Текст книги "Мадам"
![](/books_files/covers/thumbs_240/madam-8108.jpg)
Автор книги: Ксавьера Холландер
Жанр: Эротическая литература, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Ксавьера Холландер
Мадам
1. СОШЕСТВИЕ В АД
Камера нью-йоркской тюрьмы Томбс, куда нас загнали, будто стадо скота, была до тошноты отвратительна. Переполнявшие ее чернокожие проститутки «приветствовали» нас, пожалуй, даже слишком бурно:
– Эй ты, вонючка, держу пари, что в твоем шикарном борделе нет ни одной негритянки!
– Да уж, твои сопливые посетители набиты деньгами, да только письки у них детские. Потому-то в твоей «кондитерской» нас, шоколадок, им не видать!
– Посмотри-ка на эту королеву шлюх! Она боится, что негритянки замажут ее шикарные белые простыни. Не правда ли, дорогая?
Оскорбления, поначалу просто грубые, вскоре стали совсем уж невыносимыми и принимали все более угрожающий характер.
– Скажи-ка, ты это чертово красно-бело-голубое платье купила у Сейка? Да не наклоняйся ты так, а то я с тебя его сдеру и сожру твои сиськи!
Еще минут пять – и могла пролиться кровь. Ну, а что мы всемером могли бы сделать против двадцати? К тому же их объединяла зависть, которую тротуарные проститутки всегда испытывают к шикарным девушкам, работающим по вызову. В иерархии проституток мы были аристократами, а они плебеями, только вот тюрьма-то, прости Господи, сравняла всех.
Мои девчата и я сгрудились у решетки, пытаясь хоть чуть-чуть отдалиться от черных. Даже если бы мы и захотели сесть с ними рядом, вряд ли это нам удалось бы: те, кто все же смог найти себе местечко на неудобных скамьях камеры, держатся за него изо всех сил. Ну, а если кто-нибудь вставал попить воды или по нужде, его место сразу же занимали несколько девушек, смертельно уставших от всенощного хождения взад-вперед по тротуару, остальные просто улеглись на бетонном полу, положив голову на колени подружке. Им даже удавалось заснуть, хотя шум из соседних камер доносился ужасающий: сидевшие там наркоманы кричали, кашляли, блевали, звали на помощь. А запах!
Нескольких девиц по приказу огромной, совершенно отталкивающего вида надзирательницы повели в зал суда, ряды узниц оживились: в камере появились новенькие.
– Поторапливайтесь, судья хочет вас видеть.
Всякий раз, когда «черный ворон» привозил новых девиц, те немедленно включались в общий хор оскорблений по нашему адресу.
– Эй ты, сводня дерьмовая, ты хоть скажи, почему в твоем борделе одни белые? – орала проститутка в ярко-оранжевом парике, казавшаяся особенно злобной.
Я была в отчаянии и все же решила, что разумнее было бы как-то приглушить разгоравшиеся страсти.
– Послушайте, – сказала я, – мне бы хотелось, чтобы вы знали: у меня работают и черные. Их тоже хватает, а одна из них сейчас здесь, с нами.
Я показала на Аврору, высокую, стройную, светлокожую девушку, сидевшую в стороне от нашей маленькой группы. Она стала проституткой еще подростком, и ее уже много раз арестовывали. Опыт помог ей выбрать верную в таких ситуациях линию поведения: сразу же занять свободное место и вести себя как можно тише. Аврора носила светлый парик и черные очки. Воротник она подняла до подбородка и, забившись в угол, старалась как бы слиться со стеной, и теперь неловко поеживалась под цепкими взглядами двадцати пар карих глаз.
Черные проститутки перестали теребить свои парики и лакировать ногти. Хотя сумочки у посаженных в камеру отбирали, бутылочки с лаком все равно появлялись у них как по волшебству.
– Черт возьми, – наконец сказала жалкая девица с кожей цвета черного дерева, – но ведь эта грязная метиска не черная, она же наполовину белая!
– Да эта стерва и сама не знает, кто она такая, – проронила другая проститутка с лицом каракатицы и голосом базарной торговки.
Они поднялись и вдвоем пошли к Авроре, то ли чтобы рассмотреть ее поближе, то ли чтобы завязать драку. Напряжение постепенно достигло предела.
В этот момент со скрипом открылась дверь камеры, и вошла наша мужеподобная охранница. Она вела за собой толстую белую девицу, ковылявшую на костылях. Ее руки и ноги были покрыты язвами и она, казалось, вся была накачана наркотиками. Наша церберша попыталась любезно помочь новенькой сесть на одно из свободных мест, но проститутка-инвалид вдруг заорала:
– Убери свои грязные лапы, жирная обезьяна!
Откинувшись назад, она вдруг резко ударила черную охранницу костылем по голове.
В этой уже сверхнапряженной атмосфере расовый инцидент, спровоцированный калекой, сыграл роль детонатора. Все дико заорали, замелькали руки, ноги, костыли, и я со своими девушками бросилась за стену сортира, чтобы спокойно дождаться, чем все это кончится.
Трое широкоплечих охранниц быстро вбежали в камеру и ловко успокоили эту толстую белую истеричку. Слава Богу, нам не пришлось оставаться в камере, чтобы узнать, что случилось дальше.
– Эй вы, там, за стенкой, выходите! Судья хочет с вами поговорить.
Нас всех повели в зал суда. Большая комната была буквально набита журналистами, фотографами и просто любопытными. Мои последние клиенты тоже были тут. Симпатичный тип со Среднего Запада, которого я звала Кальвином, возможно, потеряет и жену, и работу, ведь его имя, набранное крупным шрифтом, наверняка появится во всех газетах Нью-Йорка. Там был и мой прекрасный любовник грек Такис, а рядом с ним супружеская пара, единственное отклонение которых от нравов Америки заключалось в том, что они подписали весьма оригинальный брачный контракт: супруги практиковали свободную любовь и часто менялись партнерами. Я с Такисом тоже у себя это проделывала. Как раз за несколько минут до прихода полиции мы занимались любовью вчетвером – разумеется, для удовольствия, а не из-за денег.
Судья сурово, как и положено при его должности, выслушал обвинительное заключение. Я заплатила за моих девушек залог. Деньги у меня были в пухлом конверте, который мне удалось спрятать в трусы до того, как нас повели в полицейский участок. Однако в зале суда не было одного человека, которого я очень хотела бы видеть. Это был мой близкий друг Ларри. У него хранился ключ от сейфа, где у меня находилась большая часть наличных денег, а я так и не смогла дозвониться до него. Ну, а теперь у меня ничего не оставалось, чтобы заплатить астрономическую сумму в 3500 долларов, которую они потребовали, чтобы освободить под залог, как они сказали, «самую известную мадам Нью-Йорка». Мне пришлось отправиться в Рикерс-Айленд.
Рикерс-Айленд – это новая женская тюрьма. Она чище и более современная, чем Томбс, но и в ней содержится не меньше отбросов общества. Меня грубо впихнули в комнату, где были наркоманки, мелкие торговки наркотиками, шлюхи, которым платят по 5 долларов за то, чтобы разок перепихнуться, – словом, все, кто проиграл в жизни, – жертвы преступлений, совершенных другими.
Тощая, как вобла, белая проститутка, попавшая в руки «специалиста», то есть клиента, который ловит кайф, мучая девиц, залечивала свои раны. За последние две недели еще две проститутки стали жертвами этого же садиста на 8-й авеню, а эта бедняжка была с ног до головы в синяках и ссадинах. К тому же у нее была сломана рука, разбита верхняя губа, а лицо отекло от побоев так, что она едва открывала глаза.
Шестнадцатилетняя пуэрториканка плакала: ей пришлось оставить одного дома трехнедельного ребенка.
– Мой муж хочет убить меня, – стонала она на дурном английском.
Я попыталась помочь девицам, которые говорили только по-испански, заполнить карточки, но они шарахнулись от меня, как от прокаженной. Другие узницы вели себя так же. Моя слишком уж шикарная одежда и мои манеры поневоле вызывали у них зависть и настороженность. Кроме одной очаровательной брюнетки с круглой веснушчатой мордашкой, никто из них так и не заговорил со мной.
– Меня брали восемь раз за последние две недели, и судья отправил меня сюда отдыхать на месяц, – объяснила она.
Она здорово волновалась, так как ее сутенер не знал, куда она запропастилась, и просила меня позвонить ему, как только я освобожусь.
А когда я освобожусь отсюда? Сколько мне еще ждать? Сейчас пятница, 4 часа пополудни. Прошло 16 часов с тех пор, как трое липовых клиентов ворвались в мое заведение.
Сейчас уже день. Почему же Ларри не пришел с деньгами под залог? А чем занят мой адвокат? Чего я торчу в этой дыре? Я люблю мою профессию, у меня прекрасная выучка, и я оказываю необходимые услуги. Я еще раз прокручивала в голове сцену ареста, чтобы понять, где же ошиблась.
Аврора чувствовала легавых за сто шагов. Она не доверяла этим трем «клиентам», которые все время звонили и нахально напрашивались ко мне, хотя я и пыталась их отговорить. Перед их приходом в тот вечер в доме собрались лишь несколько друзей. Около полуночи они позвонили в третий раз, и я разрешила им прийти.
Как только они вошли, Аврора сразу стала похожа на газель, к которой приближается шакал, да и мой инстинкт диктовал предельную осторожность. Загорелый, небольшого роста мужчина с усами очень нервничал и весь дрожал, второй тип походил скорее на уголовника, но в наши дни полицейские и гангстеры похожи, как родные братья, и я не могла быть ни в чем до конца уверена. Только третий, самый высокий из «клиентов», скорее всего походил на полицейского.
– Будьте любезны, – вежливо обратилась я к ним, – покажите мне, пожалуйста, хоть какой-нибудь документ. У нас так принято, сами понимаете.
Усатый задрожал еще сильнее. Он и уголовник взглянули на высокого, который достал из кармана кошелек. Только четыре отделения кошелька из двенадцати были заняты, а кредитной карточки вообще не было. Мы-то знали, что такую роскошь полицейские позволить себе не могли, и поэтому я сразу почуяла легавых. Я взглянула на Аврору и увидела, что она внимательно смотрит на ноги самого высокого из троицы.
Я тоже посмотрела на его ноги. Ботинки на каучуковой подошве – визитная карточка полицейского! Теперь уже ошибиться было невозможно, да и сам полицейский опустил глаза на свою обувь и понял, что мы обо всем догадались. Блефовать дальше не было смысла.
– Полиция! Всем оставаться на местах, – сказал он, доставая свой значок. – Вы находитесь в месте, где занимаются проституцией, следовательно, вы все арестованы.
Словно в хорошо отрепетированной мизансцене, в этот момент открылась дверь и вошел толстый полицейский в форме. Я его сразу узнала, у него была кличка «Человек со шрамом».
– Добрый вечер, мисс Холландер, – сказал он, криво взглянув на меня. – Я ведь вам говорил, что мы с вами еще встретимся.
Восемь полицейских в форме ввалились за ним и перевернули весь дом вверх дном. Вся эта сцена скорее походила на один из старых фильмов Бастера Китона, чем на полицейский обыск.
Они переворачивали столы, вываливали все из ящиков и сваливали на столик на колесиках все, что не было прибито или привинчено, даже мои детские любовные письма, семейные альбомы, мои поваренные книги.
– Отдайте их мне, – попросила я у полицейского, который охранял все это. – Вы ведь у себя в полицейском участке не будете готовить супов по-голландски.
Но тот лишь покачал головой в ответ.
Они забрали все спиртное, что я получила в обмен от одного из клиентов, который платил мне так: ящик за каждую девушку, услугами которой пользовался. Даже сигареты, которые я купила без пошлин во время моей последней поездки в Голландию, тоже отобрали. Однако это меня не очень-то беспокоило. Больше всего меня тревожила моя черная книжка со списком клиентов и бухгалтерская книга, которые лежали на этажерке, на самом виду. Последний раз, когда полиция у меня их отобрала, мне пришлось дать взятку, чтобы вернуть свою «документацию». Ну, на сей раз я решила забрать книги раньше них. Полицейский, который наблюдал за вещами, показался мне мужиком горячим, к тому же известно, что в каждом мужчине дремлет свинья. Я вытащила из одного из ящиков коллекцию порнографических фотографий.
– Эй, вы, хоть на это-то взгляните, – сказала я, протянув ему всю пачку.
Через две минуты этот толстый боров дошел до такого возбуждения, что позвал всех своих приятелей. Они не заставили себя просить дважды и сгрудились вокруг фотографий. Вскоре со всех сторон посыпались скотские комментарии, но мне-то на них было наплевать – я все-таки смогла подойти к этажерке и забрать обе мои книги.
Я еще успела спрятать список клиентуры в стенной шкаф в передней, а из бухгалтерской книги быстро вырвала все страницы, которые могли меня скомпрометировать. Саму же книгу положила на столик. Никому до меня в этот момент дела не было, и я успела сходить в свою комнату и засунуть эти страницы под обивку стены, где на всякий случай был оторван угол. Туда же я запихнула и тысячу долларов, ведь когда эти шакалы находят деньги, они всегда оставляют их себе.
Как раз в этот момент в комнату вошел толстый полицейский, который держал в руках книжечки с листками курительной бумаги.
– Где у вас травка хранится? Мы знаем, что она у вас есть!
– Да нет у меня ничего, – ответила я. – Никогда не употребляю наркотиков.
Он пошел в соседнюю комнату, а я, не теряя времени, схватила мешочек с марихуаной, стоявший в шкафу, и бросила его в туалет.
Никто за туалетом не наблюдал, и я ходила туда каждые пять минут, как будто у меня был цистит. Это позволило мне избавиться от многих компрометирующих вещей.
Тут я заметила, что один из полицейских, всем своим видом изображавший усердие, с фонарем в руке направился к шкафу в передней. Но ведь там он мог наткнуться на мою книжку со списком клиентов!
– Извините, – деликатно оттолкнула я его. – В этом шкафу зеркало, а мне нужно причесаться.
Он вернулся в комнату, где были все его коллеги, все еще безуспешно искавшие наркотики.
А входная дверь тем временем осталась без присмотра – и две девушки вместе с моей прислугой быстренько под шумок унесли ноги.
– Вперед! Всех в участок! – объявил толстый инспектор, выходя из комнаты.
Пересчитав нас, он заметил, что троих не хватает.
– Куда делись эти стервы? – спросил он, грозя мне кулаком. – Я им ребра переломаю, когда найду.
– Я не знаю, – равнодушно ответила я.
Девушки просто вышли и сели в лифт, который и доставил их на волю.
Полицейские арестовали всех, включая и бедного Кальвина, и отвели в 17-е отделение полиции. В квартире осталась одна я с теми тремя шпионами в штатском. Телефон звонил не переставая, и шпики отвечали клиентам, интересовавшимся, можно ли им прийти, такими скотскими остротами, что было ясно: никто из старых клиентов уже никогда больше не позвонит.
В квартире был ужасный беспорядок, но они так и не нашли сумку, где были мои «рыцарские доспехи». И это к счастью, ведь мне пришлось бы потом вновь все это восстанавливать. Я очень тщательно подбирала каждую мелочь: цепи, наручники, плетки-девятихвостки – словом, все то, что так возбуждает мазохистов. А моим «рабам» это никак не вредило, они всегда были здоровы и в хорошей форме.
Эти шутники из 17-го комиссариата смеха ради перерезали провода четырех телефонов в моей комнате и еще четырех в салоне и в довершение всего увели меня в участок. Правда, чуть раньше мне удалось взять припрятанные деньги. Было около трех часов утра, когда я увиделась со своими, у них как раз брали отпечатки пальцев, а снаружи уже ждала толпа журналистов. У прессы, которая так любит сенсации, будет, о чем писать. Задержано шесть девиц и шесть мужчин – вот ведь удача!
Полицейские напоили нас кофе с рогаликами, разрешили улечься на столы и даже погасили слепящий верхний свет. Кальвин пристроился рядом с Авророй, с которой он провел вечер. Как всегда, он вел себя великолепно и никого не задевал. Это не помешало скотине-лейтенанту сообщить его имя журналистам. Кальвин был президентом солидной компании со Среднего Запада. Я могла только представить себе, что он мог думать о Нью-Йорке сейчас. Разрушена карьера и семья – и все это из-за получаса удовольствия…
Мы с Такисом лежали рядом на другом столе. Я положила ему голову на плечо и вдруг почувствовала, что возбуждена, как мартовская кошка. Что это со мной?
У Такиса как раз была великолепная эрекция, и я, поняв, что никто на нас не обращает внимания, стала ласкать его. К чему это? Да и что это все могло дать? А впрочем… Не арестуют же нас, уже арестованных, снова!
Через несколько часов мы проснулись совершенно разбитые и усталые. В комиссариате работал телевизор, было как раз время первого информационного выпуска. Нам опять принесли кофе с рогаликами, и мы стали смотреть выпуск. На экране показывали девушек, выходящих из моего дома, а комментатор называл все имена до единого.
«Сегодня ночью полиция ворвалась в заведение мадам Ксавьеры. Она считается королевой девиц по вызову, говорят, что она дирижирует девицами и клиентами по всей Европе». Уф! Хотя бы обо мне говорили довольно благопристойно.
В восемь утра, после информационного выпуска, полицейские объявили, что нас повезут в тюрьму Томбс и что журналисты ждут у выхода из комиссариата. Мы решили загримироваться, как у кого получится. Флавиа нарисовала себе тушью для ресниц усы, волосы закрепила резинкой и надела мужскую шляпу, которую утащила у одного из полицейских.
Я надела черные очки, подняла волосы и спрятала их под мужскую шляпу. Лучше всех переодели Кальвина. Я дала ему легкое платье, которое мне удалось впихнуть в свою сумку. Он накрутил его на голову, как тюрбан, и даже сделал себе вуаль, закрывшую его лицо до носа, наподобие арабской.
Мы вышли из участка, закрывшись газетами, и сели в фургон, который должен был доставить нас в тюрьму.
Нас грубо толкали вдоль грязного, узкого тюремного коридора. Мы прошли мимо камеры, где находились травести, которые, чтобы выглядеть мужественнее, уродовали себя безобразными шрамами. Надо, впрочем, заметить, что это получалось довольно сносно. Мир любит обман – так и обманывай его вовсю!..
После «приятного пребывания» в тюрьме Томбс я была уже в Рикерс-Айленд. А ведь два года назад о тюрьме у меня было такое же смутное представление, как об обратной стороне Луны. Ну, а теперь, если я еще раз здесь побываю, то буду наизусть знать все надписи на этих осклизлых стенах.
Два года назад мой дом был пристанью удовольствий, где каждому было хорошо. Теперь же это тяжкая ноша, которую нужно нести, словно черепахе свой панцирь, от одного налета полиции до другого. Правда, за эти два года, пока я поднималась по ступенькам иерархии нью-йоркской проституции и превратилась в самую значительную «даму» города, радостей у меня тоже было немало. Так почему же полиция все время преследует меня? Зачем нужны эти огромные залоги, тяжелейшие штрафы, все более значительные гонорары адвокату, взятки? Кому мы мешаем? Когда я думаю об этом, я говорю себе, что какая-нибудь секретарша вполне могла бы заработать столько же, сколько и я за последний год.
Наконец явился Ларри с деньгами для залога. Я потом узнала, что моему адвокату пришлось разыскивать его три часа. Ну, а теперь у меня денег еще меньше, чем у секретарши. Правда, я снова на свободе и еду в город с Ларри. Мне остается начать все сначала.
Ларри паркует машину у здания, где я живу. Что ж, я сниму другое помещение, я сообщу моим клиентам, где они смогут меня найти, снова соберу своих девушек. Я вновь буду доставлять удовольствие мужчинам и женщинам. Я без этого просто не могу и, если уж сказать вам всю правду, – я очень люблю свою работу.
2. СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО
Только не думайте, что я бедняжка, у которой было трудное детство и которая поэтому-то так и кончила. На самом деле все наоборот. У меня прекрасное происхождение и выросла я в атмосфере взаимной семейной любви.
Родилась я в Индонезии, а затем получила полное европейское образование. Мои родители и я, мы втроем говорили на двенадцати языках, а я лично – на семи, причем совершенно свободно.
Моя мама, очень импозантная блондинка франко-германского происхождения, была решительна и серьезна, что не мешало ей быть очень милой и преданной семье. Она была второй женой моего отца. Его первая жена была русской балериной, из белых эмигрантов. Сразу же после развода она уехала, забрав с собой единственную дочь. Несмотря на разницу характеров и личностей, брак моих родителей оказался весьма удачным. Правда, иногда мой отец, случалось, засматривался на какую-нибудь красивую девицу, но, без всякого сомнения, глубоко любил маму.
Я всегда обожала отца. Он был человеком, каких сейчас уже нет: настоящим интеллектуалом, жизнелюбом, прекрасным рассказчиком, влюбленным в искусство, и, наконец, личностью очень щедрой. Его карьера врача сложилась удачно: у него была большая больница на одном из островов голландской части Индонезии. Позже я узнала, что у нас было еще два дома, похожих на дворцы. В обоих домах работало много прислуги.
Когда японцы захватили острова, мы все потеряли, а моих родителей и их новорожденного ребенка, то есть меня, отправили в концлагерь.
Все три года оккупации мой отец много страдал. Его «преступление» заключалось не столько в том, что он являлся голландцем, сколько в том, что он был еще и евреем. Немногие знают, что в юго-восточной Азии японцы были такими же антисемитами, как немцы в Европе.
В лагере, где нас держали, над входом по-японски было написано: «Евреи».
Мучили и мою мать. Вся ее вина была в том, что она вышла замуж за еврея. Однажды в страшную жару ее заперли на пять дней в барак, наполненный трупами. Это за то, что она, доведенная до истерики, потребовала добавить к рациону немного риса и воды для меня, а я в это время болела дизентерией.
Моего отца часто подвешивали за руки на дерево, чтобы ноги не доставали до земли, и оставляли так на тропическом солнце. Если его не убили, то только потому, что им нужны были его знания. Его разлучили с семьей и отправили в другой лагерь, где назначили врачом. Он один должен был лечить больше тысячи женщин и детей. Это тоже была своего рода пытка, особенно для человека, который не мог выносить страдания других людей.
Потом он рассказывал нам, что едва не сошел с ума от постоянного беспокойства за свою жену и дочь. По злой иронии судьбы он снова увидел меня лишь через два года после разлуки.
В это время нас с мамой уже освободили, и мы жили рядом с Сурабайей вместе с несколькими друзьями из русских белоэмигрантов. Однажды я упала с дерева и сильно порезала себе ногу. Мамы не было дома, и испуганная служанка поспешила доставить меня к доктору, который работал в концлагере.
Он быстро прооперировал мою ногу, – до сих пор на этом месте заметен шрам, – и меня отвели домой. Только тогда ему кто-то сказал, что он только что лечил собственную дочь.
– Этот белокурый ангелочек с зелеными глазами – моя дочь? Даже не верится. Когда я ее видел в последний раз, у нее были темные волосы и голубые глаза!
Лишь к концу войны наша семья собралась вместе. Правда, правительство конфисковало у нас все, чем мы владели, и нам пришлось вернуться в Амстердам и начать все сначала. Отцу перевалило уже за сорок, но он был человеком отважным, сильным духом и очень любил работу. Правительство Голландии оказало нам помощь, и отец быстро обзавелся великолепной клиентурой.
Вскоре его популярность возросла настолько, что к нему стали ездить лечиться со всех концов Европы. Правда, его финансовое положение так и не достигло довоенного уровня. Впрочем, по-моему, последнее обстоятельство его не так уж волновало, просто он не был рожден для бизнеса. Всю свою жизнь отец посвятил медицине, больные интересовали его куда больше денег и даже семьи. Иногда он откладывал отпуск, если кто-то из его больных особенно нуждался в наблюдении. К великому огорчению моей матери, в любое время суток отец мог быть вызван к своим пациентам. Бывало, по совести говоря, эти больные оказывались красивыми молодыми девицами, страдавшими, как правило, не столько от мнимых хворей, сколько от серьезного увлечения моим отцом.
Одну из таких «больных» мы с мамой прозвали «девица-горчица». Ей было двадцать четыре года, работала она на горчичной фабрике.
Сначала отец лечил ее от астмы, но мама вскоре поняла, что она страдает скорее от сексуальной гиперактивности. Увлечение моего отца «девицей-горчицей» стало для мамы совершенно ясным, когда она узнала, что среди отцовских расходов значится и покупка норковой шубки. Непростительная оплошность! С этого момента, лишь только «девица-горчица» приходила к отцу, а это было всегда вечером, после работы, мама обязательно находила повод, чтобы неожиданно войти в кабинет отца, примыкавший к нашему дому.
Однажды вечером мы с мамой убирали со стола на кухне, а в это время отец принимал «девицу-горчицу». Вдруг мама спокойно сказала:
– Пойду отнесу папе чашечку кофе.
Она налила кофе в большую фарфоровую чашку, которую так любил отец, и направилась в его кабинет. Вдруг раздался такой шум и грохот, что мне показалось, будто река Зюйдер прорвала плотины: крик, вой, хлопанье дверей, звон разбиваемой посуды. Оказывается, мама вошла в кабинет отца без стука и увидела, как «девица-горчица», в чем мать родила, распахнув накинутую на плечи норковую шубку, страстно и увлеченно берет у отца минет.
Мама схватила ее за волосы и вышвырнула из дома на снег в одной норковой шубке на голое тело, запретив впредь появляться у нас.
Отец пытался спрятаться в доме, а мама хватала все, что попадалось под руку (попался ей и наш самый красивый сервиз), и швыряла в мужа. Я забралась на лестницу и уже хотела вмешаться, чтобы предотвратить кровопролитие, но мама в конце концов просто выставила отца из дома и пригрозила ему разводом.
Я уже говорила, что мой отец был человеком очень храбрым. Он перенес все страдания войны без единой слезинки, но в эту ночь плакал, не стесняясь. Отец очень любил маму и хорошо понимал, сколько горя он ей принес из-за этого ничего не значившего для него приключения.
Мне тогда было не более одиннадцати лет, но я уже понимала, что этот скандал не стоило воспринимать всерьез. Я знала, что для разных людей любовь и секс не всегда имеют одинаковый смысл. Для отца «девица-горчица» была лишь сексуальным объектом, способным удовлетворить вспыхнувшее желание. Маму же он крепко и искренне любил.
Я уже прекрасно разбиралась в том, что происходило между взрослыми, и знала, что их ссоры происходят чаще всего на почве секса и все размолвки сразу же забудутся, как только родители позанимаются любовью. Я раньше не говорила, но у нас в семье к сексу всегда относились как к делу прекрасному и естественному. Я часто заставала моих родителей дома в нижнем белье или вообще обнаженных, и они не испытывали при этом никакого стыда. Много раз я видела и член отца в состоянии эрекции во время их с мамой интимных ласк.
Они запирались в своей комнате в любое время, стоило им только испытать взаимное возбуждение. Я была любопытным ребенком, и хотя мне казалось, что я знаю, чем они занимаются, мне всегда очень хотелось понаблюдать за ними.
Ночью, когда было слышно, как скрипит их кровать, я стучала к ним в дверь под предлогом, что хочу набрать стакан воды в их ванной комнате, хотя ванная была и рядом с моей спальней. А еще я просила родителей, чтобы мне позволили спать с ними. Чаще всего они соглашались, хотя отец в таких случаях всегда ворчал.
Чем взрослее я становилась, тем больше привязывалась к отцу. Мне хотелось быть такой же умной и всеми уважаемой, как он. С точки зрения фрейдистов, пожалуй, можно сказать, что я была влюблена в отца. Даже теперь могу признаться, что если бы я встретила такого же, как он, человека, я бы непременно в него влюбилась и даже попыталась бы выйти за него замуж.
Я была единственным ребенком, и отец меня очень баловал, причем не столько материально, сколько своим глубоким расположением ко мне. Даже мать не оказывала на меня такого влияния, как отец. Именно он направлял мое умственное развитие, подобно профессору Хиггинсу из «Моей прекрасной леди», и особенно следил за тем, чтобы мои способности к языкам все время совершенствовались. Он помогал мне учить греческий, латинский, французский, немецкий в колледже, даже заставлял всю семью говорить на одном из языков во время воскресного отдыха на море или на нашей даче зимой. Скажем, в субботу мы говорили только по-французски или по-немецки, а в воскресенье – по-английски. Каждый год мы целый месяц проводили в какой-нибудь стране, чтобы я шлифовала свое знание языка, работала над произношением или изучала что-нибудь новое, как было, к примеру, с испанским и итальянским. Именно благодаря отцу я получила довольно необычное образование.
С другой стороны, до двадцати одного года я всегда отдыхала с родителями, в отличие от моих друзей, которые путешествовали компаниями или в одиночку. Мать относилась ко мне, как к ребенку, и не хотела подвергать никаким опасностям мою нравственность.
– Оставайся девственницей до замужества, Ксавьера, – говорила мне она. – Выходя замуж, я была девушкой, это общепринято. Твой будущий муж никогда не сможет попрекнуть свою жену ее прошлым или относиться к ней как к проститутке. Ты сможешь идти по жизни с гордо поднятой головой, никому не дашь пищи для сплетен.
Эти рассуждения кажутся довольно устаревшими и не совсем уместными, особенно если припомнить все нудистские сцены в нашей семье, свидетельницей которых я была с раннего детства.
Говорят, Диоген с зажженной лампой в руке напрасно искал честного человека. И в наши дни, пожалуй, днем с огнем не сыщешь девственницу старше шестнадцати лет.
Однако моя мать, когда мне исполнилось шестнадцать, могла быть совершенно спокойной, так как моя любовь уж никак не могла сделать меня женщиной. Потому что ее звали Хельга.
Она была моей лучшей подругой в колледже. И, сама не знаю почему, уже целый год я страстно ее любила. Я кое-что знала о лесбиянках, однако никак не относила себя к этим созданиям с короткими волосами, полумужчинам, полуженщинам, носившим брюки. Мои старшие товарищи по классу на улице с усмешкой показывали на них пальцами.
Хельга так никогда и не разделила со мной мои чувства. Она вообще не подозревала, что существуют на свете какие-то лесбиянки. Бедняжка Хельга, видимо, не раз была озадачена, когда я, как бы случайно, частенько натыкалась на ее прекрасную грудь.
Она была на год старше меня. Мы с ней, будто родные сестры, делились нашими маленькими секретами. Но насколько я была рано развита в сексуальном плане, настолько она была наивной и невинной.
В пятнадцать лет я уже целовалась с моим мальчиком, подробно изучила его тело, даже брала у него минет. Хельга этого не знала, но понимала, что я в области секса знаю побольше нее.
Однажды моя милая Хельга даже попросила у меня совета по этому поводу.
– Ксавьера, я должна тебе сказать что-то очень интимное, – робко начала она, когда мы после завтрака прогуливались во дворе колледжа. – Мне нужна твоя помощь. Петер Корвер сегодня пригласил меня к себе на вечеринку. Я думаю, он захочет меня поцеловать…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?