Читать книгу "Встреча специального назначения"

Одиночество вдвоём

Я сидела на полу и смотрела. Лёша толкнул колесо, и кресло выкатилось в коридор. Он развернул его ко мне лицом. Время перестало существовать. Исчезло вместе с окружающим пространством и обстоятельствами.

В затемнённом коридоре свет падал только из комнаты, из которой выкатился Лёша. Казалось, что он светится изнутри. А всё прочее не имеет значения. Не существует. Не касается.

– Ань, – позвал Лёша и кивнул сестре на дверь.

Подруга схватила телефон со стола, бегом кинулась в коридор. Взяла сумочку, всунула ноги в балетки и вышла из квартиры. Я этого не видела. Только слышала шуршание, скрип и стук двери.

Не отрываясь, смотрела на Лёшу.

И он смотрел. Между нами застыл воздух. Даже звуки исчезли. Перестали отвлекать от главного. Вот он. Жив. Вернулся. Сидит на расстоянии пары метров. Смотрит не с фотографии на тумбочке и в воспоминаниях, а в жизни.

– Холодно.

Лёшин голос звучал, как музыка.

– Что?

– Не сиди на линолеуме. Он холодный.

И меня отбросило в январь. У бабушки потекла раковина. Лёша обещал исправить, но торчал на службе почти все праздники. То одно, то другое. Я нервничала. А он приехал в тёмные 4 утра десятого января. Сказал, что делает всё, что обещал.

А потом отключал, откручивал, вырезал, вставлял. А я сидела в майке и шортах на табуретке. Одну ногу подняла на сиденье, а вторая осталась на полу. Пальцы мёрзли. И тогда он тоже сказал: «Холодно».

Как ему объяснить то, что у меня внутри? Как самой это переложить в слова. Боль, которая разрывает изнутри. Память, в которой у него пот на лбу и предплечье испачкано. А взгляд внимательный и родной. И «холодно».

Тело двигалось само. Потому что осознанно я не могла бы сделать ничего. Но моё тело встало, сняло мокасины и двинулось на кухню. Руки схватили табурет и вынесли его в коридор. А потом, повинуясь какой-то неведомой силе, шагнули к Лёше.

Его взгляд стал раскалённым. Мне казалось, что об него можно обжечься. Теперь я была выше, хотя всегда смотрела на него снизу. Подошла со стороны колеса. Прикоснулась к руке.

Лёша вцепился в обод так, что сбитые костяшки пальцев стали белыми. Но не вздрогнул. Не издал ни звука. Застыл в инвалидном кресле и смотрел. Таким же светящимся взглядом. Дура я. Дело не в свете из комнаты. Дело в нём.

И ни слова. Просто глаза в глаза. Он всегда делал первый шаг. Первым протянул руку, первым пригласил гулять, первым поцеловал. И в постели тоже. Всегда всё сам. Мне только цветы и пироженки. «Сладкая». Только так и называл.

Теперь молчал. Даже не прикоснулся. Не попробовал поцеловать, хотя – притяни ближе, и вот я уже твоя. Но он не двинулся в мою сторону. Сидел. Молчал. Смотрел. Словно испытывая.

На глаза навернулись слёзы.

Лёша тут же ощетинился. Ёжик русых волос словно вздыбился иголками. В глазах появился стальной, ранящий блеск. И мне стало невыносимо больно. Словно меня лишили чего-то жизненно необходимого. Воздуха? Любви?

И стоять рядом, когда он так смотрел, было невыносимо. Я качнулась вбок. Сделала несколько шагов. Придвинула табуретку к стене. Села. Откинулась на старые обои, которые мы когда-то клеили вместе: я, Аня, Сашка и Лёша.

– Жалко? – зло спросил Смирнов.

– Жалко, – ответила я. – Жалко, что ты такой дурак.

– Что калека.

– Что тупой.

– Ну, видишь, как хорошо, что не навязываюсь. Зачем тебе неходячий придурок?

И у меня внутри всё обожгло злостью.

– Не твоё дело.

– Вот и поговорили.

– Ни хрена!

И снова тишина. Его взгляд против моего. Против. И ещё больнее. В самую душу по рукоятку. Но медсёстры детской хирургии не плачут. Они выполняют свою работу. Всегда. Только что делать, если не подпускают.

Лёшин взгляд смягчился.

– Хреновое начало, – сказал он и коснулся переносицы.

Как тогда. Давно. В другой жизни.

Я поставила ступню на край табурета. Обхватила ногу руками, словно обнимая себя за него. Вместо него.

– Нет, Лёш. Хреновое начало, это вернуться три месяца назад и не сообщить. Дать сходить с ума дальше. Наблюдать издалека. Ты же наблюдал? Спрашивал у Ани, как я?

Он не ответил. Но по тому, как сжались в ниточку губы, я поняла – наблюдал, спрашивал, интересовался. И повторял по кругу, чтобы молчала. Чтобы и взглядом не выдала. Не сказала о возвращении.

– И я спрашивала, Лёш. И мне отвечали, что новостей нет. Что ты пропал, не выходишь на связь. И никто ничего не знает. Никто!

Мой голос дрогнул. Я прикусила нижнюю губу. И теперь уже едва не заплакала от боли. Не всё же только душе болеть. Теперь ещё и губа. Да какая разница? Целовать он не собирается.

– Так будет лучше!

Лёша не повышал голоса. Но его слова резанули по барабанным перепонкам, как крик. Я даже уши на мгновенье прикрыла. Но потом опустила руки. Села ровно. Посмотрела прямо, без жалости.

– А ты меня спросил, как мне лучше? Как тебе лучше, я поняла. А мне?

– Полина, не надо.

Полина? Ни разу со дня, как мы начали встречаться, он не называл меня Полиной. Словно стеной отгородился. Ещё бы Петровной назвал! И снова душу скрутило огненным узлом. Надорвало.

– А что надо? Что? Трогать стекло фотографии на тумбочке? Разговаривать с призраком? Видеть твои черты в других людях? Это лучше? – Я горько усмехнулась, сдерживая рыдания. – Это легче?

– Легче, чем ухаживать ещё за одним лежачим, который ещё и орёт от боли. Я не хотел, чтобы ты поднимала сумку тяжелее килограмма. Во мне восемьдесят. И я не мог…

Договорить он не успел. В его кармане зазвонил телефон. Но вместо того, чтобы сбросить, Лёша принял вызов.

Нет девушки

Я смотрела на Лёшу, словно видела впервые. Он всегда был спецназ: сильный, решительный, принципиальный. Но и мягким был. Душевным, понимающим, ласковым. Его улыбкой можно было разогреть даже моё неприступное сердце. И даже после трудного дежурства, когда умирал ребёнок.

А сейчас я видела чужака. С такими острым скулами, что порезаться можно было. Со взглядом, от которого стыла душа. И с отрывистыми, скупыми фразами. Только суть, и ничего больше.

– Да… Да… Да… Опоздали, но уже так… Ему тоже… Жду. Спасибо. Отбой.

И снова тишина. И снова глаза в глаза. И ни жалости, ни нежности, ни любви.

Я усмехнулась. Какая ж тут любовь? Другой бы среагировал на смех, оскорбился. Лёша стоически молчал. Он принял решение и теперь принимал его последствия, как должное. Спецназ. Они все такие.

Когда я с ним познакомилась, никак не могла понять. Как у него выходит быть невозмутимым. Сказал – отрезал. И дальше можно не выпрыгивать из штанов. Потому что решение принято.

Они быстро выбирают свой вариант и больше никогда не отступают. Лёша решил избавиться от очков. Врач сказал, что надо делать гимнастику. И целый год Смирнов выполнял упражнения для глаз. Каждый день. В любом месте.

Пообещал приносить цветы каждый день, и приносил. Иногда ночью. Иногда это была целая композиция. В другие дни один очень красивый бутон. А летом появлялись полевые букетики.

Когда их начала трепать соседская собака, Лёша стал приклеивать букет малярным скотчем так высоко, чтобы та не доставала даже в прыжке. И так целый год. Даже когда был в командировке.

Я никогда не представляла, что мы поругаемся. Ведь он всегда спокойно аргументировал. Даже давал возмущаться и эмоционировать. Но когда я доходила до больного, чётко говорил:

– Стоп. У тебя такие доводы, а у меня такие. Предлагаю такой выход.

И всё налаживалось. Я была готова ждать. В спецназе это часть жизни. «Такая работа» – ответ на все вопросы. И я ждала. Не ныла и не плакала. Но он вернулся не ко мне.

– Ты понимаешь, что ты меня предаёшь, Лёш?

Я не заметила, что сказала это вслух. Ну, и пусть! А что делать, если он есть не для меня?

Лёша едва заметно вздрогнул и ответил, открыто глядя в глаза:

– Я тебя берегу.

– А если мне не надо?

– Я отвечаю за эти отношения. И я решаю, что надо, а чего не будет.

И я поняла, что не сумею пробиться. И меня накрыло отчаяньем. Полной безысходностью. Тоской человека, который бежал изо всех сил, но опоздал на последний пароход на родину с необитаемого острова.

Мне было так плохо, что я начала раскачиваться на стуле, как от боли. Баюкала своё горе, которое смотрело на меня серыми глазами и касалось пальцем переносицы.

– Ты меня бросил?

– Я дал тебе нормально жить.

– А почему нельзя нормально жить вместе, Лёш?

Он смотрел на меня каким-то другим, незнакомым взглядом. Про своего заместителя командира, однажды сказал, что у него есть мелкокалиберный и крупнокалиберный взгляд. Вот сейчас по мне лупили бронебойными. Прямо в душу.

– Потому что я – триста.

– И что? Если бы я заболела, должна была бы ползти в лес умирать? Ты бы не был рядом?

– Не говори ерунды. Это разные вещи.

– Одинаковые. Ты не даёшь себе помочь. Лишаешь меня возможности поддержать любимого человека.

На последних словах его аж повело.

– Я даю тебе возможность не видеть того, что со мной происходит. Жить своей жизнью и не переть на себе ещё одного лежачего.

– Дай мне выбрать! Почему ты решаешь за нас двоих?

– Потому что ты самоотверженных человек. Ты будешь тащить, пока не упадёшь. А я хочу, чтобы у тебя был шанс не тащить. Я не хочу для тебя тяжёлой жизни.

И снова стена. И ни проблеска понимания. Ни на миллиметр в мою сторону. Просто скала. Кусок камня.

– А ты взвешивал?

– Взвешивал. Больше восьмидесяти. Спинальная травма. И здесь я не живу, потому что нет пандусов ни у подъезда, ни в магазине с аптекой. Моя задача – сделать твою жизнь легче и не играть в рулетку: восстановится функция или нет.

– И что ты хочешь делать?

Я уже не тонула в отчаянье. Я погрузилась в его толщу и перестала понимать, куда грести, чтобы выбраться.

– Готовиться к операции, оперироваться, проходить реабилитацию. Честно. Без дураков.

– Есть шанс?

– Есть.

– Так тем более! – в душе шевельнулся маленький лучик надежды. – Лёш, ты же упорный! У тебя всё получится. И я с медицинским образованием. Я и массаж умею делать, и капельницы ставить. Вместе легче!

Но он смотрел на меня и молчал. Долго, целую вечность с половиной смотрел мне в глаза.

– Вместе, это когда перекладываешь свой груз на близкого человека? Ты об этом? – Он вцепился своим взглядом, словно железными крючьями мне в душу. – Так вот, так не будет. Я спинальный пациент со всеми вытекающими последствиями.

Последние слова он говорил чужим глухим голосом, отозвавшимся болью в моей душе. И как было это выдержать и не кинуться обнимать?

– И ты не будешь этого касаться. Встану на ноги – приду к тебе.

– А если я за это время начну встречаться с кем-то другим?

– Значит, так надо. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И ещё…

Договорить он не успел. В дверь позвонили. А потом совершенно не дожидаясь, пока мы подойдём к двери, открыли её ключом. Аня осталась на лестнице. А в коридор вошли двое парней.

Высокий тёмный поправил чёрные перчатки с обрезанными пальцами. Но заговорил невысокий, русоволосый со светлыми глазами.

– Привет. Подождать?

– Нет, пора, – ответил Лёша.

Я вскочила на ноги.

– И ты просто уедешь? – вырвалось у меня из саднящего горла.

– А ты просто останешься.

Он кивнул парням. Один из них убрал табурет, на котором я сидела. Другой оттеснил меня в сторону, даже не коснувшись. Я выглядывала из-за тёмненького, пока светленький помог Лёше перекатиться через порог и вызвал лифт.

Меня к нему не пускали. Но я крикнула в спину:

– Дурак! Я тебя люблю!

Но Лёша не обернулся. Ничего не ответил. Въехал в створки грузового лифта. За ним зашёл светленький. А когда створки начали сходиться, забежал тёмненький. Я выскочила босиком на лестничную клетку в момент, когда лифт закрылся.

Внутри кто-то сказал Лёше:

– Не знал, что у тебя есть девушка.

– Нет девушки.

Лифт качнулся и начал спускаться вниз. Но моё сердце летело под откос быстрее. Он меня больше девушкой не считал. Я вернулась в квартиру. Обтёрла ноги о коврик. Обулась.

Молча прошла мимо Ани. Сначала к окошку между этажами. Увидела, как Лёшу заносят в салон машины и