волшебные облака в синем небе, лёгкие морские течения, поразительные структуры речного устья или потрясающие пейзажи пустынь с их блуждающими дюнами – всё это образовалось благодаря игре образующих их компонентов в поисках стабильных отношений, в условиях, когда энергия воды и ветра, воздействовавшая на них, была оптимально сбалансирована.
Точно таким же сложным комплексным феноменом является фейерверк (вот мы и вернулись к названию этой главы) распускающий в вечернем небе свои огненные цветы. Пока энергия запущенной ракеты ещё слишком велика, мы видим просто шипящую и дымящуюся огненную черту; когда она уже истрачена, остаётся только пепельный дождь… Но точно посередине между этими состояниями взрывается тот букет сложнейших световых эффектов, которым мы восхищаемся, запуская фейерверки.
Теперь давайте представим, что есть такой фейерверк, который способен сам вызывать и поддерживать это состояние нестойкого равновесия. Тогда мириады огней не сгорели бы просто так. Особенно если бы они были в состоянии сами производить ту энергию, которая позволяет им пылать и оставаться в небе. Если бы у нас был такой фейерверк, то, глядя в ночное небо, мы наслаждались бы бесконечным огненным спектаклем.
Это было бы тогда похоже на те подвижные, клубящиеся стаи, в которые сбиваются по осени улетающие на юг скворцы. Подобные формы образуют и стаи рыб, и рои комаров на закате. Но вот фейерверк-то как раз так и не может – он не живой. Ведь именно этим живые структуры отличаются от неживых: первые в состоянии сами производить энергию, необходимую для поддержания их в высшей степени сложной внутренней структуры, причём в нужном объёме. Не слишком много и не слишком мало. Когда у живого существа это перестаёт получаться – оно гибнет. От него остаётся только уже неживая материальная структура, которая потихоньку разрушается. Все происходит в точности, как это сформулировано во втором законе термодинамики.
Вот и конец игре жизни. Но допустим, наше живое существо успело оставить потомков. Тогда они могут продолжить дело по-своему. Но, естественно – так же, как их родители и предки, – не в полном одиночестве, а в совместной игре с другими, то есть среди всех тех разнообразнейших живых существ, что участвуют в непрекращающейся игре под названием Жизнь.
Конечно, вся эта совместная жизнь не всегда протекает так уж играючи. Благодаря игровой природе генетического аппарата (вы же помните!) всегда есть те, кто играет лучше других. Им достаются лучшие партнёры, и у них появляются лучшие потомки, которые играют, как правило, ещё виртуознее. Так это и продолжалось бы бесконечно, будь конкуренция и отбор по результатам конкуренции единственными стратегиями, лежащими в основе жизни. Но ведь конкуренция – и об этом часто забывают наши биологи – ведёт только к усиленному или специфическому проявлению тех качеств, которые каким-то образом уже появились ранее. Например, из пятипалых отростков предков современных млекопитающих путём этого «естественного отбора» сформировались лапы крота, ласты кита и крылья летучей мыши. Чем острее конкуренция, тем быстрее приводит она к такой узкой специализации. Среди нас этим путём в лучшем случае появляются спортивные чемпионы и узкие специалисты, подобные флюсу и ничего не знающие за пределами своей области. Но подлинное развитие требует чего-то другого, а не конкурентного отбора тех, кто что-то умеет лучше других.
В игре расцветает творчество
Развитие происходит только в том случае, если живые организмы в состоянии сформировать у себя – хотя бы в виде задатка – нечто, чего раньше вообще не было. Таким образом, решающий вопрос заключается в том, что же породили у млекопитающих их далёкие центральносимметричные предки с пятью отростками. Или первые многоклеточные. Или способность к преобразованию солнечной энергии в телесные запасы энергии, то есть фотосинтез. Всё это – по-настоящему творческие находки, breakthrough innovations, как называют это исследователи инноваций.
Никогда такие вещи не возникают по приказу или под давлением – точно так же, как и те креативные находки, которые делают люди. Наоборот, чтобы появились инновации, любое давление – в том числе и напряжение конкурентной борьбы – должно исчезнуть. А чтобы это случилось, необходимо как раз то, что мы назвали «игровым пространством». Наша мысль только тогда может по-настоящему творчески развернуться в своей игре, если никто не стоит у нас над душой и не требует родить творческую прорывную идею не позже конца текущего квартала.
Чтобы понять, почему это так, нам придётся на минутку задаться вопросом, что же такое, собственно, креативность. Быть творческим не значит просто улучшать что-то уже имеющееся, например делать всё более скоростные или многофункциональные автомобили, или пытаться получше совместить в одном флаконе функции кабриолета, дома на колёсах и грузовика. Всё это только интересные и разнообразные ответвления и преобразования одной и той же фундаментальной идеи: изобретения двигателя внутреннего сгорания и использования его в качестве движителя повозки. Вот это было и вправду креативное решение, и от него, как когда-то позвоночные от звездообразных, может, в конце концов, произойти всё, что угодно. И все дальнейшие linear innovations, то есть бесконечные улучшения, модификации, специализации и совершенствования «пра-автомобиля» или «пра-отростка», возможны только потому, что уже есть фундамент: основная первоначальная идея, которая и представляет собой breakthrough innovation.
Появление линейных инноваций можно стимулировать при помощи соревнования. Но истинно творческих, прорывных инноваций вы так не добьётесь. Подобно снежинкам, огням фейерверка или песчаным барханам в пустыне, они возникают лишь при совершенно определённых условиях, а именно, только тогда, поступление энергии не слишком велико, но и не слишком мало, так что подходящие элементы могут не торопясь друг друга найти.
То же самое происходит в мозгу человека: знания, умения, навыки, опыт, укоренённые в различных нейронных сетях, только тогда могут соединиться по-новому, когда энергия, то есть состояние возбуждения головного мозга, не слишком велика и не слишком мала. По этой причине нельзя прийти к новой, креативной идее просто хорошенько постаравшись, или ощущая внешнее давление, или в состоянии аффекта. И уж конечно, ничего не придёт в голову тому, кто ничего не хочет и ничего не делает, то есть тому, у кого нет ни причины, ни мотива, ни повода изобрести что-то новое.
В какой момент приходят к великим изобретателям и первопроходцам их прорывные идеи? Какие были нужны условия для изобретения двигателя внутреннего сгорания, открытия принципа реактивного движения, структуры двойной спирали ДНК или изобретения телеграфа и компьютера? Эти идеи пришли не за письменным столом, и не во время работы в мастерской, и не потому, что истекал срок выполнения работы. Нет, все эти творческие озарения случились в тот момент, когда учёные оказались в состоянии беззаботно отпустить свои мысли, чтобы они играли свободно, и подождать, что из этого – как бы само собой – получится. К кому-то озарение пришло в душе, к кому-то – во время прогулки или перед сном, в постели. В это время мысли их были заняты бесцельной и непреднамеренной игрой. И вот тут-то появляется решающая идея – будто с неба падает. Нельзя прийти к такой простой формуле, как E=mc2, путём напряжённых и беспокойных поисков.
Напрашивается искушение рассмотреть процессы возбуждения, происходящие в мозгу творчески мыслящего человека, при помощи современных средств наблюдения, таких как функциональная компьютерная томография, сделать их видимыми, разобраться, как возникает эта игровая креативность и как она работает.
Но не тут-то было! И в этом случае наблюдаемые в мозгу процессы возбуждения, происходящие в нейротрансмиттерах, и производные от них процессы передачи сигналов посредством рецепторов – это просто явления, сопутствующие творческой деятельности. Здесь мы опять видим, что мозговые явления, поддающиеся наблюдению и измерению, являются не причиной креативности, а нейронным «фейерверком», происходящим вследствие неё.
Чтобы не застрять на этом, нам нужно просто спросить себя, нет ли таких прорывных инноваций, которые были бы «придуманы» не людьми, а другими живыми существами. Может, даже такими, у которых мозга вообще нет. Конечно, такие инновации найдутся, причём целая куча. К ним относятся не только пять симметричных отростков, но и фотосинтез, и многоклеточные, и, конечно, первые нервные клетки, из которых развивается впоследствии нервная система животных и их мозг, в конечном итоге, и наш собственный. И всё это – настоящие прорывные инновации, которые – как и наши изобретения вроде двигателя внутреннего сгорания, ракетного двигателя или телеграфа – легли позднее в основу тех многочисленных форм, что от них произошли. Никак нельзя сказать, что к творчеству способен только человеческий мозг. Скорее, способность к творчеству – это такой потенциал, которым располагают все живые существа. Только она не всегда и не везде раскрывается. Почему? А потому, что эта присущая всем живым существам креативность проявляется, как и наша, человеческая, только при особо благоприятных условиях. А именно, там и тогда, где и когда для неё есть игровое пространство.
Невозможно креативно творить в условиях борьбы за существование и воспроизведение. Когда конкуренция загоняет живые организмы в узкие экологические ниши и вызывает предельно узкую «специализацию», что приводит к одностороннему развитию и потере гибкости, – ничего не получается. И уж подавно ничего не выйдет, если сформировавшиеся однажды конфигурации связей и отношений становятся настолько стабильными, что возникновению конфигурации обмена и новым связям уже не остаётся места.
Иными словами, к новым игровым креативным решениям могут прийти только те существа, которые, вместо того пути борцов-одиночек, остаются вместе с другими; вместо того чтобы становиться узкими специалистами, сохраняют широкий спектр интересов; остаются молодыми и на многое способными.
Только они способны вступать между собой и с другими в новые отношения и извлекать из них такие возможности, которых никто из партнёров по отдельности развить не в состоянии. И достигают они этого именно методом игрового перебора различных вариантов, появляющихся в процессе взаимодействия.
Именно так эукариоты, далёкие предки наших клеток, образовали симбиоз с сине-зелёными водорослями, от которых и произошли их органы, ответственные за доставку энергии: митохондрии и хлоропласты. Так первые одноклеточные вступили в кооперацию друг с другом, что привело к появлению многоклеточных организмов. Примерно то же самое должно было происходить с предками современных позвоночных, когда новый способ взаимодействия клеток на концах их отростков привёл к появлению пятипалых конечностей.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?