Текст книги "Змея. Часть 2"

Глава 2

– А дальше… – она лукаво посмотрела ему в глаза. – Дальше мы стали проводить спиритические вечера прямо в его доме. К нам приезжали гости из Кракова и Варшавы. Там, на родине Казимира, у нас всегда были желающие для проведения наших сеансов. Опять образовалась очередь. Помимо прочего, Казимир довольно часто уезжал из поместья по своим делам…

– Политика?

– Да, я тебе уже говорила. И не стану к этому возвращаться.

– Мне кажется, что полиция уже обыскалась твоего благоверного…

– Не говори так, – вдруг с раздражением произнесла она. – Я знаю, что в тебе говорит лишь ревность. Я верю, что, даже учитывая все наши обстоятельства, ты не готов пойти на подлость, ради поражения своего соперника.

– Ты права, Варвара. Я на такие вещи не способен. Прости меня, милая. Иногда я увлекаюсь, и с моего языка слетает то, что не должно произноситься вслух любым порядочным человеком. Ты можешь быть уверена в том, что я никогда не нанесу твоему супругу удара в спину. Я могу сколь угодно быть влюбленным и несчастным от этого, сильного чувства, но даже ради него я не способен пойти на явную подлость.

– Хорошо, Миша, – она наклонилась к нему и легко поцеловала. – Я верю тебе.

– Ты можешь даже не сомневаться. Мои родители воспитали меня порядочным человеком… Я, разумеется, не стану ныне злоупотреблять этим понятием в отношении любовных чувств, ибо ты можешь весьма резонно попенять мне на то, что ежели я порядочен, то отчего же изменяю своей жене. Я знаю, что слишком виноват перед нею. И намерен в скором времени прервать этот вечный круговорот лжи. Ибо, она недостойна такого подлого обмана.

– Миша, перестань. Я ведь имела в виду иное.

– Я знаю, что иное. Но, говоря о самом себе, как о порядочном человеке, мне хотелось бы и в прочих жизненных обстоятельствах не иметь никаких лазеек для совершения аморальных поступков.

– Ну, ты разошелся не на шутку. Давай на время запретим себе говорить о наших адюльтерах. Это – вопросы другой нравственности. Я же апеллировала немного к иным понятиям.

– Я знаю и всё же…

– Миша, да, замолчи же ты! Не то мы и вправду поссоримся. Слушай далее. Наши с Казимиром сеансы теперь проходили в овальном зале его поместья, расположенного на втором этаже. И вот однажды, как я помню, мы вызывали дух одной почившей княгини. Её дух вызывали родственники, дабы посоветоваться о разделе фамильного наследства. В зале присутствовали ещё какие-то гости – несколько дам и господ. Все они были люди пожилые, из местной польской знати. Часы пробили полночь. Казимиру удалось призвать дух старой княгини. Как сейчас помню, её звали Каролиной. Я даже видела её портрет, написанный тамошним художником. Казимир начал привычное общение с этой самой Каролиной. Он задавал призраку вопросы и получал ответы. Я помогала ему в установлении этой зыбкой связи. Как вдруг я ощутила знакомый запах. Тот самый аромат мертвой туберозы. Вернее, легкие намёки на него. Уже тогда я подумала о том, что этот аромат мог мне просто померещиться, ибо важные пожилые дамы, присутствующие на оном мероприятии, были надушены сверх меры какими-то приторными, застарелыми духами, смешанным с запахом нафталина.

Если бы не одно обстоятельство. Ты знаешь, что все наши сеансы происходят почти в полной темноте, и лишь пламя свечей освещает стол и середину тех комнат, где происходит само таинство. И дальние углы чаще всего остаются тёмными. Я не скрою, иногда там и вправду роятся привидения. Те призраки, которые не были вызваны из Тонкого мира, но оказались на сеансе случайно и по разным причинам. Наиболее частая причина – это обыкновенное любопытство. Духи ведь тоже бывают весьма пытливы. И многие из них тихо присутствуют на наших сеансах, а после так же тихо уходят в свои миры.

– Вот даже как?

– А ты сам разве не чувствовал это, когда весной следовал за нами от дома к дому? Не чувствовал особые сквозняки, порой и ветер, и запахи сырой земли?

– Может и чувствовал, – Гладышев пожал в недоумении плечами. – Меня, знаешь ли, более всего интересовала та самая ваша Эктоплазма.

– Далась она тебе! – Барбара фыркнула.

– А как же. Как вспомню ее выход изо рта твоего благоверного, так вздрогну…

– Опять ты за своё.

– Обещай же, что когда-нибудь ты мне всё расскажешь об этой гадости.

– Мне нечего тебе рассказывать, кроме того, что ты видел. Это та самая субстанция, из которой медиум может формировать тело бесплотного духа.

– Варя, при всём уважении ко всей этой чертовщине и святым обрядам ваших храмовников, я никогда не поверю, что вся эта скверна, которую изрыгал твой поляк, не имеет материальной природы.

– Она существует в природе духов, но не людей.

– Ладно, оставим до поры сей спор. Я чувствую, что мне ещё придется докопаться до истины. Знаешь, что я когда-нибудь сделаю?

– Что же?

– Я надену на себя перчатки и не побрезгаю ухватить твоего муженька за эту белую, склизкую дрянь. И тогда я докажу вам, что сие есть подлый обман!

– Ты невыносим!

– А я не желаю, чтобы меня бесконечно дурачили.

Они какое-то время оба молчали, изредка бросая надменные взгляды в сторону друг друга. Первым не выдержал он:

– Ну, что было дальше?

– А дальше я увидела среди колыхания теней образ незабвенного Сотникова. Он смотрел на меня, опустив бледное лицо, и скрестив на груди руки. Даже издалека я разглядела его гадкую самодовольную улыбку. Я поднялась из кресла и хотела, отбросив все страхи, пойти ему навстречу, но он исчез. Он растаял на месте, скользнув в сторону бархатной портьеры. Я дождалась окончания сеанса и обо всем рассказала Казимиру.

– Выходит, что обряд не подействовал на него? – обескураженный Казимир был расстроен не меньше меня. – Кто же в состоянии изгнать это чудовище?

– Может, нам просто надо забросить все наши сеансы? Эти вечные игры с Тонким миром…

– Если бы всё было так просто? Ты полагаешь, что этот злой призрак перестанет тебя посещать, если мы предадим наше призвание?

– Кто знает… Может и так.

– Он никогда не отстанет от тебя. Даже, если ты укроешься от всего мира в монастыре, в монашеской келье. Он всё равно рано или поздно придёт за тобой.

– Так что же мне теперь делать? – я горько заплакала. – Мало того, что я могу умереть для этого мира, так вдобавок это чудовище похитит и мою душу. И я должна буду стать его женой в самой Преисподней.

Казимир принялся меня утешать.

– Мы вновь поедем в Россию. А там я покажу тебя одной женщине. Она очень сильная ведьма.

– Ведьма?

– Да, она питерская ведьма.

– Казимир, мне уже страшно.

– Если нам не поможет она, то уже вряд ли кто-то поможет.

* * *

– Прости Барбара, но если уж говорить об оккультном, то не лучше было бы тебе и твоему мужу обратиться за помощью в Православный храм? Может, вам просто необходимо было покаяться? И тот маркиз был отчасти прав?

– Если ты полагаешь, что я не посещаю Православную церковь, то ты ошибаешься, Миша. Я довольно часто бываю на утренних и вечерних молитвах. Да и сам Казимир часто молится. Правда, он католик. Не думай о том, что если мы оба занимаемся спиритизмом, то являемся неверующими людьми. Это совсем не так. Я полагаю, что провожу в молитвах больше часов, чем многие иные, обычные женщины.

– Ничего тогда не понимаю.

– Может, я объясню сейчас путано, но всё же я попробую… Понимаешь, с тех, кто искушен, спрос намного больше. Если ты служишь нескольким силам и вынужден работать со всеми сразу, то они не только помогают тебе. Помимо помощи, они сразу и к ответу призывают. Иными словами, если обычный человек, который не сует свой нос в какую-либо мистику, тайные обряды и оккультизм, может рассчитывать при известных обстоятельствах на помощь Господа Бога, то, люди подобные нам, даже молясь на коленях, вряд ли получат мгновенное облегчение.

– Да, почему же?

– А потому, что «Во многой мудрости – много печали». И если ты полез туда, куда тебя никто не звал, и познал то, что не положено знать обычному смертному, то и справляйся сам с издержками своего ремесла. С такой бедой, как этот Сотников.

– М-да, довольно резонно.

– Я не сразу стала разбираться во всех этих тонкостях. Меня им научил отец, брат и сам Казимир. А у них были и свои учителя.

– Господи, бедная Варенька, ты могла прожить совсем иную жизнь. Зачем же тебе такие сложности?

– Это судьба, Миша. Я – старый и опытный дух. И я не могла бы прожить эту жизнь с легкомыслием и пустым сердцем. Это была бы уже не я.

– Да, кто искушен, с тех спрос иной, – пробормотал Гладышев. – Мудро сказано… Но, что же было дальше? Я даже боюсь тебя спрашивать о продолжении этой странной и неприятной истории.

– А дальше мы с Казимиром прервали все наши сеансы в Польше и поехали в Россию, в Санкт-Петербург. Обычно мы останавливаемся в столице в гостинице «Пале-Рояль». Но этот наш визит не был обставлен какой-либо пышностью. Мы не стали никого извещать о нашем приезде. Да и, по-правде говоря, мы оба с мужем были в таком паршивом настроении, что нам не желалось ни с кем общаться. Веришь, я ходила, словно тень и мысленно прощалась уже с белым светом. Однажды на улице я увидела похоронную процессию, и подумала о том, что скоро и меня вот так же повезут на кладбище.

– Перестань, иди ко мне, – Он притянул её за нежные плечи. – Жаль, что меня не было рядом с тобою.

– Даже, если бы ты был рядом, дорогой мой Мишенька, ты вряд ли бы спас меня от этой беды.

– Я бы держал тебя в своих объятиях и никуда не отпускал от себя, ни на шаг.

– Всё так, – с грустью отозвалась она. – Только однажды утром в своих объятиях ты обнаружил бы мое мёртвое тело.

– О, господи, Барбара…

– Да, Миша, те силы, которые могли меня забрать, не имеют материальной формы. Но они, увы, проникают всюду. И бороться с ними сложно.

– И что же?

– Мы сняли с Казимиром квартиру на Гороховой. А потом он оставил меня одну и пошёл договариваться о встрече со знаменитой питерской ведьмой. Её аудиенции мы ждали три дня. Кстати, как только Казимир оставил меня, и ушёл договариваться о нашем визите, я решила принять ванну. Я намылила голову, как это делала много раз, и закрыла глаза. И в тот же момент я почувствовала какие-то касания. Чьи-то руки трогали мои волосы, шею и грудь. И руки эти казались мне ледяными. И мыло… Мыло в тот же момент запахло тем самым, мёртвым цветком. И шепот… этот гадкий сладострастный шепот.

– Что он говорил?

– Он говорил: «ты моя» и прикасался к моим соскам, отчего те каменели, словно от кусочков льда, а по телу бежали мурашки… Стыдно сказать, но в эти минуты я вновь почти физически желала своего палача.

– Мерзкая скотина этот твой Сотников!

– Я сдержалась и не стала кричать. Я смыла голову водой и открыла глаза. Рядом со мной никого не оказалось. Но мой незримый враг подал мне явный знак. После его ухода, я словно обреченная, надела на себя чистую рубаху и легла на кровать, ждать своей смерти.

– Господи, девочка моя, да что же это такое!

– Не кричи, Мишенька. Я жива и я сижу сейчас перед тобою.

– Но, что только тебе пришлось испытать! Это же уму непостижимо.

– Меня спасли… И я очень надеюсь, что теперь мне ничто уже не угрожает. По крайней мере, с тех пор прошло уже пять лет, и Сотников пропал из моей яви. Пропал он и из моих снов.

– Кто же сумел его прогнать?

– Обо всём по-порядку. В тот день Казимир вернулся ближе к вечеру и сказал, что надо подождать три дня. За это трехдневное ожидание я была чудовищно измучена. И выглядела к концу срока, словно собственная тень. Поверь, я была настолько слаба, что мне уже совсем не хотелось двигаться. Мне стало казаться, что жизнь из меня вытекает по капле, и с каждым днём я становилась всё отстраненнее от всего происходящего. По глазам Казимира я видела, что он напуган теми изменениями, что происходили тогда со мной. Я таяла буквально на глазах. Когда мы поехали к ведьме, Казимир нёс меня уже на руках. И, знаешь, был момент, когда я бессознательно, сама начала тянуться к смерти. И тяга эта походила на страшную плотскую тягу. Казалось, что зов смерти похож на сильное вожделение, и стоит сделать лишь шаг, и сразу за ним меня ждёт высший триумф сладострастия…

– Когда я всё это слышу, мне становится просто невыносимо. Как жаль, что меня не было рядом.

В ответ она лишь улыбнулась.

– Итак, ведьму в миру звали Александра Фёдоровна. У неё даже была звучная и старинная дворянская фамилия – Сумарокова. А в среде петербургских ведьм её все звали не иначе как Алеста. Это кельтское имя.

– Вот даже как?

– Да, она жила на Васильевском острове. Её обширная и хорошо меблированная квартира занимала два этажа одного из респектабельных доходных домов, на Линиях. Когда мы добрались до неё, я еле стояла на ногах, поддерживаемая за плечи Казимиром. Александра Федоровна, как только увидела меня, сразу же всё оценила правильно. Она приказала отнести меня в одну из своих спален, а сама присела рядом. Сквозь туман я с трудом разглядывала её черты. Это была высокая и статная женщина, лет сорока, одетая в дорогое темное платье. На её шее поблескивало небольшое бриллиантовое колье. Скромное по виду, но чудовищно дорогое. Чёрные вьющиеся волосы обрамляли довольно миловидное, но вместе с тем строгое лицо. Тонкие черты становились резче, а глаза темнее, когда она была обеспокоена или немного задумчива. Когда же она вела непринужденные беседы, то её лицо казалось просто красивым. Эдакая светская львица и завсегдатай Петербургских салонов и шумных балов. Она была поистине очаровательна. Если бы я увидела её в свете, то никогда бы не догадалась, что эта модно одетая и шикарная дама является на деле настоящей ведьмой и предводительницей ковена питерских ведьм.

Но все черты её прекрасного лица я рассмотрела намного позже, тогда, когда смогла уже вполне осмысленно на всё взирать. А в первые часы нашей встречи я была уже настолько слаба, что у меня в глазах двоились все образы, и мое сознание порой уже летало где-то рядом, но не в теле. Я помню, что почти не слушала Алесту, а с любопытством рассматривала красивую мебель и золотисто-зелёные стеклянные витражи. Надобно сказать, что её огромная квартира была отделана в стиле Модерн и Ар-деко.

И всё бы ничего, если бы среди собственного полубреда я вновь не увидела призрак Сотникова. На этот раз он уже стоял возле кровати, на которую меня уложила Александра Федоровна, и был одет в торжественный фрак. Да, этот негодяй был одет в свадебный фрак! И он ждал меня. Где-то, на периферии моего затуманенного сознания предо мною открылась параллельная картина совсем иной реальности. Я увидела старое кладбище, залитое ярким лунным светом, огромные деревья, мостик через небольшую чёрную речку и дорогу. Дорогу, которая манила меня, а сам Сотников протягивал ко мне правую руку, и в его лице было столько торжества, покоя и власти, что я готова была уже встать с кровати и послушно следовать за ним.

Алеста внимательно посмотрела мне в глаза, а после резко обернулась в сторону Сотникова. Он был невидим нынче для всех, даже для Казимира, и уж тем паче для прислуги. Его видели только я и Алеста.

Она резко изменилась в лице и попросила всех, включая Казимира, покинуть спальню. Потом она достала из старинного футляра какой-то кривой кинжал и, словно хищная птица, вдруг крикнула нечто, совсем непохожее на человеческий язык. А после ударила кинжалом по тому месту, где стоял Сотников. Я почувствовала, как стены комнаты дрогнули, и тут же пропала та, вторая реальность, где ждала меня дорога в потусторонний мир. Мне даже показалось, что лицо Сотникова исказила ужасная гримаса, он взвыл и улетел в тот самый лес, унёсся туда со свистом, словно бы какой-то неведомый вихрь утащил его в саму Преисподнюю.

Как только он исчез, сознание почти сразу вернулось в меня, а мой взгляд стал осмысленнее, а тело стало ощущаться как прежде. Только ещё таилась во мне сильная слабость. Я видела, как ведьма наклонилась ко мне близко, и в тот же момент её лицо изменилось до неузнаваемости. Передо мною сидела очень старая, почти древняя старуха, и взгляд ее угольных глаз казался зловещим.

– Я отогнала этого любодея от тебя, – прошептала она.

– Спасибо, – отвечала я.

– Рано меня благодарить, ибо это ненадолго. Здесь, при свете дня, моя сила против него не столь велика. Он тоже сильный колдун. Я знала его в прошлых жизнях. Нужен обряд. И пройдёт он на кладбище. Ты готова?

– Да, я готова, – согласилась я.

– Но прежде чем я освобожу тебя от этого мерзавца, ты должна понять, что этот обряд имеет высокую цену.

– Какую? Мы с Казимиром можем собрать эту сумму. Или он займет у кого-нибудь.

– Разве дело в деньгах? Мне не нужны деньги. И тем силам, которые я представляю, они тоже не нужны.

– А что же нужно?

– Твой ребенок.

– Ну, у нас нет с Казимиром детей.

– Их и не будет. Я забираю у тебя эту возможность. У вас никогда не будет общих детей. Это та самая цена, которую ты должна будешь заплатить за собственную жизнь.

– Разве у меня есть выбор?

– Теперь уже нет. Если мы не проведем обряд, то жить тебе останется не более, чем до рассвета.

* * *

– Господи, Барбара, чем дольше я тебя слушаю, тем сильнее шевелятся волосы у меня на голове. Неужели же всё это правда?

– Для тебя, Миша, все, что я рассказываю, может, показаться полным бредом или сказкой, однако, для меня это всё было самой, что ни на есть реальностью. Причём, совершенно чудовищной.

– Ну, хорошо, что же было далее?

– А далее она, получив мое согласие, обвела ножом круг возле кровати, читая какие-то заклинания, и сказала мне немного поспать, чтобы я набралась сил. Когда она выходила из комнаты, её лицо уже стало прежним – молодым и красивым.

А я действительно заснула и проспала без сновидений до самого вечера. Как только проснулась, я уже самостоятельно встала с кровати и шатающейся походкой сходила в уборную. Служанка принесла мне стакан какао и бутерброд. Потом ко мне заглянул Казимир и подбодрил меня. Он рад был тому, что я начала пить и есть.

Ближе к ночи Алеста надела на себя чёрное платье, а поверх него накинула тёмный плащ. Я, Алеста, Казимир и ещё две незнакомые дамы, помощницы Александры Фёдоровны, вместе поехали в сторону Смоленского православного кладбища. Ехали мы недолго. Ещё в карете, в лучах полной луны, я видела, как менялся облик Александры Фёдоровны – из молодой и красивой женщины она вновь превратилась в древнюю старуху, похожую на ведьму из страшной сказки. И только блеск её глаз оставался всё еще молодым и не таил ровно никакой злобы.

А дальше, Миша, я помню всё довольно смутно. Мы долго шли между могил со старыми, покосившимися от времени крестами. Наш путь освещал масляный фонарь. На улице стоял сентябрь, и недавно прошёл дождь. По дороге я вдыхала запахи свежей земли, мокрого дерева, опавших листьев и аромат белых хризантем. И мне вновь делалось страшно. Мне казалось, что во тьме вслед за нами бредёт бледный призрак навязчивого Сотникова. Мы дошли до старой, заброшенной часовни. Алеста отомкнула ключом дверь, она отворилась со страшным скрипом. Из часовни пахнуло сыростью и тленом. Ведьма зашла туда и вышла с большим серебряным кубком, все стороны которого были расписаны змеиным узором.

– На этом кубке изображен Готландский змей. Он покровительствует нам в магии, – торжественно произнесла Алеста.

Еще по дороге Казимир волновался о том, что на обряде будут присутствовать лишь три настоящих ведьмы. Он, верно, хотел собрать их чертову дюжину, дабы они справились с моим новоиспеченным женихом, но Алеста уверила его в том, что они и трое справятся с этой задачей. Она вынула из котомки два мешка и бутылку с вином. В одном из мешков было две чёрные курицы, в другом оказались ядовитые змеи. А потом начался сам обряд. На небольшой полянке, расположенной возле часовни, ведьма прямо ножом начертала на земле пентаграмму. А после в жертву принесли двух куриц, окропив их кровью центр магической фигуры. Алеста громко выкрикивала слова древнего заклинания, призывая на помощь тёмные силы. Ей вторили две другие ведьмы. А я стояла рядом ни жива ни мертва. Казимир ужасно нервничал – все эти события просто на глазах состарили его, добавив ему кучу седых волос. Потом, усиливая заклинание, Алеста призвала к себе дух Николая Ивановича. И представь себе, он явился. Он оказался в самом центре пентаграммы. Его образ постоянно менялся – он, то становился бледным и сизым, словно речной пар, то уплотнялся почти до человеческой формы. И в эти самые минуты я видела, насколько же изменилось выражение его лица.

– Что с ним стало? – хриплым голосом спросил Гладышев.

– Он выглядел то злым, то печальным и растерянным. Он даже пытался что-то бормотать. Но Алеста прервала его жалостливые просьбы. Каким-то страшным заклинанием она пригвоздила его к центру магической фигуры. И как не дёргался, он не мог сдвинуться и с места. Потом ведьма достала из мешка длинную и толстую змею и, наполнив Готландский кубок вином, отрезала у змеи голову, а змеиную кровь вылила в кубок с вином, а хвост змеи кинула в сторону Сотникова. Он заорал так, что вороны на кладбищенских деревьях взмыли в ночное небо. И это не был крик человека. Миша, это даже не был крик животного. Так могло кричать лишь какое-то чудовище, обитающее в Преисподней.

– О, боже, Барбара, как ты это всё вынесла?

– Я не знаю, Миша. У меня просто не было выбора. Вместе с криком на том месте, где стоял Сотников, разверзлась земля, и он улетел в огромную яму. И эта яма, Миша, была полна змей. Потом Алеста подлетела ко мне и, протянув кубок, заставила меня выпить. Я пила это вино, и с каждым глотком ко мне всё больше возвращались силы. Я была спасена. А ведьма надела на меня свой амулет – голову Горгоны со змеями. И велела не снимать его сорок дней. А потом всегда хранить где-то рядом.

– А сейчас он где?

– В моей сумке.

Барбара достала из саквояжа маленький черный мешочек и выудила оттуда довольно увесистый круглый амулет, на котором Гладышев и вправду рассмотрел голову Горгоны в окружении змей.

– Он всегда со мной, и охраняет меня и от духа Сотникова и от всей прочей нечисти.

– Выходит, что то, что не удалось сделать Нормандским храмовникам, удалось питерской ведьме?

– Представь себе. С тех пор прошло уже пять лет, но я более не видела того негодяя – ни в полуяви, ни во сне.

– Ловко!

– Под утро мы вернулись в дом к Алесте, в миру Александре Федоровне. И каковы же были вновь метаморфозы с ее внешностью! Ночью, на кладбище, с нами общалась старая и седая ведьма. А рано утром эта же женщина предстала перед нами уже даже не сорокалетней дамой, а скорее темноволосой прелестницей лет тридцати.

– Как это возможно?

– Не знаю, Миша… Но, поверь мне, я говорю правду.

– М-да…

– Рано утром я готова была прыгать от того, сколько теперь сил вернулось ко мне. Я просто летала на крыльях. И мне очень хотелось есть. Прямо с утра нам подали жареных цыплят, золотистого картофеля, томатов, грибов, сыру, бекона, яиц и масла с булками.

– Господи, Барбара, ты не лопнула от такого гастрономического изобилия? – хохотнул Михаил.

– Ты знаешь, Миша, я вообще-то люблю хорошо поесть и испытываю неземное блаженство от вкусной еды. Мне кажется, что Господь создал нас не только для серьезных дел, но и для того, чтобы мы иногда с большим аппетитом кушали.

– Ты поклонница Эпикура?

– Наверное, – улыбалась она.

– Господи, я так рад, что всё плохое для тебя осталось позади.

– Скорее да, чем нет… Мы с Казимиром были несказанно благодарны этой питерской ведьме за то, что она наконец-то сумела спасти меня от этого кошмара. Мы оба почти плакали от избытка чувств. Знаешь, у меня отчего-то сразу появилось чёткое ощущение, что Сотников больше не потревожит меня. Это было какое-то шестое чувство. Я просто об этом знала и всё. И потому была счастлива. Но перед тем как уйти, Александра Федоровна позвала меня в свой кабинет для небольшого разговора.

– Присядь, девочка моя, – произнесла она, и ее красивое лицо вновь сделалось немного старше. – Знаешь ли ты о том, что ты тоже уродилась на этот свет ведьмой? Я внимательно изучила твой взгляд и всю твою природу, пока ты спала. Я проверила и твою родословную. Твои родители оба занимались оккультизмом. Но это был Спиритизм и Белая магия. Но в прошлом твоего рода есть и тёмные маги. И ты с легкостью можешь унаследовать их дар. Его надо развивать. Но для этого тебе необходимо будет вступить в наш ковен. Вернее, я должна буду тебя посвятить. А потом ещё долго учить. Желаешь ли ты себе такую судьбу?

Я была жутко растеряна.

– Вижу, что не готова ты. Тогда живи пока в миру. И наслаждайся этой жизнью. Возможно, что ты ещё встретить в скором времени свою настоящую любовь.

– Так я уже замужем, – пролепетала я.

Ведьма лишь с тихой усмешкой покачала головой.

– Я не стану открывать тебе судьбу. Но любовь однажды постучится в твое сердце. И это будет настоящая любовь.

– Спасибо, мадам, – произнесла я, наклонив голову в почтении. – Я обязана вам жизнью.

– Очень может быть, что наступит время, и мы вновь встретимся с тобой. А насчет обязательств… Ты, кажется, забыла о том, чем заплатила мне за этот обряд.

И тут я вспомнила. Ребенок… Видимо, у меня никогда уже не будет детей.

– Иногда даже счёт не принимается к оплате. Если ты встретишь настоящую любовь, то заклятие перестанет действовать, и очень может быть, ты родишь здорового ребенка. Ты поняла?

– Да, мадам… Благодарю вас!

– Но, настоящую любовь встретить очень сложно, – произнесла она, и её губы тронула грустная улыбка.

Я же промолчала в ответ.

– И не забудь, что змеи теперь – это твой талисман и твоя сила. Тебя теперь не укусит ни одна ядовитая змея. Это твой тотем. У тебя самой теперь изменится взгляд. Иногда он будет пугать несведущих и глупых людей. Дружи со змеями и люби их. Теперь ты их заклинательница.

На этом мы и расстались.

– Теперь я понимаю, отчего ты ищешь в лесу ужей, – произнёс Михаил.

– Я не только ужей собираю. Но и ядовитых змей, – с улыбкой произнесла Барбара. – Они в правду меня больше не кусают, а я их кормлю и глажу по спинкам.

Он сам не понял, сколько длился её рассказ. Судя по тающей полоске света, идущей из-за плотных портьер, за окном наступил вечер.

Как только Барбара вспомнила о своих рептилиях, ему показалось, что душный воздух комнаты, занавешенной плотными портьерами, наполнился каким-то лесным ароматом. Так свежо пах только ночной лес – фиалками, папоротником, мхом и сырым дерном. Он пристально посмотрел на её светлое лицо, обрамленное тьмой чернильных волос, и ему почудилось, что её волосы перестали быть статичными. Они ожили и как-то странно зашевелились. Длинные локоны отрывались от спины и взвивались над головой. А после вновь опадали на молочные плечи. Он зажмурил глаза, пытаясь избавиться от наваждения. Но смоляные пряди с тихим, стрекочущим звуком заскользили по её чистому лбу и маленькой голове. Он понял, что это были не волосы. Это были аспидные змеи. И одна из тонких и гибких рептилий соскользнула с её макушки и, упав на голые груди, скрылась в ложбинке кружевного лифа.

Гладышеву стало не по себе. Он машинально зажёг спичку и поднес её к лицу Барбары. Она отшатнулась от огня.

– Что с тобой, Миша?

– Ничего, любимая, мне просто померещилось…

* * *

После наваждения, оказавшегося ночным миражом, Гладышев долго курил, пуская по привычке кольца в светлеющий потолок, а Барбара лежала на его руке и немного дремала. На улице стояла Белая ночь, от которой они прятались за плотными портьерами. Он сходил на кухню и принёс бутылку вина. Потом они пили и вели неспешную беседу о каких-то пустяках. Он нежно целовал её в смеющиеся губы и светлый лоб, но отчего-то прежней близости и страсти в этот вечер меж ними уже не было.

Она ещё что-то довольно долго рассказывала ему о своём детстве и учёбе в институте. Он, словно издалека слышал журчание её мягкого голоса, а потом он провалился в глубокий омут крепкого сна.

Когда проснулся, её рядом не оказалось. Он позвал её по имени, но ответом была полная тишина, прерываемая токаньем старых ходиков. Он соскочил с кровати и заглянул в уборную. Потом, по очереди, он обошел все комнаты, но Барбары нигде не было. Он вышел на крыльцо. Но и во дворе ее тоже не было. Когда он вернулся в столовую, то не сразу увидел на стуле её аккуратно сложенный пеньюар, на котором лежал листок бумаги. Это была записка.

«Дорогой мой Мишенька, спасибо тебе огромное за те часы, которые я провела с тобой в этом доме. Я очень признательна тебе за твою ласку и любовь.

Прости меня, Миша, но мы не сможем быть вместе. Я замужем, а ты женат. Такова судьба, которой мы должны подчиниться.

Миша, я ведь недаром рассказала тебе вчера лишь о части собственной жизни, для того, чтобы ты понял, что тебе не стоит связываться со мною. Мы очень разные. Из разных миров. И мой мир – это спиритизм и магия. Тебе же чужды мои интересы.

Ты очень хороший, добрый и умный человек, но я тебе – не пара. Возвращайся, пожалуйста, к жене.

Прости ещё раз за всё, твоя Барбара».

* * *

– Ну, и куда же, чёрт побери, ты пошла? – произнес он вслух. – К Борисовым? Или вообще уехала в неизвестном направлении? И, чёрт побери, что в таком случае я стану делать? А?

Он медленно прошёлся по пустой кухне, а после плюхнулся на стул и, схвативши в руки ее пеньюар, поднес его к лицу. Он вдохнул её аромат, и от тоски у него заныло всё тело.

«Я сейчас же пойду к этим чертовым Борисовым, и если она там, то я её украду. Прямо при всех. Довольно с меня. Я не стану без неё жить…»

Прошло три часа, в течение которых он просто лежал на кровати и курил, думая о Барбаре. Ему казалось, что даже солнце яркого полдня светит в окна как-то мрачно, глупо и гадко. Что ему было это солнце без неё? Что значит теперь весь этот мир без неё?

Он принял ванну, надел летнюю пару и, тщательно причесавшись перед зеркалом, решительно направился к выходу. На мгновение глаза задержались на металлическом настольном календаре, стоящем на письменном столе кабинета.

«Интересно, какое же сегодня число? – подумал он – Похоже, пролетела целая неделя. Надо бы отбить телеграмму жене. Наверное, она сходит там, бедная, с ума».

Он разыскал Гордея в дворницкой.

– Гордей, – окрикнул он приказчика.

– Что, ваше благородие, надобно ещё что-то купить? Скушали вчерашнее?

– Да, нет же, – досадливо отмахнулся Гладышев. – Всё, что ты купил, пока так и стоит в погребе. Мне от тебя надобно иное…

– Чего же изволите?

– Съезди прямо сейчас в посёлок на телеграф и отбей моей жене текст этой телеграммы. Слышишь? – он протянул листок.

– Слушаю-с, Михаил Алексеевич. Всё сделаю, как пожелаете.

Гладышев в ответ кивнул и вышел из дворницкой. За час до этого он сидел в своем кабинете перед чистым листком писчей бумаги и соображал, как бы половчее написать Татьяне письмо. Но писать жене письмо ему совсем не хотелось. Он со стыдом думал о том, что на днях ему придётся с ней все-таки поговорить и признаться в том, что он любит другую женщину. Господи, какой же после этого будет скандал, с унынием рассуждал он. Она же закатит мне такую истерику. Как же быть? Нет, я должен сначала бежать. Бежать тайно. Я сниму все деньги со своего счёта, и мы с Барбарой покинем Петербург и саму Россию. Для начала поедем в Париж. А потом… Потом я уже напишу из-за границы Татьяне письмо, в котором признаюсь во всём. И потребую развода. А пока… Пока она не должна ничего заподозрить.