Читать книгу "Шпионский крючок"

Глава 4

Оказавшись в весьма комфортабельном кабинете Дики Крайера, я расположился в кресле работы мастера Эмса. Дики пообещал, что беседа с заместителем займет у него минут десять, но, очевидно, то, что начальство решило выложить ему, заняло несколько больше времени.

Входя в кабинет, Дики сделал отчаянное усилие, чтобы выглядеть юным и беззаботным, как всегда, но я видел, что заместитель устроил ему хорошую головомойку за кризис с Визетом.

– Все в порядке? – спросил я.

Несколько мгновений он смотрел на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такой и что тут делаю, и рассеянно запустил пальцы в шевелюру. Он был строен, худ и обладал мальчишеским обаянием, которое старательно культивировал.

– Шефу стоило быть в курсе дела, – сказал Дики, снисходительно намекая на неопытность заместителя. Пока сэр Генри, генеральный директор, постоянно находился на месте, его заместителя, сэра Перси Вэбкока, почти не было видно в здании. Но с тех пор, как старик стал показываться нерегулярно, заместитель взял на себя все дела, которыми старался руководить с ревностью новообращенного. Первое значимое указание из его уст было обращено к Дики, которого он обязал носить костюм, более отвечающий мере его ответственности. Поэтому с недавних пор Дики пришлось отказаться от своего изысканного гардероба, состоявшего из выцветших джинсов, спортивных рубашек и золотого медальона на шее. Теперь, ничем не отличаясь от прочего мужского состава, он каждый день надевал деловой костюм. Но я как-то с трудом привыкал к новому облику Дики, окрашенному печалью.

– Ты не присутствовал на прощальной вечеринке, которую прошлым вечером устроил Чарльз Биллингсли? – спросил Дики. – Было шампанское… и вообще очень стильно.

– Даже не слышал о ней, – признался я. Биллингсли, с той или иной степенью полезности осуществлявший функции связного между немецким отделом и Центром данных, не входил в число моих близких друзей. К тому же он, видимо, опасался, что я слишком много выпью его дорогого шампанского. – Так мы избавились от него?

– Исключительно секретно – тс-с-с! Назначение в Хонкер. Сорок восемь часов на сборы. Значит, он даже не сообщил тебе о вечеринке? Ну что же, такое хамство вполне в его стиле.

– Для чего он понадобился в Гонконге?

– Никто не знает, даже сам Чарльз. Велено быстро собраться и ждать. Так обычно и бывает, верно?

– Может, заместитель просто хотел избавиться от него? – предположил я.

Дики оживился. Вполне возможно, что после вызова на ковер он прикидывал, не очутится ли сам в один прекрасный день на реактивном лайнере, который унесет его в дальние края.

– Избавиться от Чарльза – но почему?

– Представления не имею, – сказал я.

– Нет, тут что-то не так. Чарльз – толковый парень.

По своей инициативе явилась секретарша Дики, неся большой серебряный поднос со споудовской фарфоровой посудой и большим кофейником свежесваренного кофе того сорта, который предпочитал Дики. Я прикинул, что, хватив основательную порцию кофеина, Дики приободрится. Вдохнув ароматный парок из кофейника, он издал одобрительное бормотание прежде, чем налить себе кофе. Чтобы отдать ему должное, он пересел, расположившись за большим столом розового дерева, который служил ему письменным.

– До чего хорошо! – воскликнул Дики, отпивая еще глоток. – Налей себе, – предложил он, убедившись, что кофе приготовлен хорошо.

Я взял одну из согретых чашек, плеснул себе кофе и добавил сливок. Я всегда предпочитал кофе со сливками, а Дики пил черный. Мне часто хотелось понять причину его пристрастий. Какое-то время мы пили кофе в молчании. У меня было ощущение, что Дики надо не менее пяти минут, чтобы оправиться после недавней встречи с руководством.

– Со временем он станет абсолютным деспотом, – сказал Дики наконец. Покончив с большой чашкой кофе, он вынул из жилетного кармана небольшую сигару и, раскурив ее, выпустил клуб дыма. – Мне следовало бы дать ему понять, что тут нельзя себя вести как в юридической фирме. Я не могу снять с полки справочник и зачитать ответы на его вопросы.

– Ему придется приспосабливаться, – заметил я.

– Со временем так и будет, – согласился Дики. – Но тогда уже я стану стар и сед. – Для этого должен пройти длительный срок, ибо Дики был молод и подтянут. Он на два года моложе меня. Стряхнув пепел в большую стеклянную пепельницу, Крайер продолжал разглядывать ковер, погрузившись в раздумье.

Я вытащил свои бумаги из папки и сказал:

– Ты не хотел бы просмотреть эти материалы? – Я протянул ему пачку листов, но он не обратил на них никакого внимания.

– Старик говорил о вертикальной реорганизации.

– Что это такое? – спросил я.

Дики, который заслуживал Сталинской премии за знание внутренней политики нашей конторы, сказал:

– Боже праведный, Бернард! Вертикальное планирование! Немецкий отдел делится на группы – в соответствии с регионами. Он сказал, что мне достанется Берлин, словно я должен был прийти в восторг от этого. Берлин! Другие подразделения будут заниматься Бонном, Гамбургом и так далее. Отдельная команда поддерживает связи с американцами в Мюнхене. Ты можешь себе представить?

– Эта идея давным-давно носится в воздухе, – сказал я, начав разбирать материалы, которые принес. Я понимал, что он слишком возбужден и будет довольно трудно заставить его уделить им внимание. Поэтому на самый верх я положил листки, которые следовало подписать. Всего там должно быть пять подписей.

– Да это просто смешно! – сказал Дики так громко, что секретарша заглянула в приоткрытую дверь убедиться, что все в порядке. Она была новенькой, ибо в противном случае перепугалась бы до смерти, увидев Дики в таком приступе раздражения.

– Как мне кажется, рано или поздно это должно было случиться. – Я держал ручку наготове, чтобы Дики смог расписаться, разглагольствуя о чем-то другом.

– Ты уже раньше слышал об этом? – недоверчиво спросил Дики, когда до него наконец дошел смысл моих слов.

– О да. Около года тому назад, но тогда речь шла о каких-то новых именах.

– Господи, Бернард! Тебе бы стоило рассказать об этом мне.

Я разложил перед ним принесенные бумаги, сунул ему авторучку и проследил, чтобы он начертал свое имя. Конечно, я ничего раньше не слышал о вертикальном планировании, но предположил, что заместитель просто придумал его, чтобы побудить Дики к более энергичным действиям, и лучше не разоблачать старика.

– А это ты должен просмотреть, – сказал я, показывая самое важное.

– Тебе надо повидаться с Фрэнком, – предложил он, наконец подписавшись и отодвигая остальные бумаги в угол, предполагая со временем посмотреть, настолько ли они интересны, чтобы их стоило читать.

– О'кей, – согласился я. Дики поднял на меня глаза. Он ожидал моих возражений против поездки в Берлин, но у меня было хорошее настроение. Берлин я посетил месяц назад или около того, и для путешествия туда теперь появилась официальная причина. – Что мне сказать Фрэнку? – Я хотел добиться полной ясности, ибо мы имели дело с абсурдной системой, в которой Дики и Фрэнк Харрингтон – берлинский резидент, древний как Мафусаил, – обладали одинаковой властью.

Он оторвал взгляд от ковра и сказал:

– Боюсь, Фрэнк сделает неправильные выводы. Не мое это дело – советовать, как ему руководить полевой группой в Берлине. Фрэнк знает оперативную обстановку в своем районе лучше, чем все мы вместе взятые. – Это было, конечно, сущей правдой, но Дики редко опирался на нее.

– Насколько я понимаю, речь пойдет о Бизете?

– Верно. Фрэнк захочет кого-то направить туда. Ведь до Франкфурта-на-Одере рукой подать от его местопребывания.

– Дело не в расстоянии, Дики. Это…

Он немедленно остановил меня жестом.

– Конечно. Я знаю, знаю.

– Ты предполагаешь, он что-то сумеет сделать?

– Мне просто нужен его совет, – сказал Дики.

– Ну, оба мы не сомневаемся, какой совет последует от Фрэнка, – сказал я. – Ничего не предпринимать. То же, что советует нам всегда.

– Поэтому Фрэнк и пребывает тут с давних времен, – сказал Дики, который пережил не один кризис и не одну реорганизацию, придерживаясь той же политики ничего не предпринимать.

Я удостоверился, что Дики все подписал и подписи его стоят там, где надо. Затем почти допил кофе, оставив его на один глоток. Это дало мне хорошую возможность намекнуть о деле Приттимена.

– Ты помнишь Приттимена? – с наивозможным равнодушием спросил я.

– А я могу его помнить?

– Джим Приттимен, занимался черными ящиками. Уйдя, перебрался в Америку.

– Из кодов и шифров, внизу? – Вторгаться в эту область Дики не рисковал.

– Он был в комитете специальных операций вместе с Бретом. Прекрасно играл в снукер. Разве ты не помнишь, как однажды вечером мы отправились к «Большому Хенти» и он просто фантастически всех разложил?

– Я в жизни не был у «Большого Хенти».

– Да был, Дики, был. И много раз. Джим Приттимен. Молодой человек, который получил работу в Вашингтоне.

– Порой мне кажется, в этом здании ты знаешь всех до одного, – пробурчал Дики.

– Я уверен, что ты знал его, – мягко настаивал я.

– Умный поймет с полуслова. – Дики вознес палец, словно определяя направление ветра. – Заведи я с тобой разговор в этой комнате о Приттимене, ты бы тут же сменил тему и заговорил о Фрэнке Харрингтоне или о деле Бизета. Не стоит обижаться, старина, но это сущая правда. Подумай, и ты согласишься.

– Не сомневаюсь, что ты прав, Дики.

– Ты должен постараться сконцентрироваться на своих непосредственных проблемах. Ты когда-нибудь занимался йогой? – Дики отодвинул в сторону бумаги, о которых я думал, что он их прочтет.

– Нет, Дики, – признался я.

– В свое время мне довелось вплотную заниматься ею. – Он провел пальцем по листу сверху донизу, словно таким образом усваивал его содержание. – Тренировка мозга: помогает усиливать концентрацию внимания.

– Я тоже займусь, – пообещал я, вытягивая у него из-под руки подписанные бумаги, которые Дики решил не читать, и складывая их в папку.

Когда я встал, Дики, снова не отрывая взгляда от ковра, сказал:

– Умерла кузина моей матери и оставила мне большую львиную шкуру. Вот я и прикидываю, не разложить ли ее здесь.

– Смотреться будет неплохо, – согласился я, оглядывая антикварную мебель и фотографии в рамках на стене за его спиной.

– Дома она лежит в гостиной, но кое-кто из моих приятелей осуждает меня за то, что я потворствую уничтожению диких животных и тому подобное.

– Пусть тебя это не волнует, Дики, – сказал я. – Просто они завидуют.

– Вот это я и втолковываю Дафни, – сказал он. – Да кроме того, зверюга давно мертва. Не могу же я вернуть льва к жизни, верно?

Глава 5

Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим – тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, – или были какие-то совершенно иные, – я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, – я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

– Извините меня, Бога ради, Фрэнк, – сказал я ему.

– Да я всего лишь играл в солдатики, – со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. – А Дики сообщил, что это очень срочно. – Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

– Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, – сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония – оба мы знали Дики.

– Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, – сказал он. – Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?

– Да. И с удовольствием, Фрэнк.

День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:

– Добро пожаловать домой, Бернард.

Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, – еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, – был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.

Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.

– Как ты себя тут чувствуешь? – спросил он.

– Великолепно, Фрэнк, – ответил я.

– Не хочешь ли предварительно выпить?

– Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.

– Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. – Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. – Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.

– Зато вкусно, – сказал я.

Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.

Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали – оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:

– Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?

– Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, – уточнил я.

– Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, – сказал он. – Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. – Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.

– В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, – сказал я.

– Неужто они считают, что мне это нравится? – осведомился Фрэнк. На долю мгновения выражение его лица и интонация дали понять, каким напряжением ему даются его обязанности. Я предподожил, что агенты все время попадают в беду, но Лондон заинтересовался данным происшествием лишь перехватив советское радиосообщение. – Армия уже знает об этой истории, – сказал Фрэнк. – И они были бы только рады приложить руку.

Я так перепугался, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

– Армия? – переспросил я, вцепившись в стакан с напитком и стараясь не выдать себя голосом. Но Харрингтон, должно быть, увидел, как я побледнел.

– Бригадир намекнул мне, что при штаб-квартире русской армии есть военная миссия. Пока они обладают определенной свободой передвижения.

– Что еще вам сказал бригадир?

– Он сообщил, как ведут себя эти подонки из ГРУ, за которыми приходится следить нашим ребятам здесь. Учитывая тех, кто при штабе французской армии в Баден-Бадене, и тех, кто у янки, всего тут обитает около пятидесяти членов советской военной миссии. Все они агенты ГРУ, и некоторые из них подготовлены по всем правилам науки. Они носят кожаные куртки поверх мундиров и сознательно замазывают грязью номерные знаки своих машин, когда мотаются по дорогам и фотографируют все, что их интересует. «Как насчет ока за око?» – вот что еще сказал мне бригадир.

– Но вы же не сообщали своим армейским приятелям о Бизете?

– Я еще не выжил из ума, Бернард.

– Одной мысли о каком-нибудь рьяном субалтерне, который вздумает шляться по Франкфурту-на-Одере, достаточно для появления ночных кошмаров.

– Я не это имел в виду.

– Вы сказали, что армия уже заинтересовалась, – напомнил я ему.

– Неужто? Я должен был бы выразиться, что армия в курсе дела по поводу того, что у нас какие-то неприятности и мы оказались в критическом положении. – Посмотрев на меня, он добавил: – У них отличная служба радиоперехвата, Бернард.

– Чтобы слушать радиообмен русской армии.

– Вдоль границ, это верно. Но здесь, в Берлине, в сердцевине ГДР, они слушают и прочий радиообмен. Они засекают любые передвижения КГБ и ГРУ; они хотят знать все, что у тех происходит. И я против этого никогда не возражал, Бернард. Армия должна держать руку на пульсе.

– Может, понадобится что-то более основательное, – начал было я. Но в этот момент вошла немецкая горничная и сказала, что обед подан.

Тревоги, возникшие было при упоминании Фрэнком армейских кружков, я задвинул подальше в подсознание. Мы расположились в огромном обеденном зале, по торцам длинного полированного стола. Он перелил в графин бутылку отменного кларета и отставил в сторону пустую емкость. Лучшие вина Фрэнк держал для особых посетителей, тем самым он оказал мне честь, во всяком случае так Харрингтон потчевал не многих. Он плеснул мне для дегустации несколько капель, когда появилась яичница с ветчиной. Порции были весьма невелики, и мне показалось, что повар постарался за счет Фрэнка положить мне побольше. Похоже, Фрэнк не обратил на это внимания. Он изъявил желание послушать последние сплетни из департамента, и я рассказал ему, как заместитель медленно, но уверенно подчиняет себе контору.

Лично я мог бы только приветствовать новые идеи. Пришло время как следует встряхнуть старую команду. Фрэнк согласился, но особого энтузиазма не выказывал.

– Я слишком стар, чтобы радоваться переменам как таковым, Бернард. Вместе с твоим отцом я пришел в департамент еще в 1943 году. Курсом нашей подготовки руководил сэр Генри Кливмор, мы звали его Прыщ, – чертовски огромный и неуклюжий тип. Во время одного из учебных полевых занятий он свалился в дренажную канаву, и мы вчетвером еле вытащили его. – Он отпил вина и, задумчиво помолчав, добавил: – Моя жена говорит, что я отдал департаменту всю жизнь, да еще и немалый кусок ее жизни. – В этих идущих от сердца словах слышались гордость, отвращение и печаль.

Он продолжил говорить о департаменте, пока мы расправлялись с творожным пудингом и сыром чедер. Сколько бы Фрэнк ни жил здесь, как бы ни ассимилировался, кухня носила отчетливые черты меню британской публичной школы. Я с удовольствием слушал его, особенно когда он упоминал моего отца. Он, конечно, догадывался об этом, и во всех историях отец представал в таком ослепительном свете, что я понимал – это делалось специально для меня.

– Отец твой день за днем сидел безвылазно в какой-то трущобе в компании с одним лишь немцем. Почти все время они ругались, спорили и ждали сообщений о покушении на Гитлера. Когда стало известно, что попытка покушения провалилась, явился агент гестапо. Твой отец уже был готов прыгать из окна, но тут вдруг выяснилось, что гестаповец – брат того парня… Я бы скорее всего просто рехнулся, – с улыбкой признался Фрэнк. – Не сомневаюсь, это лишь одна из историй, связанных с твоим отцом. Но что бы он ни рассказывал, мне или другим, все обычно выглядело очень смешно. – Никто из нас, конечно, не был в нацистской Германии. И мы ловили каждое слово твоего отца. А порой он просто безжалостно пудрил нам мозги.

– Как-то мне намекнули, что департамент может прихватить меня из-за отца, – сказал я с наивозможной небрежностью.

– Прихватить тебя?

– Сложилось такое впечатление. Почему они хотят это сделать, Фрэнк? Неужели отец что-то…

– Ты серьезно, Бернард?

– Я хотел бы знать, Фрэнк.

– То есть, насколько я понимаю, ты хочешь обелить себя перед тем, кто подбросил эту дурацкую идею.

Пришлось сменить тему разговора.

– Как Фиона? – с той же небрежностью спросил я.

Он пристально взглянул на меня. Наверное, он догадывался, как мне ее не хватает.

– Она старается не давать о себе знать.

– Но она все еще в Восточном Берлине?

– Скорее всего да. Насколько я слышал, процветает. А что?

– Просто поинтересовался.

– Выкинь ее из головы, Бернард, с этим покончено. Я сочувствую тебе, но настало время забыть прошлое. Расскажи мне о своем новом доме. Детям нравится возиться в саду?

Наш разговор перешел на домашние дела. И к тому времени, когда мы вернулись в гостиную выпить кофе, Фрэнк совсем размяк.

– Помните прошлый раз, – сказал я, – когда мы были вместе в этой комнате, Фрэнк?

Взглянув на меня, после секундной паузы он сказал:

– Ту ночь, когда ты пришел просить меня помочь Брету Ранселеру соскочить с крючка? Давно ли это было? Года три назад?

– Вы еще сортировали свои пластинки Дюка Эллингтона, – вспомнил я. – Они валялись по всей комнате.

– Я думал, что мне придется уйти в отставку и вернуться в Англию. – Вспоминая прошлое, он обвел взглядом гостиную и сказал: – Тогда это изменило мою жизнь. Но теперь я удалюсь на пенсию и буду выращивать розы.

– И станете сэром Фрэнком Харрингтоном, – добавил я. – Мне искренне жаль, что так все получилось, Фрэнк. – Не подлежало сомнению, что мое неожиданное появление и последовавшая за ним цепь событий лишили Фрэнка возможности получить рыцарское звание, к которому он стремился всем сердцем. Лондонский Центр был спасен от уничтожения моим предупреждением и решительными действиями Фрэнка, но они так и не простили ни его, ни меня. Мандарины из Форин Офис подтвердили, что мы действовали совершенно правильно, однако именно это было непростительным нашим грехом.

– Должно быть, в самом деле около трех лет назад, – продолжал он, разворачивая кисет и набивая табачной смесью чашечку кривой балканской трубки. О Господи, неужели Фрэнк будет курить ее? – В свое время я испытал глубокое разочарование, но теперь все пришло в норму.

– Предполагаю, хуже всего пришлось Брету.

– Я тоже так считаю, – согласился Фрэнк, раскуривая трубку.

– Говорят, ему здорово досталось, – сказал я. – Он уже вернулся к нормальной жизни?

Прежде чем ответить, Фрэнк занялся своей трубкой.

– Брет долгое время был в подвешенном состоянии, – наконец сказал он, – но теперь все позади. – Он как-то рассеянно улыбнулся и стал попыхивать трубкой. Я не мог привыкнуть к трубке Фрэнка. – Это не должно повториться, – сказал он.

– Бедняга Брет. В ту ночь, когда я вылетал из Берлина, вся палата была полна людьми в белых халатах, которые ручались, что он не доживет до уик-энда.

– Явился его брат, таща за собой на буксире какого-то жутко важного американского генерала. Брета сунули на борт американского военного самолета, и ему удалось улететь. Я слышал, его определили в ту больницу в Вашингтоне, где пользуют американских президентов. Потом Брету пришлось перепробовать на себе все больницы и госпитали: ну, ты же знаешь, что представляют собой американцы. И теперь он выздоравливает в своем доме где-то на Виргинских островах, что ли. Я получил от него открытку: пальмы, пляж и надпись: «Хочу, чтобы и вы были здесь». Я сижу в Берлине, который весь завален снегом, и центральное отопление барахлит. В то время было отнюдь не до смеха. Я подумал, не имеет ли он в виду, что принял на себя пулю, которая предназначалась мне. Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.

Я промолчал.

Горящий табак требовал постоянного внимания. У Фрэнка было специальное маленькое металлическое приспособление для ухода за трубкой. Он возился с ней, как в давние времена тот шотландский инженер ухаживал за своей паровой машиной. Но тем самым получал время обдумать то, что ему предстояло сказать.

– Конечно, официально мне ничего не сообщалось. Я думал, что это было просто смешно. Брет всегда из кожи лез вон, чтобы быть англичанином до мозга костей. А стоило ему получить ранение, как он тут же очутился в Америке. – Еще одна пауза. – Как я говорил, по официальной версии Брет не умер, он просто исчез.

– Как исчезают старые солдаты, – сказал я.

Затем разговор перешел на другие темы. Я спросил, как дела у сына Фрэнка, летчика, который недавно перешел из «Бритиш эруэйз» на внутренние линии. Теперь он летал на небольших самолетах по коротким маршрутам, почти каждый вечер проводил со своей женой, да к тому же и больше зарабатывал. В старые времена сын Фрэнка часто бывал в Берлине, но сейчас эта часть Европы лежала в стороне от его путей, и Харрингтон-старший признался, что порой чувствует себя одиноким.

Я осмотрелся. Дом содержался в безукоризненном порядке, но для одного человека он был темноват и пустынен. Я припомнил, как в свое время, много лет назад, Фрэнк объяснял мне, что у «людей нашего рода занятий браки, как правило, бывают несчастливыми – женщины не любят тайн, к которым их не подпускают». И с тех пор я не раз вспоминал его слова.

Фрэнк стал расспрашивать про общих друзей в Вашингтоне, и, припомнив кое-кого из них, я спросил:

– А вы помните Джима Приттимена?

– Приттимена? Нет, – уверенно ответил Фрэнк. Затем он осведомился, все ли в порядке у нас с Глорией. Я сказал, что да, так оно и есть, и не стал вдаваться в подробности, поскольку растущий во мне страх, что я окажусь в слишком большой от нее зависимости, в данной ситуации был слишком банальной, просто детской темой для обсуждения.

– Не думаешь снова жениться? – спросил Фрэнк.

– Я не свободен, – напомнил я ему. – Ведь по закону Фиона все еще моя жена, не так ли?

– Конечно.

– У меня омерзительное предчувствие, что она потребует отдать ей детей. – Я не думал исповедоваться, но не высказаться на эту тему было невозможно.

– Надеюсь, этого не произойдет, Бернард.

– Я получил вежливое письмо от тестя. Он хочет, чтобы у него была возможность постоянно видеться с детьми.

Фрэнк вынул трубку изо рта.

– Ты считаешь, он поддерживает контакты с Фионой?

– Такой вариант отбросить я не могу, он двуличный старый подонок.

– Не стоит беспокоиться раньше времени, Бернард. А что думает об этом Глория?

– Я еще не говорил с ней.

– Бернард, ты сущий осел. Сколько можно относиться к ней, словно она ничего не понимает? Просто у Глории женский взгляд на вещи.

– Вы правы, – согласился я.

– Еще бы. Кончай ходить вокруг да около. Поговори с ней. Она отлично сойдется с детьми.

– Пожалуй, мне пора двигаться, Фрэнк, – сказал я. – Все было как в добрые старые времена.

– Я рад, что ты разделил со мной обед. Знай заранее о твоем появлении, я бы уж для тебя расстарался.

– Я чувствовал себя как дома, – сказал я.

– У тебя есть машина? – спросил он.

– Да, спасибо.

– Я бы предпочел, чтобы ты не брал машину напрокат в аэропорту. Этого не стоит делать с точки зрения безопасности.

– Скорее всего вы правы, – признал я.

Он яростно попыхивал трубкой и испускал такие клубы дыма, что сам полузакрыл глаза.

– Ты остановился у фрау Хенних? – Он всегда называл ее фрау Хенних. Не думаю, чтобы Фрэнк очень любил ее, но старался держать свои эмоции при себе, как и по отношению ко многому другому.

– Да. – Краем глаза я увидел, как, улыбаясь, в комнату скользнул Тэррент. Неизменный камердинер Фрэнка всегда материализовывался из воздуха, как тень отца Гамлета. Могу ручаться, он подслушивал у дверей. Как иначе объяснить, что он ухитрялся безошибочно выбрать момент, чтобы появиться тогда, когда нужно?

Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:

– Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.

Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:

– По бриджу.

Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.

– Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.

– Очень хорошо, сэр.

– Не спеши, – сказал Фрэнк. – Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.

– Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

– А сколько сейчас времени?

– Чертовски поздно, – признал я.

– Ты думаешь, она закроет двери?

– Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

– Она слишком много берет на себя, – сказал Фрэнк, – а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

– Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? – Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

– Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

– Что же Лизл делать в таком случае?

– Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

– Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

– Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

– Может, вы и правы.

– Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

– Но дом для нее – смысл существования.

– Надо выбирать что-то одно, – заметил Фрэнк.

– Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, – преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.