Текст книги "Ни дня без мысли"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ni-dnya-bez-mysli-66933.jpg)
Автор книги: Леонид Жуховицкий
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
ОСТРОВ, ГДЕ ЖИВУТ ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ
Бог ты мой, в какую же даль меня занесло! Сперва летели до Стокгольма, оттуда – в Гетеборг, потом во Франкфурт, главный аэропорт Европы, потом (одиннадцать часов без посадки!) в столицу Венесуэлы Каракас, а уже оттуда еще час местным самолетиком на остров Маргарита. Вот такие повороты писательской судьбы: переводят книгу, приглашают почитать лекции, вежливо предлагают прихватить жену и ребенка – ну какой россиянин откажется от столь великолепной халявы! Уж точно не я.
Что такое Маргарита? Довольно большой остров в Карибском море. Не Куба, не Гаити, не Ямайка, даже не Тринидад, но, тем не менее, пятнышко на карте, 600 тысяч населения, невысокие, зато зеленые горы, бесчисленные пляжи, один другого красивей, и, конечно же, множество отелей – основа экономики острова. Десятый градус северной широты, до экватора рукой подать. Отдыхать на Карибах всегда было для меня символом роскошной жизни, доступной разве что олигархам или чиновникам в скромных пиджачках, чьи карманы вот—вот лопнут от взяток. А теперь сам попал на Карибы. Правда, не совсем отдыхаю, читаю лекции – но всей моей работы на полтора часа в день.
Из окна отеля земли не видно: сплошная зелень, пальмовые лапы словно висят в воздухе, закрывая от глаза все, что под ними. Земли не видно, зато воды в избытке – Атлантический океан тянется до горизонта, и за горизонт, и еще дальше, вплоть до самой Африки.
Начало февраля, зима, и на Маргарите прохладно – воздух 32 градуса, вода 26, местные не купаются. Мы, слава Богу, не местные, по три раза в день бегаем на океан в компании таких же экстремалов из Германии, Швеции и Канады. Шоколадные красавицы, вразнос торгующие на пляже всякой всячиной, от пальмовых вееров до вполне натуральных жемчужных бус (жемчуга в здешних водах полно), смотрят на нас, как мы дома на «моржей», вылезающих на лед из проруби. А солнце в полдень висит прямо над головой, и двадцати минут приятной расслабленности вполне хватит, чтобы серьезно обгореть. Так что, если как—нибудь зимой проездом из Москвы в Калугу решите завернуть на Южные Карибы, будьте очень осторожны – тут вам не Сочи.
* * *
В жаркой Венесуэле, в крутых тропиках, на Карибском острове Маргарита у меня есть дом. Он красив и просторен: три этажа, большая веранда, зеленый двор с кокосами и манго над головой. Да еще картины во всех комнатах. Ну, очень хороший дом!
Достался он мне вот как.
Началось все неожиданно и тревожно. На третий день в тропиках у дочки разболелась голова. Сунул ей градусник – почти сорок! Ничего себе… А ближайший знакомый детский врач в другом полушарии, в Москве, на Красноармейской улице. Что делать?
Дома в сложных случаях звоним друзьям, их много, кто—нибудь наверняка окажется в теме. А здесь, на Маргарите… Впрочем, на Маргарите у меня тоже есть друзья – Ларс и Сильвия, шведы. Иду к Ларсу: так, мол, и так, Аленка заболела. У нас, правда, страховка, но что с ней делать…
– Не надо страховки, – говорит Ларс, – у меня тут есть друг, Швито, зубной врач, я сейчас позвоню.
Ларс позвонил, потом позвонили Ларсу, потом Ларс сказал, что все в порядке: у Швито есть друг Педрито, детский врач, так что Швито заедет за нами в шесть. Не волнуйся, сказал Ларс, теперь все о’кей.
В шесть Швито не приехал, и в четверть седьмого не приехал, и в половине. Но Ларс и тут успокоил: это не Швеция, где все делается минута в минуту, и даже не Россия, это Венесуэла, а здесь никто никуда не торопится. И, правда, еще минут через десять на большом джипе прибыл Швито вместе с женой, которая четверть века назад была шведкой и звалась Рози, а теперь гражданка Венесуэлы по имени Росарио. Мы уселись, уложили Аленку на заднее сидение и поехали.
Педрито смотрелся типичным креолом: крупные черты лица, оливковая кожа, глаза как маслины. Ему было за семьдесят, он владел небольшой частной клиникой, от дел практически отошел – но врачи, как и писатели, как и маршалы, не уходят в отставку. На своем веку Педрито повидал всякого, Аленкина температура его не пугала, в тропиках все чрезмерно, в том числе и жар у больных. Но с лечением вышла легкая заминка: ведь врач должен, как минимум, спросить у страдальца, где болит, а Педрито никаким наречием, кроме благородного языка Сервантеса, не владел. Но выход нашелся: местный Айболит задал свой вопрос по—испански, Росарио перевела с испанского на шведский, Сильвия со шведского на английский, а уж я с английского на наш отечественный. Аленка ответила слабым голосом, и ее фраза вернулась к дяде доктору тем же методом: я перевел на английский, Сильвия на шведский, Росарио на испанский. Так и ходили вопросы—ответы туда—сюда, пока Педрито не вник в суть дела и не нацарапал на листочке названия нужных лекарств.
Я спросил, где ближайшая аптека. Швито отстранил меня театральным жестом:
– Ты гость.
Он сел за руль и минут через двадцать вернулся с целым мешком местных снадобий. Моя попытка заплатить была пресечена в зародыше: в подобных делах на тропическом острове Маргарита гость бесправен, как в России.
Потом мы все, естественно, сидели на веранде за столом и ели рыбу, креветок, вкуснейший местный сыр, роскошные фрукты, название которых я услышал, но не запомнил, и все это под красное чилийское вино. Самое странное, что Аленка еще до всех лекарств начала выздоравливать – жар ослабел. В хороших врачах всегда есть что—то шаманское: лечат словом, взглядом, спокойствием, даже ленивой вальяжностью, которой у Педрито было хоть отбавляй.
Когда мы собрались уходить, Швито взял меня за локоть, щедрым жестом обвел окружающее пространство и сказал:
– Леонид, теперь ты мой друг. Видишь этот дом? Он твой! Всегда помни – у тебя есть дом в Венесуэле!
Эти благородные слова он произнес, естественно, по—испански. Как я их понял? А все так же: Росарио перевела с испанского на шведский, Сильвия со шведского на английский, а уж с английского на русский я перетолмачил самостоятельно.
Разумеется, я тут же подарил моему другу Швито свою московскую квартиру на улице Красноармейской. Метраж не уточнял. Зачем огорчать хорошего человека: ведь на его веранде, выходящей в сад, легко разместится вся моя двушка вместе с застекленным балконом.
Вряд ли мне еще когда—нибудь доведется посетить свой дом на тропическом острове Маргарита. Но легче жить, когда знаешь, что даже в другом полушарии у тебя есть не чужие люди.
* * *
Из всех афоризмов Священного Писания чаще всего мне всегда вспоминался вот какой: живите днем сегодняшним, ибо завтрашний день сам позаботится о себе. Может, потому, что они совпадали с моим скромным опытом: еще до того, как впервые открыл Евангелие, я, в ту пору убежденный атеист, писал, что человек, отвергающий однодневное счастье, не будет счастлив никогда – ведь вся наша жизнь состоит из дней, и любой из них единственный. Но слова Христа я воспринял, как прекрасный поэтический образ, мне и в голову не приходило, что ими можно руководствоваться в житейской практике. Как, например, можно летом не думать о зиме и не запасать дрова, не ссыпать картошку в подпол – ведь так и до весны не доживем! Евангельская мудрость – она для души, а для быта… Для быта есть Иван Андреевич Крылов со своей безмозглой попрыгуньей Стрекозой и дальновидным запасливым Муравьем.
И только здесь, на острове Маргарита я осознал, что за афоризмом Иисуса стоит не только возвышенная, но и сугубо земная правота.
Да, мы в России не можем не думать о предстоящей зиме, о черном дне, о призраке голода, о морозах, способных убить любую не защищенную жизнь. Но здесь—то, в тропиках, нет зимы! Здесь всегда тепло, всегда зелено, всегда фрукты свежи и рыба ловится. Зачем же тут тревожиться о завтрашнем дне, если он будет таким же благодатным, как сегодняшний?
Иисус жил не в тропиках. Но и в Палестине, по которой Он ходил с учениками, тоже нет зимы: после долгого лета приходит короткая осень, а сразу за ней – весна. И если у нас в Мурманске или Анадыре черный день длится чуть не полгода, то на берегах Иордана день без солнца всего лишь хмурое исключение из сияющего правила…
Авторы и герои Священного Писания были людьми наблюдательными, знающими и мудрыми. Но они никогда не жили в тайге и тундре, не слышали про Сибирь, где зимой крестьяне ездят по рекам на санях. В Библии спрессован опыт множества поколений, и каждый найдет в ней свое. Для всего человечества это великий духовный урок. А для жителей теплых краев, таких, как бананово—кокосовый остров Маргарита, еще и вполне практическое наставление.
У моего друга Швито есть двоюродный брат Лео, почти мой тезка, рослый мужик лет сорока пяти. Он мне сразу понравился: на губах постоянная улыбка, любит хорошую компанию, друзей, розыгрыши и бильярд. Наш человек! Лео механик от Бога, талантливый изобретатель – он оснастил зубоврачебный кабинет Швито уникальным оборудованием. Мой шведский друг Ларс дал ему очень хороший совет: создать небольшую фирму и снабдить новым оборудованием всех дантистов Маргариты, а их больше пятисот. Да через пару лет Лео легко станет миллионером!
Лео горячо поблагодарил за совет, но делать ничего не стал. Ларс с досадой пожимает плечами – ну можно ли быть таким ленивым? Деньги лежат на земле, а ему в лом нагнуться!
Я, однако, Лео понимаю. Ну, заработает миллион – и что? Будет больше нулей на банковском счету и меньше времени на хорошую компанию и бильярд. А оно ему надо? Это нам с Ларсом, северным людям, никуда не деться от муравьиной предусмотрительности. Но Лео—то не северянин!
Для всех российских школьников крыловская Стрекоза символ легкомыслия и непроходимой дурости. А ведь ее ошибка, по сути, была вполне поправима: надо было с первыми же холодами лететь на остров Маргарита, где в полной безопасности можно пропеть не только лето красное, но и зиму.
Почему—то безалаберный Лео напомнил мне одну мою зарубежную издательницу, умную женщину. Она добровольно ушла с важной должности, чтобы больше времени проводить с маленьким сыном. Я удивился: «Но ты ведь потеряла половину зарплаты». Она ответила: «На все, что нужно, мне хватает второй половины. Я же не могу жить лучше, чем хорошо».
Видимо, и мой почти тезка Лео чувствует, что ни при каких заработках не станет жить лучше, чем хорошо. А тогда зачем напрягаться?
Бог ты мой, что же я такое пишу? Получается какой—то гимн безделью! Наверное, тропическое солнце подействовало.
* * *
Остров Маргарита говорит по—испански. И вся Венесуэла говорит по—испански. И Аргентина, и Мексика, и Чили, и Боливия, и Колумбия, и Эквадор, и Куба, и, вообще, вся Латинская Америка, кроме огромной Бразилии и нескольких карликовых государств. И великий поэт Пабло Неруда писал по—испански. И великий прозаик Габриель Гарсиа Маркес тоже испаноязычен. Испания – рядовая европейская страна, не самая большая, не самая богатая, не самая влиятельная. Но язык и сегодня делает ее великой державой: он в мире третий по распространенности, после английского и китайского.
А начало этому величию положил один—единственный человек. Кстати, не испанец.
На маленьком плоском островке Кубагоа, отделенном от Маргариты узеньким проливом, стоит очень скромный обелиск. Вокруг песок и заросли кактусов. А на вертикально стоящей бетонной стене еле заметный барельеф, имя и дата: именно к этому плоскому клочку суши пять веков назад причалил Христофор Колумб во время своего третьего путешествия.
Величайший первооткрыватель всех времен и народов был личностью яркой и сложной. Фанатик? Безусловно. Авантюрист? Вне всякого сомнения. Однако любой экскурсовод на Маргарите охотно докажет, что помимо фанатизма и безудержной тяги к приключениям у Колумба имелось еще кое—что – он был умен, образован и дальновиден. Конечно, планируя свое уникальное плавание, он рисковал всем, чем может рискнуть человек. Но под этим риском все же был фундамент, прочность которого вычислить мне не по силам. Факт, однако, остается фактом: именно чужак, итальянец, профан в литературе придал испанскому языку всемирное значение и звучание.
Началось с того, что младший брат Христофора, Бартоломео, купил за гроши у какого—то опустившегося морехода примитивную карту, на которой была приблизительно очерчена неизвестная суша, лежавшая за бесконечным морем к Западу от Европы. Христофор, знакомый с теорией Коперника о шарообразности нашей планеты, сразу догадался, что это за земля – конечно же, Индия. Та самая загадочная, богатая, недосягаемая Индия, откуда арабские купцы привозят в Европу драгоценные камни, драгоценные пряности, драгоценные перья райских птиц. Если идти на Восток, до страны чудес не добраться – не пустят те же арабы. А если плыть на Запад, вокруг планеты…
Чем бедней человек, тем лучше работают его мозги – иначе не выживет. Увы, средства на экспедицию можно было взять только у богатых. Но их тоже можно понять. Кто такой Колумб? Нет пророка в своем отечестве, а если есть, то не такие. Генуэзский еврей, ни денег, ни связей, ни знатной родни. Да и зачем богачам рисковать, когда и так живется неплохо?
Колумб поехал в Португалию, где его тоже не поняли. А вот в Испании повезло. Колумбу дали денег, кстати, совсем не много, на сомнительную экспедицию, и благодаря этому европейцы узнали про Америку, про прекрасный остров Маргарита, а четыреста миллионов человек на планете сегодня говорят по—испански.
Империи возвышаются и разваливаются – а язык остается.
ДИКТАТОР В ЛАВИНЕ
Семьдесят лет назад, в 1934 году, в Ленинграде был убит лидер тамошних большевиков Сергей Киров. В большевистской номенклатуре он не был ни вторым, ни третьим, ни даже пятым лицом, и в то жесткое время его гибель вполне могла пройти незамеченной, особенно на фоне последующей кровавой вакханалии. Однако событие это вошло в историю страны важнейшей вехой: именно с него принято отсчитывать многолетний кошмар, названный и у нас, и в остальном мире «большим террором».
Застрелил Кирова ревнивый муж его очередной любовницы по фамилии Николаев. Кто стоял за его спиной и стоял ли кто—нибудь, до сих пор не выяснено – возможно, никто не стоял. Хотя версия о причастности к этому делу Сталина выглядит достоверной. Правда, они считались друзьями, и Киров один из первых объявил генсека великим вождем всего человечества, но это ни о чем не говорит: Сталин убил друзей гораздо больше, чем врагов. Своей карьерой он был полностью обязан Зиновьеву и Каменеву – а как они кончили? Известно, что конституцию, названную его именем, написал Бухарин – а что случилось с Бухариным? Увы, властолюбивый диктатор был не только подозрителен, но и трусоват, и на всякий случай убирал всех, кто хотя бы в отдаленном будущем мог составить ему конкуренцию. А Киров, популярный оратор, владевший русским языком куда лучше «кремлевского горца», вполне мог показаться Сталину не нынешним, так будущим соперником.
Впрочем, и об устранении Кирова, и о «большом терроре» написано более, чем достаточно. И можно было бы не возвращаться к теме, если бы…Если бы не загадки «большого террора», на которые до сих пор нет внятного ответа.
Сталин убирал конкурентов в борьбе за власть – это понятно. Убирал старых большевиков, знавших его сомнительное прошлое – тоже понятно. Убирал их окружение, чтобы компрометирующая информация не просочилась в народ – и это можно понять. Но сколько, в общей сложности, людей могли представлять хотя бы мифическую угрозу для помешанного на собственной безопасности диктатора?
Ну, десять тысяч. Ну, пятьдесят. Ну, сто. Ну, триста – это уж максимум.
А под нож «большого террора» пошли десятки миллионов.
Зачем понадобилось убирать лучших конструкторов страны, которые могли бы снабдить Красную армию высококлассным современным оружием, талантливых полководцев, которые уж точно не допустили бы немцев до Москвы, квалифицированных управленцев, которые не позволили бы экономике страны обрушиться накануне страшного испытания? Зачем было ломать защитную стену, которая заслонила бы и державу, и столицу, и, кстати, самого хозяина Кремля? Ведь именно из—за кровавой мясорубки тридцать седьмого Сталину в сорок первом после сокрушительных поражений начала войны пришлось неделю прятаться даже от функционеров ближнего круга, стараясь унять дрожь в коленях и ожидая, что за ним вот—вот придут…
Так почему же диктатор, всю жизнь страшившийся даже собственной тени, решился на «большой террор», через четыре года едва не приведший огромную страну к гибели, а самого Сталина – к позорному концу?
Скорей всего, он ни на что и не решался.
К тому моменту, когда прошли (вполне успешно для Сталина) первые процессы, когда на митингах орущие активисты требовали смерти для японских и египетских шпионов, а молчащих объявляли пособниками изменников, когда заварились все новые судилища, от диктатора уже мало что зависело – он не владел ситуацией и страной реально не управлял. Конечно, он мог давать указания и без конца их давал – однако у сотен тысяч исполнителей были свои интересы и свои пути к их достижению. Диктатор хотел расправиться со своими врагами или конкурентами – но у любого конкретного палача были свои недруги и свои конкуренты: кто—то занимал перспективный кабинет, кто—то квартиру окнами в парк, у кого—то была любовница покрасивей… Все это в обстановке бесконечных доносов и хаотичных расстрелов тут же становилось несомненной виной, вполне тянущей на «высшую меру социальной защиты» – то есть, пулю в затылок.
Раскрутив «красное колесо» репрессий, Сталин быстро перестал владеть ситуацией. Теперь он крутился вместе с колесом. Арест или, тем более, казнь любого врага тут же рождали десяток новых ненавистников. На Колыму в специальные лагеря посылали даже шестилетних детей с удивительной формулировкой – «потенциальный мститель за отца». И чем шире расходились волны террора, тем больше становилось таких «потенциальных мстителей»…
Слишком часто диктаторы переоценивают себя, а мы переоцениваем диктаторов. В тысячах советских школ миллионам детей с первого класса вдалбливали в головы, что мудрейший из мудрых все видит, все знает и все предусматривает. Но на деле все было не так. «Мудрейшего из мудрых» лавина террора тащила по своему непредсказуемому руслу, и он барахтался в потоке, просто стараясь уцелеть – любой ценой. Цена вышла непомерной. Разорение деревни, разгром науки, подавление творческой интеллигенции, преступно—глупые расстрелы генералитета (это перед войной—то!), жалкая попытка сговориться с Гитлером… Но берлинского диктатора тащила к краху своя лавина.
Советский народ вышел из страшной войны победителем. Сталин – моральным банкротом. Мундир генералиссимуса с трудом покрывал прорехи в репутации. Народную молву о непобедимости маршала Жукова диктатор вполне резонно воспринимал как укор себе. И опять был вынужден запустить колесо террора. И опять его тащила им же стронутая лавина, пока не швырнула на пол в охраняемой комнате Кунцевской дачи, где он и умер в убогом одиночестве на радость уцелевшим «верным соратникам». Лучшие врачи страны помочь ему не могли – их в это время пытали в подвалах Лубянки.
МИЛОСЕРДИЕ ПАЛАЧА?
Знакомый литератор, не слишком известный, но достаточно уважаемый, задал мне необычный вопрос: где бы он мог напечатать статью об эфтаназии? Я ответил, что не в теме – мои связи с редакциями нынче слабы. Почему его взволновала проблема быстрой и безболезненной смерти, спрашивать не стал, поскольку причина, в общем—то, была на поверхности.
Человеку порядком за семьдесят. Неглуп. Порядочен. Всю жизнь много и честно работал. А теперь – тяжелая болезнь без перспектив на выздоровление. Три укола в день. Дважды в неделю переливание крови. Капельницы. Дорогие таблетки. И все это на фоне обычной, то есть маленькой, пенсии и совсем уж жалких приработков. Семья очень хорошая – жена любит, дочка любит, внук любит. Но живут от зарплаты до зарплаты, жирка не накопили, что дочь принесет в получку, то за месяц и уйдет. Траты на болезнь почти непосильны. Вот и тяжко совестливому человеку висеть на любимой семье бесконечным и безнадежным расходом.
Случай, увы, достаточно типичный.
Года два назад из далекого Бостона позвонила двоюродная сестра Бэла. Когда—то, мальчишкой, сразу после войны, я очень ею гордился – она была уже взрослая и при этом уникальная красавица. Жила в Сибири, но иногда приезжала в Москву, и, когда мы с ней ходили по городу, к ней без конца цеплялись мужчины, предлагая то билеты в Большой театр, то еще какие—нибудь дефицитные радости. При этом все разговоры начинались с приятных слов обо мне: ведь лучший способ завязать знакомство – похвалить ребенка или собаку. Говорили, что у нее замечательный юный спутник, но не лучше ли подыскать кого—нибудь постарше. На что она отвечала, что юный спутник ее вполне устраивает. Потом Бэла вышла замуж и уехала в Ереван. А когда много лет спустя муж, крупный армянский философ, умер, она перебралась за океан к дочери. Тот последний звонок был печальный, но спокойный и трезвый. Бэла говорила, что часто болеет, почти не видит, давление постоянно высокое, и теперь ее главная проблема – написать распоряжение, чтобы в случае инсульта и паралича жизнь в ней искусственно не поддерживали. В Америке, объяснила она, без такого заверенного нотариусом документа человека с отключенным сознанием будут держать на капельницах хоть двадцать лет. А еще через год позвонил ее внук и сообщил, что бабушка умерла, причем последние полгода лежала в госпитале без сознания. Видимо, к нотариусу зайти так и не успела.
Вот так вот: хотела уйти быстро и достойно, но не получилось.
Ну, и еще случай.
В Москве, в больнице, умирал от неоперабельного рака известный композитор. Любимая внучка, уже вполне взрослая женщина, часами дежурила у его койки, делала все, что могла, но даже сильные наркотики почти не действовали. Однажды больной укорил ее: «Почему ты ничего не делаешь, разве не видишь, как я мучаюсь»? Плача от беспомощности, она пошла к лечащему врачу. Тот сказал: «Постараюсь, чтобы это не длилось слишком долго». Через три дня в газетах появились некрологи.
Вот и думай, как лучше. Стоит ли поддерживать жизнь, которая, по сути, уже кончилась?
Прежде, чем ответить на этот вопрос, зададим себе другой: а, вообще, кому нужны ни на что не годные, бесполезные для общества старики?
С одной стороны, никому, даже самим себе. Болезни, дряхлость, нищенские пенсии и никакой перспективы, кроме пристойного кладбища, и то, если есть кому позаботиться о похоронах. Конечно, в любом возрасте есть свои крохотные радости: солнышко весной, зелень на деревьях, сериал по ящику, неожиданный звонок дочери, если ей вдруг придет в голову блажь раз в месяц позвонить. Но и такие подарки выпадают не всем. Не считайся по традиции самоубийство смертным грехом, наверное, нагрузка на пенсионный фонд была бы нынче куда меньше.
Кстати, почему убийство оставляет все же надежду на вечное блаженство, а самоубийство – никакой? Причина чисто практическая: убийца еще может покаяться, а у покойника шанса на это нет.
Тем не менее, миллионы стариков продолжают жить, и во всех развитых странах о них заботятся, тратя на эту опеку уйму сил, времени и денег. Еще любопытно вот что: пенсионеры не зарабатывают, только тратят, но чем лучше в стране живется старикам, тем почему—то богаче и устойчивей сама страна. Примеров поверх головы: в США, в Швеции, во Франции, в Японии, в Дании пенсионеры, даже немощные, даже в инвалидных колясках, вполне комфортно путешествуют по белу свету. Я сам встречал таких и в Индии, и в Турции, и в Италии, и на Карибах. Да и у нас в Москве сколько раз видел, как Божие одуванчики, восторженно лопоча по—английски, осматривали соборы Кремля или храм Василия Блаженного.
Видимо, с какой—то другой стороны старики нужны, и очень нужны. Что же это за сторона?
Можно, конечно, сказать, что все дело в древнем обычае, которому следуют, не задумываясь, и сослаться на Библию, священную книгу иудеев и христиан: мол, там написано, вот мы и соблюдаем. Но ведь Библия не просто некий свод правил – это текст, в котором спрессован опыт целой череды поколений. Библия в течение многих веков писалась людьми, людьми же дописывалась, переписывалась, редактировалась, переводилась на разные языки. И можно не сомневаться: все, что на этом долгом и сложном пути из текста не выпало, многократно подтверждено житейской практикой. Раз сказано «Чти отца своего», значит, отца надо чтить. Не будешь чтить – твое бездушие на тебе же жестоко отыграется.
Почему так? На это, как всегда в жизни, много причин. Попробуем разобраться хотя бы в некоторых.
Самая простая – если ты не будешь заботиться о своих стариках, твои дети не станут заботиться о тебе. Они ведь учатся жить не на наших поучениях, а на нашем примере. Очень люблю старую немецкую сказочку, уж не помню, чью. Такого, примерно, содержания.
В одной семье жил дедушка, уже порядком дряхлый. И взрослых злила его неряшливость за столом. В конце концов, они начали ставить для старика на пол специальное корытце, куда и наливали похлебку. Однажды глава семьи, вернувшись домой, увидел, что его маленький сынишка, сидя на пороге, скоблит какую—то деревяшку. Он спросил:
– Ты чего это мастеришь?
Мальчишка ответил:
– Я вырезаю корыто, из которого вы с мамой будете есть, когда состаритесь…
Но чтить стариков надо не только по сугубо личным причинам.
Этнографы давно обратили внимание на то, что в процессе эволюции, вопреки расхожему мнению, выживали только те племена, где в основе человеческих отношений лежала не сила, а доброта. А те, где властвовал культ силы, где слабость отвергалась, как досадная помеха, бесследно исчезали в болоте времени. Объясняется это, в общем—то, просто. Самые слабые в племени дети и старики. Там, где не заботились о детях, у племени не было будущего, племя просто вымирало. А старики зачем? Да за тем, что именно они несли и передавали младшим накопленный десятилетиями опыт борьбы и выживания, они учили, лечили и, в силу нажитого авторитета, гасили гибельные конфликты. Книг в глубокой древности не было, и знания о мире переходили из рук в руки, от стариков к молодым. (Нынче книг хватает, но верят лишь тем, где и заветы, и советы подтверждены собственной биографией – а биографию не придумаешь и не купишь, биографией почти монопольно владеют старики. Мои года – мое богатство).
Если верить певцам арктической экзотики, у некоторых северных народов был обычай – постаревших родителей дети отвозили далеко в тундру, разжигали костер и оставляли дрова на подтопку. Пока костер горел, старики жили. Потом он гас, и за эфтаназию по—эскимосски брался мороз, а то и волчья стая. Вполне прагматичный обычай – кому нужны лишние рты? Но не из—за своей ли жестокой прагматичности эти народы аж до Двадцатого века жили в шалашах из шкур, а то и вовсе в снежных логовах?
Ладно, Бог с ней, с глубокой историей и далекой Арктикой. Возьмем нашу эпоху и нашу Россию. Мне уже приходилось писать, что в стране, где инвалиды побираются по электричкам, бесполезно требовать от молодежи патриотизма: парни прекрасно видят, что станет с ними, если, добросовестно служа державной мощи, они потеряют здоровье – ничего, кроме коляски на велосипедном ходу и кепки на коленях, им родина не предоставит. Пенсионер, роющийся в мусорном баке, каждым своим движением говорит подростку: заботься только о себе и плюй на государство, которое в старости плюнет на тебя.
Кто знает, какой была бы Россия, если бы в самые трудные ее времена не держали так высоко планку порядочности наши великие старики: Паустовский, Эренбург, Твардовский, Пастернак, Капица, Шостакович, Товстоногов, Ахматова, Раневская, Сахаров, Лихачев, Ростропович, Ульянов, Лавров, Окуджава?
Мне легко – и по делу! – возразят, что это все люди уникальные, неповторимые, а ведь куда больше стариков обычных и далеко не лучших: глупых, скандальных, бесчестных и бесполезных. Даже стукачи и палачи, в отличие от своих жертв, нередко доживают до естественной дряхлости. Вон в стеклянном ящике то и дело выныривают отставники маразматического Политбрюро, литературные официанты скончавшегося режима, ленинско—сталинские философы и экономисты, развалившие Советский Союз и очень недовольные, что им не дают столь же успешно похоронить Россию. И, если они вдруг запросят эфтаназии, общество даже их должно отговорить?
Вопросы и вопросы.
Но не зря говорят, что дьявол прячется в деталях.
Ну, примет наша Дума в двенадцатом чтении разумный, со всех сторон обложенный поправками закон. А дальше? Как этот закон станет исполняться? Ведь понадобятся, например, официальные палачи – кто пойдет на эту работу? И как они станут трудиться, на окладе или сдельно? А если сдельно, но не будет клиентуры – с помощью какой рекламы они ее смогут привлечь? И кто станет оплачивать их нелегкий труд – государство, сам эфтанизируемый или безутешные родственники? И какой у палачей пойдет стаж – на общих основаниях или год за два? И как к ним надо будет обращаться за услугой – напрямую или через профильное агентство, скорей всего, при Газпроме, поскольку этот суперолигарх уже сосредоточил в своих руках все виды деятельности, кроме эфтаназии? И какую анкету должны будут заполнять очередники или их близкие? И какие парткомы станут эту кромешную очередь контролировать?
Наверное, все эти вопросы можно как—то решить, ведь есть уже в Европе страны, где эфтаназия разрешена. А мы что, не Европа?
Отчасти Европа. Но мне не хочется, чтобы Россия окончательно становилась Европой именно с этого конца. Не хочется жить в стране, где стариков убивают на законном основании. Не хочется, в частности, и потому, что такая страна в конце концов и сама станет кандидатом на эфтаназию. В своей истории Россия слишком много экспериментировала. Так что в этом вопросе есть смысл пропустить в лидеры кого—нибудь еще: Нидерланды, или Францию, или Норвегию.
Я не слишком религиозный человек. Но согласен с теми, кто говорит: жизнь дает Бог, и не людям ее отнимать. Сегодня в России даже убийц не казнят. Так есть ли у нас право казнить вполне законопослушных людей только потому, что стары и больны?
Множество вопросов, ответы на которые я не знаю. И счастлив, что отвечать обязан не я.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?