Текст книги "Подержанные души"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poderzhannye-dushi-193861.jpg)
Автор книги: Кристофер Мур
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
И вот не сходя с места сочиняю я лозунг боевого единства, чтоб, значит, прикрытие себе поддержать.
– Деремся вместе или проигрываем поодиночке – даже, блядь, с пехтурой, у кого голова без шеи. – И пробую его на швейцаре, словно читаю с плаката, и он мне в ответ кивает, поэтому я смекаю, что все тип-топ. – Пошли, пехтура, – грю я рядовому Тюхе. – Я те выпить возьму.
И вот подымаемся мы на подъемнике на “Верхушку Марка”, и я заказываю “старомодного”[18]18
“Старомодный” (с 1881) – коктейль-аперитив на основе бурбона, скотча или ржаного виски, в качестве гарнира украшается долькой апельсина и коктейльной вишней.
[Закрыть], потому что в нем ломтик апельсина, а я цинги опасаюсь, и спрашиваю у пацана, что он будет. А он мне такой:
– Ой, а я с выпивкой не очень.
И я ему такой:
– Пацан, тя скоро увезут отсюда, чтоб те кишки выпустили на какой-нибудь забытой богом коралловой говехе в Тихом океане, а ты выпить не хочешь перед отходом, – да ты что, вообще ворона какая-то?
И пацан мне излагает, что нет, он методист, а вот у его мамочки есть пластинка Хора ворон из Кении, они там поют “Тихую ночь”[19]19
Stille Nacht, heilige Nacht – рождественский христианский гимн, создан в 1818 г. Хор Мормонской Скинии – хор религиозного движения Церковь Иисуса Христа Святых последних дней из Солт-Лейк-Сити, Юта, существует с 1847 г.
[Закрыть], и мамочка его ставит эту пластинку каждое Рождество, поэтому я прикидываю, что ответ, видимо, все-таки “да”, и все-таки заказываю пацану “старомодный” с лишней долькой апельсина, надеясь, что глупость это лечит тоже, не только цингу. А кроме того, я еще прикидываю, что старина Эдди этот – как раз из таких тусклых лампочек, на какие Дороти с ее пособниками и кидаются, потому и гну свое, вливаю в него еще и еще “старомодных”, пока пацан весь лицом не розовеет, словно младенец на солнышке обгорел, и как давай нюнить про Бога, родину и уход на – войну. Я же всё вопросики ему подбрасываю про Дороти, а пацан знай себе отвечает, дескать, может, потом, – да спрашивает, мы не могли б пойти джаз послушать, он, мол, джазу никогда не слыхал, а только по радио.
Ну, бармен тут нам сообщает, что в “Филлморе” как раз отличный чувак в рог дует, а дотуда только вскочить на канатку да выскочить, поэтому я ему сую доллар мелочью за подсказку и тащу Эдди вдоль по улице и вливаю его в вагончик, а тот перетаскивает нас через горку да в Филлмор, где сейчас все черные живут, а раньше-то японский район был, пока всех япов в лагеря не повывозили, поэтому туда черные с юга заехали работать на верфях и притащили с собой джаз и блюз, да и танцев своих немало тоже.
Вот мы с вагончика сходим, и я подмечаю – профурсетки какие-то стоят возле клуба, под самым плакатом Военного ведомства с портретом такой же дамочки, а тот говорит: “Она – мина-ловушка! ВЗ[20]20
Венерическое заболевание.
[Закрыть] вылечат, а сожаления – нет”.
И мы такие подходим, а я грю:
– Эй, пупсик, ты для этого плаката позировала?
А одна дамочка – та, что покруглее, – отвечает:
– Быть может, морячок, да только об этом никто еще не пожалел, – отчего мне смешно стало, а рядовой Эдди только взгляд опустил да улыбается себе в верхнюю пуговицу. Только отошли, как он мне шепчет:
– Никогда я ничего эдакого не делал.
Это я и сам уже прикинул, но грю пацану:
– Вот для чего и нужны “Друзья Дороти”, пацан, – как бы наугад эдак, в темноту.
А у него ухмылка такая дурацкая расплывается, и он мне грит:
– Парень так и сказал.
И я такой:
– Какой еще парень? – Но тут мы уже внутрь зашли, а там оркестр шпарит вовсю, трубач весь город разносит старым стандартом “Чикаго”, перед которым снимаю я свою беску, потому что город-то это и впрямь мой. И вот пьем себе мы да слушаем джаз и смеемся без особой причины, потому как пацан не желает думать о том, куда это он едет, и не хочет думать о том, откуда приехал, а я не могу никак сообразить, как же мне подкопаться к этой самой Дороти, пока у нас оркестр жарит. Опрокинули мы по нескольку, и пацан даже одной дамочке дал вывести себя на пятак, а поскольку больше всего он смахивает на колченогого слепыша, который тараканов давит, а не на танцора, я тут как раз в хезник пошел, чтоб не подумали, будто мы знакомы, и по пути назад случайно с пехтурой столкнулся, а у него выпивка возьми да пролейся. Не успел я толком извиниться, еще даже не докончил ту часть, что хоть он и зассыха безмозглый, неуклюжий армейский сукин-сын-руки-крюки, это совершенная случайность, что я с ним столкнулся и разлил ему стакан, как он на меня замахивается. И раз он подбородок мой задел не слегка, я просто обязан возвратить его оказанные мне знаки внимания слева ему в ебаную хлеборезку и справа поперек, что перелетает ему через бак, не задев. И тут изо всех щелей выползает вся Седьмая пехотная, и я уже вскорости – увертываю от – дюжины зеленых подлюк, ловлю удары и в машинное отделение, и в камбуз, равно как и в мостик, а ответный огонь мой либо малодействен, либо не достигает цели вообще, раз на меня с воем навалились тридцать-одиннадцать здоровенных бугаев или около того. И ко дну я иду быстро, хоть сейчас отсчет начинай. И тут двое окопников как отлетят назад, точно по ядру себе схлопотали, а за ними – еще двое, только с другой стороны, и пусть и светит мне мало что, я вижу, как в пехтуру эту всю входит рядовой Эдди Бёдекер-младший – ни дать ни взять молот бога, блядь, и с каждым ударом по одному бойцу вырубает, а тех, кого не вырубает, берет за шиворот и швыряет эдак неторопливо через столы, стулья и разнообразных поверженных граждан, и тут мне приходит в голову, что я, наверно, танцевальные па этого пацана слишком уж скоропалительно оценил, поскольку хоть он два шажка подряд в танце сделать и не в состоянии, пусть они даже ему на полу размечены, сочетание правой-левой у него такое, что “панцер” остановит.
Совсем немного погодя парни из всех родов войск уже обмениваются мнениями и сломанной мебелью, и я слышу зловещий хор свистков ВП[21]21
Военная полиция.
[Закрыть], тут же хватаю пацана за ремень и тащу его назад, между столиков и за шторку позади сцены, а оттуда – в переулок, где на секундочку рушусь наземь собраться с мыслями, а также проверить, не шатается ли зуб, и пацан нагибается ко мне, руки на коленях, ртом воздух ловит, сам ржет и кровью чутка отхаркивается.
– Ну что, пацан, – грю ему. – Ты мне шкуру спас. – И протягиваю ему руку со ссаженными костяшками.
Он ее жмет и грит:
– “Друзья Дороти”, – и подтягивает к себе, обниматься.
– Ага, ага, “Друзья блядской Дороти”, – грю я, хлопая его по спине. – Вот кстати, – продолжаю, уже отталкивая его. – Давай-ка прогуляемся…
– Мне в Форт-Мейсон вернуться надо, – отвечает пацан. – Уже почти полночь. Канатка в полночь перестает ездить, а утром у меня отход.
– Я знаю, пацан, но “Друзья Дороти”, – грю я. Мне вдруг становится понятно, что я несколько отклонился от своей задачи и если пацан сейчас уйдет, мне все сызнова начинать придется, пусть я и подозреваю, что наткнулся не вполне на тайного гения этой дьявольской организации Дороти. Но все равно.
– Слушай, – грит пацан. – Все было шикарно. Очень роскошно было. Я тебя правда очень ценю, знаешь, ты настоящий друг, но мне нужно идти. Я раньше ничего эдакого никогда не делал, ни разу не встречал таких, как ты. Это было шикарно.
– Ну, знаешь… – грю я, толком и не соображая, как все это расхлебать. Тот зуб один точно шатается.
Как вдруг пацан опять меня сгребает в охапку, – обнимает крепко-крепко, а затем поворачивается и как припустит к остановке канатки. Уже на полквартала отошел, но тут поворачивается и грит:
– Утром я мост Золотые Ворота увижу. В ноль-шесть-ноль-ноль. Никогда раньше рассвета над океаном не глядел. Там и увидимся. Там и попрощаемся.
И меня так и подмывает отметить несколько деталей, включая то, что мост Золотые Ворота ему придется разглядывать снизу, пока он будет проходить под ним на судне курсом в открытое море, что мы – на Западном побережье, а над океаном солнце тут не встает, и что бежать ему сейчас совершенно не стоит, потому как я слышу колокол вагончика еще в нескольких кварталах отсюда, – но всё это детали мельче, чем мне хочется вопить на весь переулок, когда вокруг повсюду ВП еще рыщет, и поэтому я отвечаю:
– Я приду.
– “Друзья Дороти”, – грит пацан и машет мне.
– “Друзья Дороти”, – грю я ему в ответ. Что вам наглядно демонстрирует не сходя с места разницу между матросами и морской пехотой: морпехи, блядь, идиоты. Бегают, когда не нужно.
И вот наутро я на мосту, только-только рассветает, у меня такой бодунище, что чувствую – если глаза не закрою, кровью истеку, да только меня это не волнует, потому как глаза у меня заплыли до того, что ни капельки не просочится, – и тут вижу пацана: один-одинешенек где-то на середине моста, в тумане, и машет мне как придурок чертов, едва меня завидел. И вот я к нему такой хромаю, а как поближе подбираюсь, он давай ко мне бежать, поэтому я ему грю:
– Отставить бег! Никакого бега, к черту!
А он все равно бежит и вот уже руки мне навстречу раскинул, как будто обниматься лезет, а я для такого вот совсем не в настроении.
И потому шаг назад делаю и грю:
– Вольно, боец.
И он останавливается, на носках подпрыгивает весь, как ятая маленькая девчонка.
– Никак не мог дождаться. Я про тебя всю ночь думал. Заснуть не смог, – грит он.
– Ага, ага, это хорошо, – грю я. – Но насчет “Друзей Дороти”…
– Ты меня прости за это, – грит пацан. – Я очень виноват. В смысле, мне хочется, но я ничего эдакого раньше никогда не делал. То есть в Канзасе таких не бывает. Я подумал – то есть если предки у меня… я думал, что я там один такой. А потом этот парень в учебке рассказал мне о “Друзьях Дороти”.
Ну да. Из Канзаса он, значит. В общем, я грю:
– Все, хватит, ты должен мне рассказать про Дороти все, что знаешь, Эдди.
– Но я ж ничего не знаю. Я только – у меня просто такие чувства…
И тут пацан хватает меня в охапку прямо не сходя с места и чмок меня слюняво со всей дури прямо в едальник. Я так удивился, что чуть было не обгадился. И вот оттолкнул его, знаешь, эдак от себя, прямо ладонью в подбородок уперся, и когда отплевываться закончил, грю:
– Это что еще за хрень была?
А пацан на меня смотрит так, будто я только что пристрелил его песика.
– “Друзья Дороти”, – грит.
– Ну, “Друзья блядской Дороти”, я здесь для этого как раз, но вот это что за хуйня? Ты додик какой-то или что?
И он такой:
– Так Друзья же Дороти. Типа Страшилы. Типа Железного Дровосека. Типа Трусливого Льва. У людей никого больше нет другого, как они. А Дороти на такое наплевать. Как ты. Как мы.
– Я не такой, как ты, пацан. У меня есть другие люди. У меня жена и ребенок в Чикаго. Я б и сам пошел в жопу Тодзё стрелять, если б в старших классах коленку на футболе себе не расфигачил. Не друг я никакой Дороти – и тебе не друг, пацан.
– Друзья Дороти, – пацан грит. – Мы находим друг друга, – грит он.
– Додики? Так вот что все это значит? Кучка петушков? Морпехи? Матросы? Ты меня, блядь, разыгрываешь, что ли?
– Друзья Дороти, – воет пацан.
– Уже нет. Следственная служба флота. Я тебя привлекаю, пацан. Ты на губу сядешь, а если захочешь оттуда когда-нибудь выйти, то расскажешь мне все, что тебе известно про “Друзей Дороти”. Про всех, с кем ты о них когда-либо беседовал. Мне нужны имена, места, даты.
– Но у меня отход сегодня. Я никогда ничем таким не занимался.
– И больше уже не займешься, – грю я. – Сейчас военное время, пацан, и быть додиком – подсудное дело, за него под трибунал идут. Вы со своими Друзьями Дороти – изменники. Черт, да тебя и расстрелять могут. Возможно, в Канзас свой ты и вернешься, да только в цепях – в Ливенуорт[22]22
В Форте-Ливенуорте, штат Канзас, с 1874 г. располагается Военный исправительный комплекс.
[Закрыть].
Грубо вышло, я знаю, но у меня бодун и бесит, что меня за лоха взяли, вот я и пытаюсь пацана напугать, чтоб с ним было проще потом разбираться.
А пацан головой трясти начинает и давай от меня пятиться.
– Моим предкам нельзя говорить. Нельзя папаше моему рас-сказывать. Это его прикончит.
– Об этом все узнают, пацан. Это в газеты попадет, так что лучше тебе сразу все начистоту выкладывать.
И тут он поворачивается да ка-ак припустит бежать.
– Ты куда это собрался, пацан? Да я за тобой целый флот отправить могу. Дезертир. Предательский додик и дезертир.
– Друзья Дороти, – ревет он. И все лицо у него уже – одна большая сопля.
– Да, Друзья блядской Дороти, изменник. Пошли уже, Бёдекер.
А он тут как взвыл:
– Но Друзья Дороти! Друзья же Дороти! – и опять ходу, только теперь – к поручням, и не успел я до него добежать сам, как он перемахнул через перила головой вперед. О воду ударился – как будто пальнули. Аж в Форте-Мейсоне услыхали, спорить готов.
Я вниз гляжу – а он там весь скрученный, как сломанное пугало, плавает мертвый по волнам.
– Я не слыхал истории печальней, – проговорил Майк Салливэн.
– Ага, война есть война. Трудное время.
– Так а вы – в смысле, вы тоже прыгнули за ним следом? – спросил Майк.
– Не, я в Чикаго вернулся. Сердце прихватило в 58-м.
– Тогда почему вы тут?
– Много курил, много свиных сарделек ел – мы ж ни черта в те времена не смыслили.
– Нет, почему вы на мосту?
– Понятия не имею. Наверно, поэтому испанская – деваха и хотела, чтоб я тебе свою историю рассказал. Хочешь, позову ее?
– Возможно, это будет правильно, – ответил Майк. От истории этого духа у него несколько подурнело в голове. Он не мог понять, что это – тошнота или тревога, но ни от того, ни от другого просто так не отмахнешься, если работаешь на мосту.
– Прощевай, маляр, – сказал дух. – И, кстати, дамочке можешь передать, что ничем ты мне не помог. У меня такое чувство, что лишь я тут и разговаривал. Без обид.
– Уебывай уже, ну? – произнес Майк; он хоть и был славным парнем, свои пределы у него имелись, и с этим конкретным духом он был к ним уже близок.
– Дважды меня просить не надо, – ответил тот.
В одно мгновение ока он свернулся в балку, на которой сидел, и рядом с Майком материализовалась Консепсьон – так близко, что могла бы сидеть на одном его страховочном тросе.
– Благодарю вас, – произнесла она. – Мой храбрый рыцарь.
– За что? – спросил Майк. Ему сделалось лучше от одного того, что он ее видел, – вообще-то от самого ее появления все чувства его качнулись от угрюмой тревоги до ликования чуть ли не головокружительного.
– Сдается мне, вы уже способны понять, что нужны нам, – сказала она. – Он – всего лишь один из многих.
– Я вам нужен для чего?
– Стать одним из нас, конечно, – ответила она.
9. Кофе с Лили
Когда она явилась, он уже сидел в кофейне – в одном из уголков для бесед, в кресле с ушами, длинные ноги вытянуты вперед, словно у веселой детской горки.
Она сказала:
– Лишь потому, что восстают силы тьмы и близок конец света, не воображай, что я стану играть с тобой в мартышек Армагеддона торчком, М. Это просто кофе.
Она звала его “М”, потому что Мятником звать отказывалась – имя это в уме у нее звучало совершенно уж бодро и бойко и как-то глупо, а он как-то раз поведал ей, что когда работал охранником в лас-вегасском казино, его там звали “М. С.”, что все считали сокращением от “мудило стоеросовое”. Поэтому сокращенно – “М”.
– Тогда мне двойной эспрессо, – улыбнувшись, ответил он.
Она возложила свой громадный шипованный ридикюль на стул сбоку от него.
– Как насчет двух одинарных?
Он кивнул.
– Это будет идеально, Мгля.
Лили отвернулась, чтобы скрыть собственную улыбку, и направилась к стойке за кофе. Она знала, что Мятник согласился на два одинарных эспрессо, поскольку знал, что ее веселит видеть, как он пьет из крохотных чашечек, поэтому кофе она уже выиграла. Зато он назвал ее Мглёй, что она обожала, поэтому выиграл, наверное, он. Ебать мои носки!
Вернувшись с кофе, она сказала:
– Ты уверен, что хочешь о таком говорить тут?
– Ты же не хотела ко мне.
Да хотела она к нему – хотела, чтоб ее завлекли в безумный секс примирения, когда он оплетет ее бледную и соблазнительную красу, словно громадный паук, она станет беспомощна в его хватке, а он примется жалить ее снова и снова (только не в попу), покуда она не возопит. Но он слишком стар, слишком высок, слишком богат (не будет она рабыней его экономической стабильности – даже ценой переезда обратно в дрянную квартирку в Закатном районе), но самое главное – он слишком уж темен и слишком незапарен.
Она сказала:
– Ну, на людях, я думала, меньше всхлипов. Тебе будет не так стыдно.
– Очень заботливо с твоей стороны, – ответил он. – Видишь ли, в той одной голосовой почте – там я просто скверно отреагировал на одно лекарство от простуды. Поэтому, знаешь, не обращай внимания.
– Это на какое именно сообщение не обращать? – уточнила она, широко распахнув глаза, а с ее темным и обильным глазным гримом это больше всего напоминало звезду немого кино, переигрывающую какую-нибудь безумную личность, – Бригитт Хельм, сбрендившая анархистка/робот в “Метрополе” Фрица Ланга[23]23
Бригитт Эва Гизела Шиттенхельм (1906–1996) – немецкая актриса; имеется в виду ее первая и самая знаменитая двойная роль в немом фантастическом фильме австрийско-немецко-американского режиссера Фридриха Кристиана Антона (“Фрица”) Ланга (1890–1976) “Метрополь” (Metropolis, 1927).
[Закрыть], вот к чему она стремилась.
– Сама знаешь на какое, – ответил он и сделал глоток из крохотной чашечки.
– О, ты имеешь в виду мой новый рингтон? Конечно.
Ладно. – Она кокетливо улыбнулась в свой латте. Вот это частные объявления называли “легким господством и унижением”, и Лили решила, что именно такое она станет иметь в виду как одно из предпочтений своей свиданочной анкеты.
– Чарли Ашер жив, – произнес Мятник.
– Что? – Она вскинула голову так быстро, что немного кофе пролилось на колени. – Стоп, что?
– Одри поместила его душу в одну из тех фиговин из Беличьего Народца. Он живет с нею в буддистском цент-ре с тех пор, как мы похоронили его настоящее тело.
Лили на самом деле присутствовала, когда он умер от яда Морриган… ну, вообще-то, за дверью комнаты. Но на похороны Ашера ходила. Ее сокрушило. Он раздражал, но она считала, что он будет всегда. Вероятно, и с Мятником Свежем она связалась, потому что ее так травмировало смертью Ашера, – по крайней мере, так ей говорила ее подруга Эбби. А теперь Ашер жив? В ее глазах взбухли слезы, и она кулаком загнала их обратно. И произнесла:
– Стоп, что?
– Ашеру нужно новое тело, и я попробую помочь отыскать его. Мне нужно найти человека, что скоро умрет – но от несчастного случая, в котором тело не слишком испортится. Одри знает какое-то шаманство из “Тибетской книги мертвых”, и она его проведет.
– Стоп, – сказала Лили. – Что?
– Ривера, следователь из убойного, который следил за Ашером, когда тот разбирался с сосудами души? Тот, что Морриган подстрелил, когда она Чарли дрочила? Он сам теперь Торговец Смертью.
– Ривера? – Особенны все, кроме нее? Ну еб твою налево, легавый в “Армани”, Ривера? – Стоп, а сколько…
– Я сам отправил ему “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”. Ашер мне сказал, что Ривера его увидел, когда он забирал сосуд души, поэтому уже тогда – следак становился Торговцем. Теперь он открыл книжный на Полк.
– Ривера? – произнесла она.
– У него в магазине откуда ни возьмись возникла баба – банши, она визжала и предупреждала его, что сейчас говно хлынет. “Изящная смерть”, сказала она. А потом вырубила его электрошокером и пропала.
– Банши? – Как устраиваются на такие работы? У нее б обалденно получалось. И еще шокер выдают?
– Ривера не собрал за год ни души. Выяснилось, что Чарли Ашер тоже должен был собирать их и дальше. А он не собирал. Его лавка должна была работать. Нам вообще не следовало открывать там ресторан.
– Ну я б тебе так и сказала, – ответила она. Пицца и джаз – вообще дурацкое сочетание. Очевидно же аж посюда, не пускай она в то время столько слюней по этому громадному мятному Торговцу Смертью.
Мятник продолжал:
– Мы не уверены, что всех тогда погибших Торговцев Смертью заменили. Я теперь постараюсь это выяснить. Там может быть тысяча или больше несобранных сосудов души. Это гораздо, гораздо хуже того, что вызвало последний раз-бля-драй. Нипочем не скажешь, какая срань заявится сейчас.
– Ну, малютка Софи – Большая Смерть, правильно же, Люминатус, – она им жопу надерет, как и раньше, верно?
– Может, и нет. Ашер говорит, ее адские псы пропали.
– Пропали? Стоп. Что?
– И Император бегает кругами, твердит, что ему надо составить список всех забытых покойников, что было б ничем не хуже обычного его безумия, если б не творилась прочая херота.
– Но Морриган никто не видел, точно? – Лили была первой, кто вычислил, кем – чем – были женщины-во́роны, и она своими глазами наблюдала ту сущность, что вела их в атаку, – крылатую тварь с бычьей головой, что чуть было не разгромила всю лавку старья Чарли Ашера в поисках сосудов души. Чарли видел, как Морриган разодрали ту тварь на куски в громадном подземном гроте, который образовался под финансовым районом. Говоря исторически, то был не день, а пиздец.
– Не-а, Софи их устранила – мы надеемся, что уж это-то навсегда.
– Мне еще кофе понадобится. Тебе?
Он покачал головой. Лили чуть не потеряла равновесие, вставая, – от вихря новых и тревожных данных, какие пыталась осмыслить, у нее в голове – сделалось – легковато. Мятник поймал ее за руку и поставил на ноги покрепче.
– Тебе нормально?
Лили кивнула.
– Мне просто нужна минутка, когда ты мне ничего не сообщаешь.
Она доковыляла до стойки и заказала, постояла немного и подождала, хотя бариста ей сказал, что сам принесет. Все пошло псу под хвост так быстро – вот она босс всей ситуации, а секунду спустя уже с ног валится, стараясь осмыслить то, что Чарли жив и пытается сбежать из тела беличьей личности. (И до чего же глубоко жуткие они ебучки – даже для нее, кто глубокую жуть давно ставил своей целью.) М вывалил все это на нее просто потому, что она выигрывала? Не важно. Ей нужно поговорить с Чарли Ашером, как-то впутаться в это величественное и темное фиаско, что вот-вот произойдет. Она забрала кофе и вернулась к Мятному.
– Так? – осведомилась она, садясь.
– Так, – повторил Мятник Свеж, ставя пальцы у груди шалашиком.
– Что я могу сделать? – спросила она.
– Ривера пытается угнаться за своим списком, изымая сосуды души. Он вернулся на службу.
– А когда он не был легавым?
– Уходил на пенсию. Временно. Теперь вернулся. Ему нужно, чтобы кто-то работал в его магазине. Попросил тебя.
– Стоп. Что?
– Рано или поздно, к тому же нам придется придумать, как снова открыть лавку Ашера, если все не взорвется. Но впереди паровоза не побежим.
– Ты мне позвонил, притащил сюда, вывалил на меня всю эту хренотень, от которой мир содрогается, потому что хочешь, чтобы я работала в розничной, блядь, торговле? – Ох, как же это неправильно. Так… так несправедливо. Херня, вот что это такое. Херня!
– Ему нужен кто-то, – сказал Мятник.
– Кто-то – но не я. Некая безымянная, неособенная персона без таланта, не я. Я уже спасла пять с половиной жизней за этой месяц.
– С половиной?
– Прыгнул, но выжил, поэтому технически, знаешь, я не предотвратила прыжок, но ему не удалось, раз он выжил, поэтому ничья, вот и полспасения. Ладно, все равно смысл в том, что мне есть чем важным заняться.
– Я ему так и сказал.
– Нет, не сказал.
– Сказал. Я сказал ему, что ты особенная, – произнес он.
– Стоп, – сказала она и зарылась в ридикюль за телефоном, чтобы выиграть себе немного времени подумать. Что это он сейчас пытается отмочить такое? Она не намерена спускать ему с рук этого вяложопого шарма, какой он тут пытается нагнать. Посмотрела в телефон проверить время, после чего встала. – Слушай, я дам тебе знать. Сейчас мне пора. У меня свидание с парнем, который красит мост Золотые Ворота.
Прозвучало совсем не так внушительно, как она на это надеялась.
– Это делает кто-то один?
– Да, – ответила Лили. Она понятия не имела. Пусть будет один.
– Ну, приятно вам тогда время провести, – сказал Мятник. – Рад был повидаться, Мгля.
– Ага, и я, – ответила она, шебурша барахлом в ридикюле, словно ищет ключи от машины, чего она не делала, поскольку машины у нее не было, но так поступаешь, когда не можешь придумать, чем бы еще себя занять.
– Спасибо за кофе, – сказал он. Проводил ее взглядом и подумал: “Слишком она молодая, слишком низенькая, и в ней чересчур ебанатической жути, – и я по ней скучаю. Но я хотя бы кофе выиграл”.
В дверях кофейни она повернулась и произнесла:
– Ты не выиграл. – И вышла вон.
“Ебанатическая жуть”, – подумал он.
Рассвет, розовый и зябкий. Император Сан-Франциско трюхал вдоль набережной Акватик-Парка, когда мимо на непропорционально длинных ногах болотной птицы пробежала морская свинка в плундрах и атласном дублете елизаветинского денди, на плече она тащила модель буксира. За нею следовали две равно лоскутные маленькие твари, обряженные, похоже, в красную ветошь – такую продают рулонами; у одного существа голова была трехцветной кошки, у другого – броненосца, и оно на ходу твердило нараспев:
– Скорей, скорей, скорей.
– Ну, такое не всякий день узришь, – промолвил Император. Золотистый ретривер Лазарь сочувственно тявкнул, но бостонский терьер Фуфел уже кинулся за ними в погоню, чертовски быстро, испуская стаккато рычанья, звучавшее так, будто он проглотил очень маленький и сердитый мотоцикл и теперь на бегу старался его не срыгнуть.
“Не в моем городе, – думал Фуфел. – Только не у меня в городе”.
Лазарь взглянул на Императора, словно бы говоря: “Нам же за ним бежать нужно, правда?” – и пустился трусцой терпимости, пока Император заправлял под мышку свою прогулочную трость и поддергивал военторговский планшет для карт, который носил на ремешке на плече, – там лежал тяжелый гроссбух со списком покойников. После чего Император зашагал следом.
Артритное колено в последнее время беспокоило его сильней обычного, поскольку они начали спать у воды – в Форте-Мейсоне и рядом, иногда в каком-нибудь уголке или закутке Яхт-клуба имени святого Франциска, а не в обычной подсобке за пиццерией на Северном пляже, чей радушный владелец там все прибрал и даже выдал ключ Императору и его гвардии. Поблизости от моста имена мертвых отчего-то приходили к нему легче, и последние утра он едва успевал размять затекшую за ночь руку, прежде чем имена и цифры начинали затапливать ему ум; приходилось усаживаться, где бы он ни был, и записывать их. Поначалу Император ходил в библиотеку и полицейский участок, даже в Мэрию, чтобы узнать там имена, о каких просили мертвые, но имен он там не обретал, а даты уходили гораздо глубже в прошлое, нежели тот год, который мертвые первоначально просили его записать.
На краю парка в длинную бетонную траншею тянулись рельсы, давно заброшенные, – вагоны канатки бежали по ней, прежде чем скрыться в тоннеле под обширным лугом над Фортом-Мейсоном. Фуфел загнал существ, это мясное ассорти, в траншею, зная, что тоннель в конце ее заперт стальными воротами, и сам он вскоре оторвет задницы от того, чем бы эти твари ни были, – ну или хорошенько проявит крутизну и строго их оттявкает.
Вот впереди уже показались стальные ворота, и тут Фуфел почуял ту мерзкую птичью вонь, с которой уже сталкивался раньше. Песик остановился так резко, что едва не перекувырнулся через голову. Ворота закрывали только нижнюю часть тоннеля, а вот арка над ними – почти четырех футов высотой – оставалась открыта и темна. Под воротами растекалась широкая лужа, похожая на деготь или густое масло.
Император и Лазарь нагнали Фуфела как раз в тот миг, когда одно существо – с головой пятнистой кошки – подпрыгнуло, перемахнуло ворота и скрылось в темноте под сводом. А вот когда перед таким же прыжком пригнулось второе – морская свинка, – из лужи высунулась гладкая женская рука с длинными когтями и пронзила ими грудь маленького денди. Из темной жидкости вызмеилась еще одна рука, схватила игрушечный буксир и погрузилась назад, после чего высунулась третья рука с когтями наголо, и вместе с первой они разодрали морскую свинку в клочья. Кровь и шелка испятнали собой стальные ворота и бетонные стены траншеи.
Третье существо развернулось и помчалось назад – к Императору и его гвардии, которые тоже развернулись и припустили прочь из траншеи.
За своим рваным дыханьем Император услышал:
– О, это же вкуснятина, ну не вкуснятина ли, а? – хриплым женским голосом, который донесло из темного тоннеля.
Они договорились встретиться в независимой кофейне возле Союзной улицы в Марине под названием “Жареный помол”. “Больше никто не пьет, что ли?” – недоумевала Лили. Кофе она любила, но день складывался напряженно, и парочка “лонг-айлендских чаев со льдом” наверняка бы притупила остроту, особенно если угощает парень с моста. Она согласилась на эту встречу лишь потому, что парень с моста позвонил, как раз когда она собиралась на встречу с М, и она подумала, что об этом хорошо будет рассказать Мятному, пусть приревнует. Ох, ну что ж.
– Вы Майк? – спросила Лили, подходя к парню, которого она вычислила как Майка. Он был – как и описывал себя – “как бы нормальным таким с виду”: за тридцать, среднего роста, средней комплекции, темные волосы, зеленоватые глаза, очень смахивал на Чарли Ашера, только мышц побольше. На нем были джинсы и чи-стая рубашка из синего оксфорда, но ясно было, что плечи и руки у него тоже имеются, – у Чарли же руки служили реквизитом для того, чтобы рукава не обвисали. Почему она вообще думает про Ашера?
Майк встал.
– Да, я, – сказал он. – Лили?
– Сядьте, – сказала она. И сама уселась напротив. – Вы же знаете, что это не свидание, верно?
– Конечно. Спасибо, что встретились со мной. По-мните, по телефону в тот первый день вы упомянули, что много чего знаете, вот мне и захотелось покопаться у вас в голове.
– На Фиджи для поедания человеческого мозга есть специальная копалка. Ее называют мозговой вилкой.
– Не в этом смысле.
– Я знаю, – сказала она. И подала знак официантке – девушке примерно ее лет, с короткой светлой копной мини-дредов.
Лили заказала черного сваренного кофе, и Майк последовал ее примеру, но тут официантка произнесла:
– А вы туда чего-нибудь хотите? – обращаясь к Лили.
– Типа?
– Мы только что получили лицензию на алкоголь. Бар еще не поставили, но можем вам сделать кофе по-ирландски.
– Чуток ирландского виски будет здорово, – ответила Лили.
– Вам? – обратилась девушка к Майку.
Тот слегка поморщился и, отвечая, посмотрел на Лили.
– Я стараюсь не прикасаться к депрессантам. Только что разрыв пережил и еще кое-что.
– Я тоже, – сказала Лили. – Его порцию мне вылейте.
Официантка улыбнулась.
– Понимаю. Я тоже со стариком на свиданки хожу. Просто умереть не встать, когда они себя так ведут, будто каждое решение меняет всю их жизнь.
– Я не старик, – произнес Майк.
– И это не свиданка, – произнесла Лили.
– Сейчас вернусь с вашими кофе, – сказала девушка с дредами. – Что-нибудь еще пока?
– “Виагру” и пару наручников, – ответил Майк, не дрогнув лицом.
– Мило, – сказала девушка с дредами и повернулась к Лили: – Если вы его не захотите, я возьму. – И ушла.
– Вы четче, чем смотритесь, – сказала Лили.
– Спасибо. Наверное. Вы моложе, чем по голосу в телефоне.
– Пережитое лежит на мне бременем тяжче, нежели видно по годам. – Она вздохнула – трагическим вздохом, который ей не доводилось активно применять с тех пор, как бесчеловечное общество вынудило ее вести себя по-взрослому, а после того, как она сбросила вес, почти никакая одежда гота-депресняка ей не подходила, поэтому теперь она почти никогда не бывала одета для трагического воздыхания. – Я видела чересчур много такого, что никогда не удастся развидеть, Майк.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?