Текст книги "Железный Шурик"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zheleznyy-shurik-4129.jpg)
Автор книги: Леонид Млечин
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Его эшелон шел мимо нашего института, – вспоминал Харазов. – Мы с ним попрощались в Покрово-Стрешнево, где остановился эшелон.
Финская война продолжалась сто пять дней. На той, как писал Твардовский, «войне незнаменитой» сложило голову немало молодых людей, но Александра Николаевича судьба хранила.
Карьера Шелепина началась второго октября сорокового года. Как раз в этот день вышел указ о том, что высшее образование становится платным, стипендии будут платить только отличникам. Из-за войны у Шелепина, естественно, накопились хвосты, и по новому закону стипендия ему не светила.
Он сидел в институтском комитете комсомола и думал, что делать. Тут приехал Николай Прокофьевич Красавченко, секретарь московского горкома комсомола, и решил судьбу Шелепина. Он сказал:
– А для тебя, Шурик, у меня есть работа. Пойдешь к нам в горком?
Николай Красавченко был на два года старше Шелепина. Он приехал в Москву из Краснодарского края и тоже поступил на исторический факультет ИФЛИ. В горкоме Красавченко курировал отдел студенческой молодежи и взял Шелепина к себе.
Сначала Александр Шелепин был инструктором по работе среди студенческой молодежи. Десятого декабря сорокового года решением бюро МГК ВЛКСМ его назначили заведующим военно-физкультурным отделом. Постановлением пленума шестого августа сорок второго утвердили секретарем горкома.
Горком и обком комсомола находились в Колпачном переулке, дом пять. Первым секретарем московского горкома и обкома комсомола был тогда Анатолий Пегов. Его брат, Николай Михайлович, сделал большую карьеру, на последнем при Сталине Х1Х съезде был избран секретарем ЦК.
Анатолий Пегов вскоре ушел учиться, а руководителем столичного комсомола стал Николай Красавченко.
Институт Шелепин закончил как раз перед войной, весной сорок первого, по кафедре основ маркисзма-ленинизма.
В начале войны Шелепин и Харазов впервые расстались. Валерий Иннокентьевич рано остался без отца, надо было кормить семью, и параллельно с учебой он пошел работать на авиационный завод N 82 в Тушино.
– Там, в конструкторском бюро, и узнал, что началась война, – вспоминал Харазов. – Через неделю поступил приказ эвакуироваться. Месяц ушел на подготовку, вышли на баржах из Водного стадиона и по Москва-реке, Оке, Волге пришли в Казань. Три завода разместились на одной площадке. А в сорок втором наш коллектив вернули в Москву. Жена работала сменами – сначала две дневные смены, потом две ночные, один выходной и все заново. А я стал старшим мастером, это вообще ни дня, ни ночи. Кормили скудно. Мы были измотаны до предела.
С Шелепиным они потеряли друг друга. Харазов думал, что Шелепин в эвакуации – все учреждения, включая ЦК партии, из столицы вывезли:
– А когда весной сорок второго на Новодевичьем кладбище хоронили Зою Космодемьянскую, с заводов отправили на митинг представителей комсомола. От нашего завода поехала моя жена. И на кладбище она увидела Сашу, который вел митинг.
Шелепин оставался в Москве, не эвакуировался даже в страшные октябрьские дни сорок первого, когда казалось, что удержать Москву не удастся.
В учреждениях отделы кадров жгли архивы, уничтожали личные документы сотрудников и телефонные справочники. Возникла паника. На Центральном аэродроме дежурили транспортные «дугласы», чтобы в последний момент эвакуировать Сталина. Личные вещи вождя увезли в Куйбышев вместе с бумагами, книгами и документами.
На случай взятия немцами Москвы было принято решение оставить в городе пять нелегальных разведывательных резидентур. Этим занимались чекисты и особо доверенные партийные и комсомольские работники. Людей подбирали самых обычных, не имеющих опыта конспиративной работы – учителей, инженеров, рабочих, даже артистов. Им меняли фамилии и выдавали новые документы.
Но, к счастью, Москву отстояли. В марте сорок второго Александру Шелепину решением военного совета Западного фронта вручили орден Красной звезды (впоследствии его наградят медалями «Партизану Отечественной войны» первой степени, «За оборону Москвы», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»).
Когда немцев отогнали далеко от столицы, на пленуме горкома комсомола шестнадцатого января сорок третьего его избрали секретарем МГК ВЛКСМ по пропаганде. Но на этой должности он проработал меньше полугода.
Шелепины жили на Петровке. Харазовы часто оставались у них ночевать, чтобы поздно вечером не тащиться в Тушино. Они приехали к друзьям и тридцатого апреля сорок третьего года, чтобы вместе провести майские праздники.
– Я с собой дровишек прихватил, – рассказывал Харазов, – в доме было еще очень холодно, а у него уже ребенок родился. Мы пришли, а его еще нет. Приходит радостный. Что такое? Объяснил торжественно: «Сегодня Сталин подписал решение о моем утверждении секретарем ЦК комсомола».
С сорок первого по сорок четвертый год пленумы ЦК комсомола не проводились, потому что Сталин не собирал партийные пленумы. Поэтому только семнадцатого марта сорок четвертого года, состоялся пленум, и Шелепина официально утвердили секретарем ЦК комсомола по военной работе.
Александр Николаевич сменил в ЦК Филиппа Ивановича Наседкина, известного писателя, который оказался на высоком посту достаточно случайно. В конце тридцать седьмого года его утвердили заведующим отделением «Комсомольской правды» в Киеве. Через год, после большой чистки, когда некого было взять на руководящую работу в республиканский комсомол, Наседкина назначили секретарем ЦК комсомола Украины, а весной тридцать девятого перевели в Москву секретарем ЦК ВЛКСМ. В апреле сорок третьего он ушел учиться.
Шелепин пришел в ЦК, когда секретарем по пропаганде и агитации была печально знаменитая Ольга Петровна Мишакова. В тридцать восьмом году бывшая учительница начальных классов Мишакова, ставшая инструктором ЦК ВЛКСМ, написала Сталину донос на своих начальникам. По ее письму в ноябре тридцать восьмого созвали пленум ЦК ВЛКСМ. Главный партийный инквизитор, секретарь партколлегии Комиссии партийного контроля при ЦК Матвей Федорович Шкирятов выступил с докладом о результатах разбора заявления Мишаковой и о положении в комсомоле.
Секретари ЦК Александр Васильевич Косарев, Серафим Яковлевич Богачев и Валентина Федоровна Пикина были сняты со своих постов «за бездушно-бюрократическое и враждебное отношение к честным работникам комсомола, пытавшимся вскрыть недостатки в работе ЦК ВЛКСМ, и расправу с одним из лучших комсомольских работников (дело тов. Мишаковой)».
Косарева и Богачева расстреляли, Пикина тринадцать лет отсидела в тюрьмах и лагерях, еще три года провела в ссылке.
Первым секретарем ЦК ВЛКСМ избрали Михайлова, Мишакова тоже стала секретарем ЦК.
Шелепин застал Ольгу Мишакову, когда она еще была в силе. В аппарате ее смертельно боялись. Вздохнули спокойно, когда в июле сорок шестого года она ушла из комсомола. Мишакова заведовала отделом культурно-просветительных учреждений управления пропаганды и агитации ЦК партии, потом была инспектором ЦК. Она продолжала писать доносы, называя тех, кто ей не нравился, «шпионами». Ходила со своими записками к Маленкову и Берии. Зная о том, что однажды на письмо Мишаковой откликнулся сам Сталин, ее «сигналы» воспринимались как руководство к действию, и люди вылетали с работы.
После ХХ съезда, в пятьдесят седьмом году Комитет партийного контроля исключил Ольгу Мишакову из партии за то, что она оклеветала большую группу партийных и комсомольских работников.
Первым секретарем ЦК ВЛКСМ был Николай Александрович Михайлов, который руководил советской молодежью четырнадцать лет. Николай Михайлов был на двенадцать лет старше Шелепина. Он практически не учился, до революции ходил в церковно-приходское училище, потом занимался в вечернем рабочем университете. Рабочую жизнь начинал подмастерьем в сапожной мастерской отца. Из редакторов многотиражки завода «Динамо» в начале тридцать седьмого был переведен в «Правду», а в декабре – в «Комсомольскую правду» и сразу утвержден ответственным редактором. Это был драматический момент, когда все прежнее руководство газеты было арестовано.
Михайлов понравился Сталину. На следующий год, когда уничтожили прежнее руководство комсомола, Михайлов стал первым секретарем ЦК ВЛКСМ. Под его руководством комсомольский аппарат принял участие в большой чистке, когда детей заставляли отрекаться от арестованных родителей. В тридцать девятом вождь включил Михайлова в состав оргбюро ЦК. Высокое партийное звание делало его влиятельным человеком.
На Х1 съезде комсомола, проходившем в марте-апреле сорок девятого года, Николай Михайлов – задолго до хрущевской программы построения коммунизма – говорил:
– Великое счастье выпало на нашу долю. Наше поколение будет жить при коммунизме.
В пятидесятом году Михайлов намеревался снять с должности первого секретаря республиканского комсомола Петра Мироновича Машерова, бывшего партизана, Героя Советского Союза. Уже был созван пленум ЦК ЛКСМ Белоруссии с повесткой «О мерах улучшения политико-воспитательной работы среди сельской молодежи». Михайлов сам приехал на пленум в Минск.
На пленуме Петра Машерова жестко критиковали:
– Доклад товарища Машерова не удовлетворил участников пленума. он был составлен без глубокого знания действительного положения дел на местах, показал оторванность ЦК от жизни обкомов, райкомов и первичных комсомольских организаций… В докладе отсутствовала большевистская критика и самокритика серьезных недостатков и ошибок в работе бюро и аппарата ЦК комсомола Белоруссиии.
Но менять Машерова не захотел новый первый секретарь ЦК компартии Белоруссии Николай Семенович Патоличев. Он договорился с Москвой, и Петр Миронович остался на месте. Михайлов уехал из Минска ни с чем.
Шелепин в ЦК комсомола отвечал за организационные дела, ведал отделом комсомольских органов. На пленумах ЦК его иногда критиковали за резкость и требовательность, но все признавали – хороший организатор.
Характер у Шелепина был твердый и властный, вел он себя смело, не юлил и перед начальством не заискивал.
Константин Симонов вспоминал, как осенью сорок седьмого он возглавил небольшую делегацию, отправившуюся в Югославию. В нее входили секретарь ЦК комсомола Шелепин и Ольга Александровна Хвалебнова, секретарь парторганизации Союза писателей и жена министра черной металлургии Ивана Федоровича Тевосяна.
В белградском аэропорту делегацию никто из посольства не встретил, о ситуации в стране не информировал.
«Шелепин, – вспоминает Симонов, – со свойственной ему прямотой высказал послу Лаврентьеву все, что он думал о том, что нас не встретили и не позаботились проинформировать, и пообещал об этом безобразии рассказать в Москве…»
– В сорок девятом, на одиннадцатом съезде комсомола, вспоминал Харазов, – меня как секретаря Сталинского райкома комсомола города Москвы избрали членом Ревизионной комиссии ВЛКСМ, а потом сделали ее председателем. Как председатель Ревизионной комиссии я присутствовал на всех заседаниях бюро ЦК ВЛКСМ, кстати, сидел рядом с Петром Мироновичем Машеровым, будущим руководителем Белоруссии, и видел, как Саша работает.
– Он изменился, став секретарем ЦК? – спросил я Валерия Иннокентьевича.
– Он бывал резок, но не был ни мстительным, ни начальственным. Барином он не стал. Поймите, наше поколение – в основном из-за войны – было лишено радостей и веселья, сопровождающего молодость. На нашу долю этого не досталось. В определенном смысле мы росли аскетами, равнодушными к бытовым удобствам.
Вторым секретарем ЦК комсомола был Николай Николаевич Романов. Перед войной его из Ленинграда перевели в столицу и сделали секретарем по работе среди учащейся молодежи и спорту. В сорок первом он стал вторым секретарем. А в сорок пятом Романова назначили председателем Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта при Совнаркоме.
Вместо него в ноябре сорок пятого вторым секретарем ЦК ВЛКСМ утвердили Всеволода Николаевича Иванова, еще одного выходца из Ленинграда, человека с необычной биографией. В Гражданскую войну он остался без родителей, беспризорничал, работал на мельнице. Окончил в Ленинграде электротехнический институт связи, остался в нем преподавать, стал доцентом. В сороковом году его избрали секретарем одного из ленинградских райкомов партии, а в сорок первом внезапно утвердили первым секретарем обкома и горкома комсомола. Всю блокаду он провел в осажденном городе.
В октябре сорок четвертого Всеволода Иванова повысили сделали секретарем горкома партии по пропаганде и агитации. Он защитил кандидатскую диссертацию по истории комсомола.
В мае сорок пятого его перевели в Москву вторым секретарем ЦК ВЛКСМ.
Сын руководителя московского комсомола Красавченко, Сергей Николаевич, ученый-экономист (а в ельцинские годы политик и депутат), рассказывал мне, что в детстве родители иногда оставляли его на попечении Иванова, и тот наизусть читал мальчику всего «Евгения Онегина».
Впрочем, эта любовь к литературе не помешала тому же Иванову участвовать в идеологических кампаниях тех лет. В декабре сорок шестого года Иванов отправил секретное послание секретарю ЦК партии Николаю Патоличеву:
«Просим Вас ознакомиться со сказкой К. Чуковского „Собачье царство“, изданной кооперативным издательством „Сотрудник“ по заказу Центрального универмага Главособторга.
По нашему мнению, это антихудожественное и антипедагогическое произведение. К. Чуковский, как и в предыдущих своих сказках «Одолеем Бармалея» и «Бибигон», допускает серьезные ошибки.
ЦК ВЛКСМ в свое время ставил перед Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП/б/ вопрос о деятельности кооперативных издательств. Выход сказки К. Чуковского «Собачье царство» показывает необходимость установить тщательный контроль за деятельностью этих издательств…»
Патоличев переадресовал письмо в управление пропаганды и агитации. Начальник управления академик Александров успокоил секретаря ЦК:
«Антихудожественная книжка К. Чуковского „Собачье царство“ подвергнута критике в газете „Культура и жизнь“ в заметке „Пошлятина под флагом детской литературы“.
По указанию Главлита книжку замечательного детского писателя конфисковали, она находилась в списке запрещенной литературы до самой перестройки.
Считалось, что Иванов находится в оппозиции к первому секретарю ЦК комсомола Михайлову. Поговаривали, что он и заменит малообразованного Михайлова, тем более, что тот засиделся на посту первого секретаря.
Но все получилось иначе. Иванова в сорок девятом году забрали в аппарат ЦК партии инспектором. Но это не было повышением.
Красавченко-младший вспоминал, как его отец и Всеволод Иванов после футбольного матча на стадионе «Динамо» уединились, чтобы побеседовать:
– А после разговора отец был мрачный и взволнованный. Иванов говорил, что его прижимают и что назревают какие-то крупные события.
Через несколько месяцев Всеволода Николаевича Иванова арестовали.
Вторым секретарем ЦК комсомола стал Шелепин.
КРУШЕНИЕ ПОПОВА И ВОЗВРАЩЕНИЕ ХРУЩЕВА
В жизни и карьере Шелепина ключевую роль сыграло решение Сталина вернуть Хрущева из Киева в Москву и вновь поставить во главе столичной партийной организации.
В конце сорок девятого года первый секретарь ЦК компартии Украины Никита Сергеевич Хрущев находился во Львове. Он проводил митинг Лесотехнического института, посвященный убийству писателя Ярослава Галана. Националистическое подполье ненавидело писателя, один из студентов Лесотехнического института его и убил. Во время выступления Хрущеву передали записку, что Сталин просит позвонить.
Хрущев закончил речь, поехал на временную квартиру, на которой остановился во Львове, и связался с Москвой.
Сталин только седьмого декабря вернулся из отпуска, в котором находился три месяца.
Он спросил у Хрущева:
– Когда вы можете приехать в Москву?
– Если нужно срочно, могу завтра.
– Хорошо, – сказал Сталин и, по обыкновению не прощаясь, повесил трубку.
Разговор был коротким, и Хрущев забеспокоился. Время для него было тяжелым. После неурожая сорок шестого года он попал у Сталина в опалу.
Но тут же Хрущеву позвонил Георгий Максимилианович Маленков, секретарь ЦК, ведавший кадровыми делами и хорошо обо всем осведомленный, и ободрил:
– Ты не беспокойся. Тебя вызывают по хорошему делу. А подробности узнаешь, когда приедешь.
Когда Хрущев вошел в сталинский кабинет, вождь сразу заговорил о деле:
– У нас неблагополучно в Ленинграде. Там обнаружена измена, ведется следствие.
Речь шла о сфабрикованном чекистами «ленинградском деле», когда руководство города и выходцев из Питера обвинили в сепаратизме и нежелании подчиняться ЦК. Разбираться с ленинградцами вождь приказал Маленкову. Это закончилось расстрелами.
Столицу Сталин поручил Хрущеву, понимая, что тот должен ревниво относиться к нынешним кадрам.
– В Москве, – продолжал вождь, – тоже неблагополучно. Мы бы хотели, чтобы Москва стала настоящей опорой Центрального комитета, поэтому предлагаем вам перейти сюда.
И добавил доброжелательно:
– Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились в украинского агронома.
Когда Сталин еще отдыхал на юге, в октябре, на его имя в ЦК пришло не очень грамотное анонимное письмо, под которым стояли придуманные подписи. В нем говорилось, что в Москве существует заговор против Сталина, совсем как в Ленинграде. А по ленинградскому делу уже начались аресты…
Главной мишенью письма был руководитель Москвы Георгий Михайлович Попов:
«Большевики Московской организации вполголоса заговорили, пока в кулуарах, о том, не пришел ли момент своевременного вскрытия давно назреваемого гнойника в головке нашей организации. Речь идет о весьма подозрительной политике, проводимой секретарем МК ВКП/б/ т. Поповым…
Попов самый молодой из секретарей ЦК. Будучи одержим титовской манией вождизма, его одолевает мысль в будущем стать лидером нашей партии и народа… На банкете по случаю 800-летия Москвы один из подхалимов поднял тост:
– За будущего вождя нашей партии Георгия Михайловича.
Присутствующий Попов пропустил мимо ушей и будто согласился с прогнозом. Тогда как нужно было одернуть дурака или после обсудить о его партийности…
Попов расставляет свои кадры везде, где может с тем, что бы в удобный момент взять баранку руля страны в свои руки. Таким образом, Попов соревновался с ленинградцами в расстановке «своих» людей. Шла подготовка к захвату лидерства. В Москве начали поговаривать, что Попову дорога расчищена на этом пути.
В кругах МК открыто говорят, что за плечами Попова тов. Сталин, и что пост великого вождя перейдет Попову…»
Отдельно говорилось о кадрах Попова. Один из его фаворитов, секретарь райкома партии, во время войны служил в армии присоединившегося к немцам генерала Власова, другой «тупица из тупиц», секретарь обкома (женщина) сделала карьеру, потому что входила в гарем Попова. Секретарь горкома партии Николай Павлович Фирюбин – «политически безграмотный человек, лизавший ему пятки».
Досталось и руководителю московского комсомола Николаю Красавченко, под руководством которого начинал Шелепин:
«Молодой карьерист комсомолец Красавченко попал на фронт, оказался в плену у немцев, неизвестно где дел партийный билет. Неизвестными путями выбрался из тыла врага. Ему бы место в лагерях. Но Попов выдал ему новый партбилет, послал заграницу в числе членов молодежной делегации, а затем сделал его секретарем МК и МГК ВЛКСМ.
Будучи карьеристом, а не руководителем Красавченко на прошлой областной конференции комсомола был забаллотирован депутатами. Попов находился в это время в отпуске. Поехали к Попову с вопросом как быть? Приказ был дан «избрать Красавченко опять секретарем МК и МГК ВЛКСМ».
Попов настоятельно домогался избрания Красавченко на последнем съезде комсомола секретарем ЦК ВЛКСМ. Но даже молодежь раскусила, что за фрукт Красавченко, и провалила его».
Николай Красавченко в сорок первом с большой группой московской молодежи был отправлен под Смоленск на строительство оборонительных сооружений. Немцы наступали так стремительно, что молодежь попала в плен. В каком-то сарае Красавченко, понимая, что его ждет, закопал партбилет. Но ему удалось убежать из плена. Выйдя к своим, он рассказал, как именно утратил партбилет, и ему выдали новый. Теперь этот эпизод поставили ему в вину…
Что касается поездки за границу, то его действительно в сорок втором году вместе с двумя снайперами, отличившимися на войне, отправили в Англию и Соединенные Штаты, агитировать британскую и американскую молодежь за скорейшее открытие второго фронта…
Красавченко действительно был в фаворе у Попова. Дома ворчал, что Георгий Михайлович грубоват, но умелый администратор. Красавченко прочили в секретари ЦК ВЛКСМ, но Попов эту идею отверг, сказал:
– Ты туда не лезь. Мы на тебя в Москве виды имеем…
Вождь многое прощал своим подчиненным, но если Георгий Попов позволяет окружению говорить о нем как о будущем лидере, значит от него надо избавиться.
Двадцать девятого октября Сталин с юга написал записку Маленкову, оставшемуся в Москве на хозяйстве:
«Я не знаю подписавших это письмо товарищей. Возможно, что эти фамилии являются вымышленными (это нужно проверить). Но не в этом дело. Дело в том, что упомянутые в письме факты мне хорошо известны, о них я получил несколько писем от отдельных товарищей Московской организации.
Возможно, что я виноват в том, что не обращал должного внимания на эти сигналы. Не обращал должного внимания, так как верил тов. Попову. Но теперь, после неподобающих действий тов. Попова, вскрывших антипартийные и антигосударственные моменты в работе тов. Попова, Политбюро ЦК не может пройти мимо вышеупомянутого письма».
Записка вождя заставляет предполагать, что само письмо, возможно, появилось, поскольку вождь выразил недовольство Поповым. А для формального разбирательства нужен был повод, который и был организован.
Сталин распорядился назначить комиссию. Поручение было исполнено незамедлительно.
Первого ноября сталинское распоряжение оформили в виде постановления политбюро:
«Назначить комиссию в составе тт. Маленкова, Берия, Кагановича и Суслова для проведения проверки деятельности т. Попова Г.М. с точки зрения фактов, отмеченных в письме трех инженеров».
Комиссия легко справилась с задачей, поскольку позиция Сталина была ясна: снять Попова с должности.
Карьера Георгия Михайловича Попова началась с комсомольской работы. Он руководил комсомольской ячейкой на торфоразработках в Тамбовской области, секретарил в Пахотно-Угловском волостном комитете комсомола. Потом работал в протезной мастерской, откуда был отправлен на комсомольскую работу в Татарию.
В тридцать пятом году Георгий Попов поступил на машиностроительный факультет Промышленной академии. В тридцать восьмом его взяли инструктором в организационно-распределительный отдел ЦК партии, занимавшийся расстановкой руководящих кадров.
Когда перед войной Сталин отправил Хрущева на Украину, московское руководство сформировали заново.
Первым секретарем горкома и обкома стал Александр Сергеевич Щербаков, молодой политик, которого Сталин быстро поднимал по служебной лестнице. Щербаков, который начинал трудовую деятельность разносчиком газет в Рыбинске, после революции стал секретарем Туркестанского крайкома комсомола. Он окончил в двадцать четвертом году Коммунистический университет имени Я.М. Свердлова и работал в Нижегородском крае секретарем Муромского окружкома партии.
В тридцатом он приехал в Москву учиться в Институт красной профессуры, но через два года его взяли в аппарат ЦК партии – заместителем заведующего орготделом. Еще через два года стал секретарем только что созданного Союза советских писателей (то есть был своего рода комиссаром при Максиме Горьком) и одновременно заведовал отделом культурно-просветительной работы ЦК.
В тридцать шестом Щербакова сделали вторым секретарем Ленинградского обкома, а в апреле тридцать седьмого утвердили первым секретарем Иркутского (Восточно-Сибирского) обкома, где он провел массовую чистку.
Щербаков докладывал члену политбюро Андрею Александровичу Жданову о проделанной работе:
«Должен сказать, что людям, работавшим ранее в Восточной Сибири – верить нельзя. Объединенная троцкистско – „правая“ контрреволюционная организация здесь существовала с 1930-1931 года…
Партийное и советское руководство целиком было в руках врагов. Арестованы все руководители областных советских отделов, заворготделами обкома и их замы (за исключением пока двух), а также инструктора, ряд секретарей райкомов, руководители хозяйственных организаций, директора предприятий и т.д. Таким образом, нет работников ни в партийном, ни в советском аппарате.
Трудно было вообразить что-либо подобное.
Теперь начинаем копать органы НКВД.
Однако я не только не унываю, но еще больше укрепился в уверенности, что все сметем, выкорчуем, разгромим и последствия вредительства ликвидируем.
Даже про хворь свою и усталость забыл, особенно когда побывал у т.т. Сталина и Молотова».
Так тогда делались карьеры – на чужой крови. В начале тридцать восьмого Щербакова перевели в Сталинский (Донецкий) обком, но в октябре того же года Сталин поставил его во главе московского горкома и обкома партии.
А ему в помощь подыскали Георгия Попова. В ноябре тридцать восьмого его сделали вторым секретарем московского горкома. В начале декабря сорок четвертого его назначили еще и председателем исполкома Моссовета. Иначе говоря, он непосредственно занимался всеми городскими делами, до которых у Щербакова просто руки не доходили.
Перед войной Сталин сделал Александра Сергеевича секретарем ЦК, членом оргбюро и кандидатом в члены политбюро, поручил ему руководить управлением пропаганды и агитации ЦК. После начала войны назначил еще и начальником Совинформбюро. В сорок третьем Щербаков стал одновременно заведовать отделом международной информации ЦК. Это была нагрузка, превышающая человеческие возможности.
Историки считают Александра Щербакова чуть ли не самым исполнительным помощником Сталина, готовым в лепешку расшибиться, лишь бы исполнить указание вождя. Если многие его коллеги были циничными карьеристами, то Щербаков подчинялся вождю искренне.
«По культурному уровню это был старший дворник, – вспоминал Корней Чуковский. – Когда я написал „Одолеем Бармалея“, а художник Васильев донес на меня, будто я сказал, что напрасно он рисует рядом с Лениным – Сталина, меня вызвали в Кремль, и Щербаков, топая ногами, ругал меня матерно. Это потрясло меня.
Я и не знал, что при каком бы то ни было строе всякая малограмотная сволочь имеет право кричать на седого писателя. У меня в то время оба сына были на фронте».
Нечто подобное сказал о Щербакове Александр Александрович Фадеев, руководивший Союзом писателей: «Я ненавидел Щербакова за то, что он кичился своей бюрократической исполнительностью, своей жестокостью бесчеловечного служаки».
Щербаков вполне мог стать вторым человеком в партии. Но Александр Сергеевич, опасно располневший, был тяжелым сердечником. Неправильный образ жизни усугубил его нездоровье. Для него смертельно опасным было участие в сталинских застольях. Но Щербаков об этом не думал, напротив, почитал за счастье быть приглашенным к вождю на дачу.
«Берия, Маленков и Микоян сговорились с девушками, которые приносили вино, чтобы те подавали им бутылки от вина, но наливали бы туда воду и слегка закрашивали ее вином или же соками, – вспоминал Хрущев. – Таким образом, в бокалах виднелась жидкость нужного цвета: если белое вино – то белая жидкость, если красное вино – то красная. А это была просто вода, и они пили ее.
Но Щербаков разоблачил их: он налил себе «вина» из какой-то такой бутылки, попробовал и заорал:
– Да они же пьют не вино!
Сталил взбесился, что его обманывают, и устроил большой скандал Берии, Маленкову и Микояну.
Мы все возмущались Щербаковым, потому что не хотели пить вино, а если уж пить, то минимально, чтобы отделаться от Сталина, но не спаивать, не убивать себя. Щербаков тоже страдал от того же. Однако этот злостный подхалим не только сам подхалимничал, а и других толкал к тому же. Кончил он печально. Берия тогда правильно говорил, что Щербаков умер потому, что страшно много пил. Опился и умер.
Стали, правда, говорил другое: что дураком был – стал уже выздоравливать, а потом не послушал предостережения врачей и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой. Но мы-то знали, что умер он оттого, что чрезмерно пил в угоду Сталину, а не из-за своей жадности к вину…»
Александр Сергеевич Щербаков надорвался и умер десятого мая сорок пятого, когда страна отмечала победу в войне. Ему не было и сорока четырех лет.
Должности Щербакова унаследовал Попов. Он возглавил горком и обком партии. В марте сорок шестого он стал еще и секретарем ЦК и членом оргбюро.
При Попове пышно, целую неделю, отмечалось восьмисотлетие Москвы. Шестого сентября сорок седьмого в Большом театре прошло торжественное заседание Моссовета. Попов выступил с докладом «О социалистической Москве и перспективах ее развития». На следующий день был заложен памятник основателю города Юрию Долгорукому. Двадцатого сентября на митинге объявили об учреждении медали «В память 800-летия Москвы».
Все это делалось с благословения Сталина. Праздник позволял Попову приблизиться к вождю. Георгия Михайловича и в самом деле стали воспринимать как политика с большой перспективой. В Москве он вел себя как абсолютный хозяин.
Но Попов, по словам Хрущева, был «неумный человек и грубый администратор». Он зарвался, кричал даже на министров и настроил против себя интеллигенцию.
А уж московский партийно-комсомольский аппарат он разносил безжалостно. Будущий дипломат Юрий Владимирович Бернов работал в те годы в горкоме комсомола. Накануне празднования седьмого ноября Бернова утвердили комиссаром тридцатитысячной колонны физкультурников, которые по традиции открывали демонстрацию трудящихся на Красной площади.
На одну из ночных репетиций приехал Георгий Попов. Как назло, именно в этот момент колонна сбилась. Взбешенный Попов прилюдно матерно выругал руководителей колонны (один из которых заведовал отделом в горкоме партии), подозвал барабанщиков из оркестра и заставил своих подчиненных под свист и улюлюканье собравшихся ходить строевым шагом по Красной площади.
– Вот так продолжайте репетицию, – удовлетворенно сказал он и уехал.
Не удивительно, что Попов нажил себя множество врагов, которые мечтали избавиться от самодура.
Четвертого декабря сорок девятого политбюро утвердило выводы, сделанные комиссией, их продиктовали по аппарату правительственной ВЧ-связи в Сочи для Сталина. Получив его санкцию, двенадцатого декабря оформили постановление. Попову в соответствии со сталинскими указаниями предъявили два главных обвинения:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?