Читать книгу "Шпионский крючок"

– Да, я такая. С этой стороны ты меня еще не знаешь?

– От тебя всегда услышишь что-нибудь новенькое, любовь моя.

– Ты относишься ко мне как к глупой девчонке, Бернард. А я совсем не дурочка.

Мне осталось только промолчать. Из тостера с легким щелчком выскочили поджаренные ломтики хлеба. Она успела подхватить их и положила на мою тарелку, рядом с яичницей и беконом. Когда я принялся есть, Глория села по другую сторону стола, утвердив на нем локти и положив подбородок на ладони, и стала рассматривать меня, как животное в клетке зоопарка. Я уже привык к такой манере ее поведения, но все же пока еще она меня несколько смущала. Глория наблюдала за мной с каким-то странным любопытством. Порой, поднимая глаза от книги, которую читал, или заканчивая телефонный разговор, я ловил на ее лице это самое выражение.

– Когда, ты сказала, дети будут дома? – спросил я.

– Ты же не против, чтобы они отправились на благотворительную ярмарку?

– Понятия о ней не имею, – изображая искренность, соврал я.

– Она в Черч-Холл на Себастопол-роуд. Люди принесли туда печенье, пирожные, вязаные чехольчики для чайников, разные рождественские подарки для неимущих.

– Билли и Салли поэтому решили туда отправиться?

– Я так и знала, что ты рассердишься.

– Я не сержусь, но чего ради они туда пошли?

– Там будут еще игрушки, книжки и все такое, по сути, дешевая распродажа, но женская гильдия предпочитает называть ее рождественской ярмаркой. Так оно звучит лучше. Я-то знала, что ты не привезешь с собой никаких подарков.

– Я думал о них. И в самом деле собирался, честное слово…

– Понимаю, дорогой. Но дети не поэтому ждали тебя. Это я сказала им, чтобы они туда поехали. Им нужно общение с другими ребятишками. В этом возрасте непросто менять школу. Все друзья остались в Лондоне, и они должны обзаводиться тут новыми. Все это непросто, Берни. – Она произнесла целую речь, возможно, заранее подготовив ее.

– Знаю. – Я представлял себе, как плохо будут складываться дела, когда она отправится в университет в следующем октябре… или когда там у них начинается академический год. Что я буду делать в этом обветшалом доме, вдали от друзей и знакомых? И как быть с детьми?

Должно быть, Глория по моему лицу все поняла.

– Я буду приезжать каждый уик-энд, – пообещала она.

– Ты сама знаешь, что это невозможно, – сказал я ей. – Тебе придется чертовски много работать. Я же знаю: ты из кожи вон вылезешь, чтобы быть лучше всех предшественников.

– Все в порядке, дорогой, – сказала она. – Как мы решим, так и будет. Вот увидишь.

Маффин, наш потрепанный кот, появился на подоконнике и забарабанил лапами по стеклу. Он, похоже, единственный член семьи, который без всяких проблем освоился на Балаклава-роуд. Но даже Маффин всю ночь где-то шлялся.

Глава 2

В новой жизни была еще одна деталь, которая мне решительно не нравилась: необходимость прилагать серьезные усилия, чтобы добраться до работы. Очертя голову я кидался в утреннюю давку на своем стареньком «вольво». Глория редко сопровождала меня. Ей нравилось ездить поездом, во всяком случае, она это утверждала. Она говорила, что время поездки можно использовать для размышлений. Но когда в 7.32 поезд прибывал на нашу станцию, он уже был под завязку набит пассажирами из пригородных районов. А я терпеть не мог стоять всю дорогу до вокзала Ватерлоо. Затем возник вопрос о месте парковки. Появились гиены, которые начали описывать круги вокруг меня. Старик, который вел досье отдела личного состава, едва только я сообщил адрес нового местожительства, стал намекать о наличных отчислениях: «Вы же, насколько я предполагаю, будете возвращаться домой на муниципальном транспорте?» – «Нет, – резко ответил я. – Не буду. Даже и не собираюсь».

Так что в понедельник я отправился на машине, а Глория на поезде. Она, конечно, прибыла раньше меня. Контора располагалась в двух-трех минутах ходьбы от вокзала Ватерлоо, а мне еще предстояло пробиться сквозь транспортную пробку.

Явившись в офис, я почувствовал, что по всему зданию распространяется дух тревоги и уныния. Здесь уже находился Дики Крайер, что являлось признаком критического состояния дел. Должно быть, его вызвонили, вынудив торопливо покончить с завтраком, которым он неспешно наслаждался после пробежки трусцой по Хэмпстед-Хит. Даже сэр Перси Бэбкок, заместитель генерального директора, оторвался от юридической практики и нашел время поучаствовать в ранней утренней встрече.

– Конференц-зал номер два, – сообщила ждавшая меня в коридоре девушка. Вид, с которым она прошептала эти слова, выдавал ее скрытое возбуждение, словно настал день, которого следовало ожидать с той минуты, как ей стали поступать на перепечатку наши занудные рапорты. Я прикинул, что Дики, должно быть, специально отрядил ее стоять на страже у дверей моего кабинета. – Председательствует сэр Перси. Он сказал, чтобы вы присоединились к ним, как только появитесь.

– Спасибо, Мейбл, – сказал я, вручая ей пальто и кожаную папку с какими-то совершенно незначительными бумагами несекретного характера, которые, как я надеялся, она разложит по местам. Девушка покорно улыбнулась. Имя ее было не Мейбл, но я их всех так называл, и, наверно, они уже привыкли.

Зал номер два на последнем этаже представлял собой узкое помещение, где могли рассесться четырнадцать человек и откуда открывался вид на безобразные каменные башни Тауэра, уткнувшиеся в низкое, серое, облачное небо.

– Вот и Сэмсон! Отлично, – сказал при моем появлении заместитель генерального директора. Меня уже ждало кресло за столом с лежащими на нем блокнотом для записей и карандашом. Поодаль располагались другие такие же письменные принадлежности, которым предстояло дождаться или не дождаться тех, кто предполагал, что их опоздание не будет замечено. Им не повезло.

– Вы слышали? – спросил Дики.

Я понял, что речь идет о его любимом детище: немецком отделе. Итак, предполагалась не рутинная встреча с заместителем директора, не конференция, на которой предстояло обсуждать расписание ежегодных отпусков или вопросы, имевшие отношение к тем нескольким сотням тысяч фунтов, которые Джимми Приттимен передал Брету Ранселеру, а тот так и не получил. Это было что-то серьезное.

– Нет, – сказал я. – Что случилось?

– Бизет, – ответил Дики, продолжая грызть ногти.

Я знал об этой группе: во всяком случае, настолько, насколько кабинетный работник, сидя в Лондоне, может знать людей, занимающихся поистине опасной и грязной работой. Они функционировали где-то в районе Франкфурта-на-Одере, как раз на границе Восточной Германии с Польшей.

– Поляки, – предположил я. – Или с них началось. Они строят там какое-то предприятие тяжелой индустрии.

– Верно, – рассудительно сказал Дики. Перед ним лежала папка, и он заглядывал в нее, проверяя, насколько меня не подводит память.

– Так что произошло?

– Похоже, плохо дело, – ответил Дики, непревзойденный мастер туманных ответов на любой вопрос, который не касается гастрономических утех в дорогих ресторанах.

Биллингсли, лысый молодой человек из Центра данных, постучал по столу рукой с очками в тяжелой роговой оправе и сказал:

– Похоже, мы потеряли больше чем одного из них. Это всегда было плохой приметой.

Значит, даже в Центре данных это известно. Ситуация начала проясняться.

– Да, – подтвердил я. – Это всегда было плохой приметой.

Биллингсли посмотрел на меня так, словно я дал ему оплеуху.

– Если вы знаете к тому же, – сдержанно сказал он, – что мы могли бы сделать…

– Установили связь по цепочке? – спросил я.

Похоже, Биллингсли плохо представлял себе, что такое связь по цепочке – перекличка выживших. Но тут Гарри Стренг, пожилая горилла из оперативного отдела, перестал чесать скулу обгрызенным концом карандаша и вовремя пришел мне на помощь:

– Еще вчера рано утром.

– Довольно быстро.

– Об этом я и говорил своему заместителю, – сказал Дики Крайер, почтительно кивая сэру Перси. С каждой минутой Дики демонстрировал все ухудшающееся состояние своего здоровья и необоримую усталость. Когда ситуация не поддавалась анализу, он, как правило, выходил из строя. Его повергала в ужас мысль о необходимости принимать решение или ставить под ним свою подпись.

– Месса, – коротко сказал Гарри Стренг.

– Они видятся друг с другом на воскресной утренней мессе, – объяснил Дики Крайер.

– И никаких сигналов о прекращении контактов? – спросил я.

– Нет, – сказал Стренг. – Вот это и тревожит.

– Еще бы, черт побери, – заметил я. – Что еще?

Наступила мгновенная пауза. Будь я параноиком, я бы легко пришел к выводу, что они хотят оставить меня в неведении.

– Чушь и ерунда, – отозвался Биллингсли.

– Есть кое-какая информация изнутри, – сказал Стренг. – В районе Франкфурта двое задержаны для допросов.

– В Берлине.

– Берлин? Это же не Франкфурт, – удивился Биллингсли.

К тому времени я уже был сыт им по горло. Все они в Центре данных смахивают на этого молодого человека: им кажется, что мы должны загрузить свою память парой мегабайтов, прежде чем сравняемся с ними.

– Не изображай из себя идиота, – отнесся я к Стренгу. – Твоя информация из Берлина или из Франкфурта?

– Из Берлина, – сказал Стренг. – С Норманненштрассе. – Это был большой квартал серого камня в районе Берлин – Лихтенберг, откуда восточногерманская Штази – служба государственной безопасности – оберегала свой мир, пытаясь подобраться к нашему.

– Миновал уик-энд, – сказал я. – Чему трудно радоваться. – Если во франкфуртском отделении Штази прогонят данные через компьютер, то придут к выводу, что им попалось в руки что-то стоящее.

– Вопрос, который ныне стоит на обсуждении, – сказал заместитель с той изысканной любезностью, которую демонстрируют барристеры[2]2
  Барристер (англ. Barrister) – в Великобритании – адвокат высшего ранга, имеющий право выступать во всех судах.


[Закрыть] в суде, подводя нервничающего ответчика к неизбежному признанию вины, – заключается в том, как нам действовать. – Глянув на меня, он склонил голову набок, словно так я был лучше ему виден.

В ответ я тоже уставился на него. Заместитель был забавным маленьким пухлым человечком с блестящими глазками, лоснящейся розовой физиономией и аккуратной прядкой волос на черепе. Черный сюртук, жилет, в кармашках которого хранились огрызки карандашей, полосатые брюки, галстук какой-то омерзительной «паблик-скул», пришпиленный драгоценной заколкой. Юрист. Встреть вы его на улице, подумали бы, что это какой-то бедный солиситор[3]3
  Солиситор (англ. Solicitor) – в Великобритании – адвокат низшего ранга, не имеющий права выступать в высших судах.


[Закрыть] или клерк у барристера. В прежней реальной жизни – то есть пока не очутился в стенах этого здания, – он руководил одной из наиболее преуспевающих юридических фирм в Лондоне. Позволить себе увлечься столь неблагодарной работой, как наша, – я не мог себе представить, зачем ему это нужно, но заместитель был всего лишь в шаге от того, чтобы возглавить департамент. ГД, образно говоря, дышал на ладан.

– Вы хотите сказать, – спросил я, – что кто-то должен взять это на себя?

– Именно так, – сказал заместитель. – И думаю, все мы желали бы выслушать ваше мнение, Сэмсон.

Я помедлил с ответом, чтобы потянуть время.

– Имеются данные от берлинской полевой группы? – спросил я. – Или откуда-то еще?

– Не думаю, что БПГ должна быть втянута в эту ситуацию, – торопливо бросил Стренг. Он говорил от имени оперативного отдела.

И был, конечно, прав. При таком положении дел посылать человека из Западного Берлина было бы чистым сумасшествием. В том регионе незнакомое лицо немедленно привлечет внимание любого тайного агента, черт бы побрал их, да и тех, кто свободен от службы.

– Вы совершенно правы, – сказал я, делая вид, что уступаю ему.

– Нашего человека тут же накроют, – дополнил свою мысль Стренг. – Не успеют высохнуть чернила в регистрационной книге у портье гостиницы.

– У нас есть люди и поближе, – произнес заместитель.

Теперь все уставились на меня. Знали, какой должен последовать ответ, но хотели удостовериться, что услышат его от бывшего полевого работника, который и рискнет высказаться вслух. После чего сотрудники Центра вернутся к своим делам, своим ленчам или просто погрузятся в дремоту до очередного кризиса.

– Мы не можем оставить их в таком положении, – сказал я.

Все закивали. Первым делом надо согласиться даже с неправильным ответом, поскольку это соответствует этике департамента.

– Они неплохо снабжали нас, – сказал Дики. – Конечно, ничего особенного. Просто работали в литейном производстве, но нас никогда не подводили.

– Я бы хотел выслушать мнение Сэмсона, – прервал его заместитель. Он крутил в пальцах тоненький золотой карандашик. Затем, положив обе руки на блокнот, откинулся в кресле, поднял на меня глаза и ободряюще улыбнулся.

– Нам придется предоставить событиям течь своим чередом, – наконец сказал я.

– Продолжайте, – голосом церемониймейстера произнес заместитель.

Я откашлялся.

– В данной ситуации мы ничего не можем сделать. Нам остается лишь ждать развития событий.

Все повернулись, желая увидеть реакцию заместителя.

– Я думаю, в этом что-то есть, – сказал он наконец. Дики Крайер улыбнулся, не скрывая облегчения, поскольку кто-то наконец принял решение. Особенно его радовало решение ничего не делать. Потянувшись, он запустил руки в курчавую шевелюру и, оглядывая помещение, закивал. Затем бросил взгляд на клерка, который записывал все, что тут говорится, дабы убедиться, что тот ничего не упустил.

Ну, свои деньги за этот день я уже отработал. Сказал именно то, что они хотели от меня услышать. Теперь в течение суток или около того ничего не случится, если не считать, что группе польских рабочих при соблюдении всех правил асептики и в присутствии стенографа будут вырывать ногти.

Раздался стук в дверь: доставили поднос с чаем и бисквитами. Биллингсли, может, потому что он был самым молодым из нас и менее других поражен артритом или потому, что хотел произвести впечатление на заместителя, расставил чашки с блюдцами и расположил на полированной поверхности стола чайник с заваркой и молочник.

– Овсянки бы с шоколадом! – провозгласил Гарри Стренг. Я поднял на него глаза, и он подмигнул. Гарри понимал, что к чему. Гарри сам провел достаточно времени на лезвии бритвы, чтобы догадываться, о чем я думаю.

Он налил мне чаю. Я взял чашку и отпил несколько глотков. Они скользнули по пищеводу почему-то струйкой кислоты. Заместитель, склонившись к Биллингсли, спросил у него о причине простоя компьютеров в «Желтой субмарине». Биллингсли ответил, что от этих «электронных игрушек» вечно приходится ждать неприятностей. Заместитель сказал, что таковых не должно быть, если за оборудование уплачено два миллиона фунтов.

– Бисквит? – предложил Гарри Стренг.

– Нет, спасибо.

– Насколько мне помнится, вы предпочитаете овсянку с шоколадом, – с сардоническим выражением лица повторил он.

Я слегка наклонился, чтобы увидеть текст, который заместитель набрасывал в своем блокноте, но там были только завитушки: сплетения сотен концентрических кругов с жирной точкой в середине орнамента. Побег невозможен; решения нет; вообще ничего нет. Я предположил, что именно такой ответ на свой вопрос он ожидал услышать, и я его высказал. Десять из десяти, Сэмсон. Можете идти и получать свои двести фунтов.

В соответствии с общепринятым протоколом предполагалось, что даже самые занятые из нас могут покинуть зал, лишь когда заместитель допьет свой чай. И в ту минуту, когда он наконец двинулся к дверям, Морган – самый раболепный приверженец ГД – влетел с раскрасневшимся лицом, в накинутом на плечи плаще, держа перед собой, как алтарную свечу, короткий сложенный зонтик.

– Простите, что опоздал, сэр. К сожалению, у меня вышла из строя машина, – выпалил он со своим звонким уэльским акцентом и закусил губу. Краска возбуждения сползла с его лица, явив необычную бледность.

Инцидент явно не понравился заместителю, но он проявил исключительную сдержанность.

– Мы справились без вас, Морган, – сказал он.

Когда он вышел, Морган взглянул на меня, не пытаясь скрыть глубокую ненависть. Видимо, он решил, что его унижение – дело моих рук, или, возможно, ему не понравилась роль свидетеля, в которой я оказался. В любом случае, если бы департаменту понадобился могильщик, чтобы похоронить меня, Морган с энтузиазмом взялся бы за эту работенку. А может, он уже копал мне яму.

Я спустился вниз, испытывая облегчение после утреннего совещания. Омрачала настроение лишь перспектива разбирать груды бумаг, скопившихся в моем тесном кабинетике. Ими был завален стол у окна. Взгляд мой упал на две тщательно упакованные подарочные коробки, одну из которых украшала надпись «Билли», другую – «Салли». Их доставил фургон от «Харродса» вместе с карточками, на которых слова «С глубокой любовью от мамочки» не были написаны рукой Фионы. Я собирался вручить подарки ребятам еще до Рождества, но оставил их здесь. В предыдущее Рождество она тоже прислала подарки, и тогда я положил их под елку. Дети прочитали сопроводительные открытки без каких бы то ни было комментариев. Но в этом году мы встречали Рождество в нашем новом домике, и мне не хотелось, чтобы в нем чувствовалось присутствие Фионы. Переезд дал мне возможность избавиться от ее личных вещей. Я хотел начать все с чистого листа, но присутствие двух коробок, которые всякий раз бросались мне в глаза, когда я входил в кабинет, решительно не облегчали эту задачу.

На столе царил сущий бедлам. Моя секретарша Бренда исполняла обязанности двух канцеляристок, которые то ли больны, то ли беременны, то ли черт знает что, и мне предстояло самому разбирать недельный завал, образовавшийся, пока я отсутствовал.

Первым делом я занялся посланием с красной полоской, означавшей срочность. Эти послания, распоряжения, задания и советы поступали каждые полчаса. Слава Богу, Бренде хватило сообразительности не отсылать их мне в Вашингтон. Ну а теперь я вернулся в Лондон, и они придумают что-то еще, дабы вытащить все-таки Джима Приттимена в Лондон. И тогда компания зажившихся старых перечниц из Центрального фонда будет поджаривать его на медленном огне, тщательно пытаясь сделать ответственным за свою собственную некомпетентность.

Я уже было кинул все эти материалы в корзинку для секретных документов, когда обратил внимание на одну подпись. Биллингсли. Биллингсли! Чертовски странно, но он ни слова не спросил в конференц-зале о том, как прошла поездка. Его страстное желание добраться до Приттимена, если не сказать – одержимость, с которой он этого добивался, претерпела какие-то решительные изменения. Это было свойственно таким людям, как Биллингсли, да и многим прочим в департаменте: они внезапно впадали в панику, сменявшуюся потерей памяти.

Словом, я бросил бумаги в корзинку и постарался забыть о них. Не было никаких оснований доставлять хлопоты Джиму Приттимену. С моей точки зрения, он был просто дурак, который внезапно испытал необоримую тягу к земным радостям. Мог дать показания и остаться пай-мальчиком: у него была возможность выкрутиться и не раздражая их. Но я подумал, что ему нравилась конфронтация. Пожалуй, имеет смысл предельно затушевать эту историю. Когда дело дойдет до письменного отчета, я не стану передавать решительный отказ Джима, намекну, что он продолжает размышлять. А до того, как у меня потребуют отчет, вообще буду молчать.

С Глорией мы встретились за ленчем в ресторане. Неплохое знание венгерского недавно обеспечило ей работу на нижних этажах – продвижение, связанное и с большей зарплатой, и с большей ответственностью. Я прикинул, что, по их мнению, этого будет более чем достаточно, чтобы заставить ее забыть обещания оплатить расходы на Кембридж. Новая работа Глории означала, что теперь мне придется видеть ее куда реже, и ленч предоставлял единственную возможность обсудить днем наши домашние дела: если пригласить Крайера на обед, не будет ли это воспринято как вызов по отношению к другим? Где найти адрес химчистки? Почему я открыл новую коробку консервов для Маффина, когда предыдущая еще полна наполовину?

Я спросил, что слышно про ее заявление об уходе, втайне надеясь, что она переменила намерение. Но Глория стояла на своем. Когда я завел разговор о грибном соусе для зимнего салата, она сообщила мне, что получила известие от своей подруги: та нашла ей в Кембридже удобную комнатку, которую Глория скорее всего сможет снять.

– Что же делать с домом?

– Не так громко, дорогой, – сказала она. Мы продолжали пребывать в абсурдной уверенности, будто наши коллеги – во всяком случае те из них, кому это интересно, – не знают о нашей совместной жизни. – Буду платить половину арендной платы. Я же говорила тебе.

– Янеоб этом, – ответил я ей. – Просто мне не хочется каждый вечер сидеть в одиночестве у телевизора и собирать в кучи грязное белье, чтобы потом кидать его в стиральную машину.

На лице ее мелькнула тень улыбки. Наклонившись поближе ко мне, она сказала:

– Когда ты увидишь, сколько набирается каждый день детской грязной одежды, поймешь, что беспокоиться надо не о том, как загрузить стиральную машину, а где складывать запасы стирального порошка. – Она сделала глоток апельсинового сока с витамином «С». – Наймешь няню для детей. Какая-нибудь замечательная миссис Палмер будет приходить в будние дни и крутиться по дому, а я – приезжать каждый уик-энд. Не понимаю, что тебе не нравится.

– Я хочу, чтобы ты была хоть чуть ближе к реальности. Кембридж расположен чертовски далеко от Балаклава-роуд. На шоссе в конце недели творится что-то несусветное, сервис на железных дорогах еще хуже, к тому же тебе придется сидеть за книгами не поднимая головы.

– Я хочу, чтобы ты перестал волноваться, – сказала она. – Как у тебя со здоровьем? После Вашингтона ты не похож на себя. У тебя были там какие-то неприятности?

– Знай я, что ты собираешься делать, вел бы себя по-другому.

– Я уже все тебе объясняла. Много-много раз. – Она опустила глаза и стала есть свой зимний салат, словно ей больше нечего было мне сказать. В каком-то смысле Глория права. Она уже не первый год втолковывала мне, что будет учиться в Кембридже, где собирается получить степень по ПФЭ: политике, философии и экономике, – к чему у нее лежит сердце. Глория так часто повторяла мне это, что я как-то привык пропускать ее слова мимо ушей. И когда она сообщила, что в самом деле подает заявление об уходе с работы, я искренне удивился.

– Мне-то казалось, это будет только в следующем году, – сдаваясь, пробормотал я.

– Тебе казалось, это никогда не произойдет, – вежливо уточнила она. Затем, подняв глаза, она одарила меня восхитительной улыбкой. Один результат дурацкой затеи с Кембриджем был налицо: Глория пришла в удивительно хорошее настроение. Или оно появилось в результате того, что было видно, как я расстроен?