Текст книги "Сочинения русского периода. Стихотворения и поэмы. Том I"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sochineniya-russkogo-perioda-stihotvoreniya-i-poemy-tom-i-94578.jpg)
Автор книги: Лев Гомолицкий
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Задача сохранения родной культуры в чужой среде, при роковой оторванности от родины, казалась Гомолицкому высшим оправданием собственной литературной работы. Рассуждения об «основах» родной культуры теснейшим образом были связаны с интимными мыслями о своем собственном творчестве, раскрывая такие его стороны, которые в стихах могли показаться просто художественной игрой или были ею заслонены. Исходный пункт статьи подчеркивал «учительное» начало в культуре, в больших русских писателях. Сделав краткий обзор мировой религиозно-этической мысли от браминов до Гиллеля, Гомолицкий заключал:
И к этой-то истинной жизни всего человечества мы, русские, приведены нашими учителями Толстым и Достоевским.
Появление их в жизни русского народа было значительнее для него, чем все другие более громкие и заметные явления.
Другими словами, эти «учителя» затмевают собой все другие события духовной жизни на Руси со времени введения христианства. Такое понимание не сводится к одному лишь разъяснению выдвинутых ими идей и понятий или к изложению содержания предлагаемых «проповедей». «Толстовская» природа статьи в столь же сильной степени проявляется и в адресации к «народу» – она накладывает отпечаток на самый способ философствования в брошюре, на самый способ высказывания мысли. Специфика дидактической направленности книжки раскрывается в указании Гомолицкого, помещенном на обороте титульного листа: «Эту свою работу посвящаю народу Карпатской Руси».
Адресация к этой особой аудитории таила в себе определенный политический смысл, проясняемый статьей Гомолицкого, за год до того написанной для львовского Русского Голоса[219]219
Лев Гомолицкий, «Народный подвиг (Из жизни Пряшевской Руси)», Русский Голос, 1929, 23 июня, стр. 2–3.
[Закрыть] и бывшей обзором выходившей в Пряшеве еженедельной Народной Газеты, отстаивавшей интересы населения Карпатской Руси. После падения Австро-Венгрии эта область, вошедшая в 1919 г. в состав Чехословацкой республики, боролась за автономию, предусмотренную Сен-Жерменским мирным договором. Между тем судьба области оказалась в клубке острых русско-украинских противоречий, сходных с противоречиями, существовавшими в Галичине: конфликт между русскими и украинцами, борьба за русский литературный язык против карпато-русского наречия, вражда греко-католической (униаты) и русской православной церквей, причем руководители русского движения обвиняли центральное пражское правительство в поддержке «украинизации»[220]220
См.: «Алексей Юлианович Геровский. Краткая биография», в кн.: Путями истории. Общерусское национальное, духовное и культурное единство на основании данных науки и жизни. Под ред. Олега Алексеевича Грабаря. Том II (Нью-Йорк: Издательство «Карпаторусского Литературного Общества» («Свободное Слово Карпатской Руси»), 1979), стр. 252–253.
[Закрыть]. Эти противоречия были усугублены в Пряшевской Руси, маленькой горной полосе в Восточной Словакии, отделенной административной границей Словакии, вопреки протестам русского населения, от остальной Карпатской Руси. Рассказывая в своей газетной статье о поступающей туда помощи живущих в Америке карпаторуссов, Гомолицкий видел в этой помощи пример того, «какую твердую нравственную опору имеет родина, переживающая трудное время, в своих детях, эмигрировавших из нее». Пряшевцы решили, что они не русины и не украинцы, а русские, и заявили о себе, что они не «греко-католические словаки, а русский народ». Выражая восхищение этой стойкостью национального самосознания, статья «Народный подвиг» указывала и на значение «саморазвития»: создание в течение короткого времени собственной интеллигенции, распространение русской грамоты и культуры в сельской среде, появление сети читален. Карпатская Русь превращалась в «Россию» вне России и заставляла пересмотреть отношение между понятиями «национального меньшинства» и «эмиграции». Внимание Гомолицкого и здесь обращено на роль культуры как цементирующего фактора, формирующего самосознание народа и объединяющего разные его слои и группы вне зависимости от территориальных границ.
Брошюра Гомолицкого, написанная, очевидно, по предложению редакции Народной Газеты[221]221
Содержание книжки отразилось в докладе «Об основах Русской Культуры», прочитанном Гомолицким в Остроге на Дне Русской Культуры 8 июня 1930. См.: «Г. Острог (От нашего корреспондента). День Русской Культуры», За Свободу!, 1930, 12 июля, стр. 4. За год до того Гомолицкий на таком же празднестве сделал краткий доклад, в котором «обрисовал особенности русского народа и его культуры». См.: N., «“День Русской Культуры” в г. Остроге (От нашего корреспондента)», За Свободу!, 1929, 22 июня, стр. 5. Ср. пространную статью Гомолицкого «Ко дню русской культуры. Венец терновый, увитый лаврами (О русском искусстве)», Русский Голос, 1929, 30 мая, 8 июня, 16 июня.
[Закрыть], задумана была поэтом именно для содействия «саморазвитию» народа, перед которым встала задача овладения русским литературным языком и приобщения к русской культуре, и должна была играть роль своего рода дидактического пособия[222]222
До 1937 года в Карпатской Руси учебников на русском языке вообще не было. См.: Михаил Прокоп, «“Самостiйнi, вiд нiкого незалежнi…” Авантюра галицких самостийников на Закарпатской Руси», в кн.: Путями истории. Общерусское национальное, духовное и культурное единство на основании данных науки и жизни. Том II, стр. 268. 27 августа 1930 г. Гомолицкий писал В. Ф. Булгакову об опасениях, что униатское духовенство «испугалось» его сочинения и откажется пустить его в народ. Позднее, в 1935 году, Гомолицкий, говоря о праздновании Дня Русской Культуры в Зарубежьи, отметил, что «в Прикарпатской Руси дни русской культуры заняли такое же неоспоримое место в жизни, как церковные праздники». «В Ужгород ежегодно к этому дню стекается чуть ли не всё русское население Карпатороссии, – продолжал он. – Никакие залы не вмещают собравшихся. Русские деревенские клубы, организации идут в национальных костюмах, с оркестрами. Речи произносятся под открытым небом. Этот народ взыскует приобщения к русской культуре и, может быть, именно здесь имя Пушкина приобретает особенное значение. Тут оно синоним русской просветительной культуры, знакомства с которой как раз и недостает карпатороссам. Надо помнить, что простой народ в Карпатороссии, трогательно противопоставляющий всем вековым гонениям свое русское самосознание, до сих пор не знает русской литературы. Дни Русской Культуры для него служат как раз встречами с этой литературой». – Л. Гомолицкий, «Недостойный спор», Меч, 1935, 7 апреля, стр. 8.
[Закрыть]. Она явила собой странный симбиоз между глубоко выношенными мыслями о сущности русской литературы (а вместе с тем и культуры в целом), складывавшимися у автора «Дуновения» на протяжении 1920-х годов, и агитационными задачами русского дела в борьбе за утверждение национально-культурной автономии «меньшинства внутри меньшинства». В работе над ней достигла высшей степени самоидентификация Гомолицкого как «русского», как человека русской культуры и «русского» мироощущения. «Я русский, люблю Россию и поэтому невольно идеализирую свой народ. Быть может, в своей брошюре я переоцениваю силу его духа. Но настоящий переломный момент в жизни русского народа дает повод ожидать от его внутренних качеств небывалого расцвета», – писал он В. Ф. Булгакову 27 августа 1930 г.
Появление сочинения Гомолицкого было отмечено в прессе. В целом положительно к нему отнесясь, С. Нальянч выразил, однако, несогласие с главным его положением:
В этой небольшой книжке, вернее – брошюрке, излагаются в сжатом виде основы учений, а также краткие биографии, Толстого и Достоевского. Появление такой книги можно только приветствовать, и хочется пожелать широкого распространения столь полезной брошюре. Автор, видимо, много поработал и отнесся к своему делу с большою любовью и добросовестностью. Однако мы полагаем, что заглавие книги Гомолицкого не соответствует содержанию; можно ли считать основами русской культуры учение Толстого – врага православия и христианства, врага государственности и существовавшего в России, до крушения государственности, социального строя? Пусть все эти элементы общественной жизни нашего народа были далеки от совершенства, принимали порой уродливые формы, но так или иначе великая культура создана ими; потому вряд ли будет правильным считать учение Толстого, яростно нападающее на все важнейшие факторы государственного, культурного развития, – считать такое учение основою русской культуры <…>[223]223
С. Н<альянч>, «Лев Гомолицкий. – Об основах русской культуры. Изд. Народная Газета. Пряшев 1930 г. Стр. 32», За Свободу!, 1930, 21 августа, стр. 3.
[Закрыть].
Рецензент выходившего с марта 1929 г. в Чикаго ежемесячного русского журнала Москва в номере, посвященном Л. Н. Толстому, писал:
В тоненькой брошюрке в 30 страниц автор очень простым языком знакомит русских людей с идеей русской культуры в лице носителей и учителей ее – Льва Николаевича Толстого и Федора Михайловича Достоевского, изложив кратко то, о чем учили эти люди и как они сами достигли значения, которое они имеют в данное время.
Каждому, кто еще мало знаком с сущностью учения этих двух гениев Руси или кто желает пополнить свои знания, рекомендуется ознакомиться с этой брошюрой, чтобы познакомиться со взглядом одного из передовых писателей и критиков русской эмиграции. Конечно, у каждого человека свои суждения, но Лев Гомолицкий никому своих убеждений и верований не навязывает, а старается доступно объяснить значение Толстого и Достоевского в культурном развитии русского народа, разъясняя в то же время значение русской культуры. Сочувствующие взглядам Гомолицкого найдут в его брошюре подтверждение своим взглядам, а несогласные с ним должны прочесть эту брошюру для того, чтобы познакомиться со своим врагом, имея возможность потом напасть на его слабые, по их мнению, места во взглядах на Толстого и Достоевского[224]224
Николай Сеоев, <рец:.> «Лев Гомолицкий. Об основах Русской Культуры. (Выпуск ко Дню Русской Культуры). Издание: Народная газета, Пряшев, Масарикова ул., 109, Чехо-Словакия, Цена 20 центов», Москва (Чикаго), 1930, № 10 (20), декабрь, стр. 23.
[Закрыть].
Журнал этот стал направлением второго «рывка» Л. Гомолицкого из «витязевского Пошехонья», за пределы меньшинственной печати в Польше. Бывший единственным ежемесячным изданием на русском языке в США и Канаде, тоненький этот журнальчик служил противовесом «столичным» органам русской эмиграции. Он выступал под лозунгами аполитичности и беспартийности, служения русской культуре, не скрывая интереса и симпатий к советской России, гордости ее экономическими и техническими достижениями. Главными кумирами редакции были Ганди, Рерих и Лев Толстой. В одном из номеров центральное место заняла «Переписка В. Г. Черткова с Ганди о войне» (1929)[225]225
Москва, 1930, № 7 (17), июль, стр. 8-16.
[Закрыть]. Аполитичная позиция и эклектизм вкусов редакции выразились в широком круге авторов, включавшем подчас совершенно случайные в литературе фигуры. Характерной чертой редактора было при этом стремление придать своему журнальчику «всемирный» характер. В передовой статье, отмечавшей первый год его существования, с гордостью указывалось, что он имеет связи во всем мире и маленькие тетрадки его достигли Москвы, Алжира, Бухареста, Рио-де-Жанейро, Тегерана, Парижа, Томска, Александрии, Харбина, Варшавы, Шанхая, Берлина, Риги, Прага, Константинополя, Ковно и т. д.[226]226
«Наш юбилей», Москва, 1930, № 3 (13), март, стр. 4, 26.
[Закрыть] Приближалась к этому и география его авторов, в большинстве своем начинающих, молодых, непризнанных и не печатающихся. Журнал жил за счет импортных материалов, присланных безвестными писателями из Восточной Европы (Польши), Харбина, Южной Америки, Палестины.
Первым из острожан дорогу в этот журнал проложил живший во Франции с 1922 г. участник «Четок» Андрей Басюк. Стихи его в Москве появились в феврале 1930 г., а затем в «Научном отделе» были напечатаны и статьи Басюка на историко-краеведческие темы[227]227
А. Басюк, «Иван Федоров и Острожская типография в XVI ст. (Из книги “Волынь”)», Москва, 1930, № 4 (14), апрель; А. Басюк, «Русские Православные Братства», Москва, 1930, № 9 (19), октябрь, № 10 (20), декабрь.
[Закрыть]. Нам не попадались другие эмигрантские издания, где этот питомец Острожской гимназии и один из основателей «Четок» выступал бы так много, как на страницах чикагского издания. Он-то, по-видимому, и подговорил своих приятелей по Острогу обратиться в этот журнал, и вслед за ним завоевывать Новый Свет бросились Гриненко и Гомолицкий, а за ними и осевший во Львове Витязевский. В мартовском номере был помещен рассказ Гриненко, действие которого происходило в гражданскую войну[228]228
Вл. Гриненко, «Божья смерть», Москва, 1930, № 3 (13), март, стр. 6–9.
[Закрыть]. В очередной тетрадке редакция напечатала письмо Гриненко (датированное 18 января 1930), в котором приветствовались выдвинутые Москвой лозунги, русская зарубежная печать объявлялась «одним из наших новейших чудес», утверждалась «могучая роль нашего русского искусства, как оплота против шагающего всюду материализма», высказывалось порицание эмигрантской печати за то, что «все прямо обалдели от политики», и оглашены были жалобы на отсутствие доступа в существующие эмигрантские газеты и журналы[229]229
«Что нам пишут». Вл. Гриненко, «<Письмо в редакцию>», Москва, 1930, № 4 (14) апрель, стр. 25–26.
[Закрыть]. В июньском номере опубликовано было стихотворение С. Витязевского «У станка. Русскому рабочему в Америке», изобличающее влияние Маяковскго на автора. В октябрьском – цикл «Бог» Гомолицкого, состоявший из трех стихотворений, очевидно, примыкавших к первому в подборке стихотворений («Мой Бог – кто скрыт под шелухой вещей»), помещенных в Сборнике русских поэтов в Польше. На протяжении второго года существования чикагского журнала заметное место на его страницах, таким образом, заняли острожане. Соперничали с ними по числу публикаций там лишь харбинские поэты, участники «молодой Чураевки».
Острожане выступили и со странной инициативой: они ввели отдел, озаглавленный «Самокритика». Первый раз его образовывали статьи двух авторов – Гомолицкого и Гриненко[230]230
Москва, 1930, № 5 (15), май, стр. 16–17.
[Закрыть]. В краткой заметке, помещенной как «теоретическое» введение к новому разделу, Гомолицкий излагал эстетические убеждения Л. Н. Толстого, как бы разъясняя, на каких принципах будет зиждиться «самокритика» в журнале. Этим, впрочем, и ограничилось его участие в разделе, который целиком был отдан в распоряжение Гриненко, питавшего непреодолимую страсть поучать и наставлять начинающих авторов. В этом номере статья Гриненко сводилась к разбору стихотворения Басюка, напечатанного в февральском номере[231]231
Вл. Гриненко, «Всем поэтам», Москва, 1930, № 5 (15), май, стр. 16–17.
[Закрыть]. Выводы ее были такими:
Пушкин – незаменимый учитель не овладевшим формой, неокрепшим поэтам, у которых еще сильно чувство первородного порыва.
Рекомендую А. Басюку еще раз взяться за Пушкина, и на этот раз с определенной целью – уяснить себе свои погрешности: многословие, повторяемость, общую небрежность, диссонансы, невнимание к пунктуации (не в мерках русской грамматики, конечно), недостаточную к себе требовательность вообще.
Претенциозная назидательность Гриненко вызвала раздражение Русского Голоса. В отзыве (по всей вероятности, написанном С. Витязевским) о майском номере Москвы говорилось:
<…> Хорошо редактируемый журнал. Отчетный номер, как всегда, многолик и разнообразен. <…> Как всегда, прекрасны стихи А. Басюка. Кстати, А. Басюк родом из Польши, один из основателей лит. содружества «Четки», вынужденный в свое время эмигрировать во Францию. <…>
Но есть в журнале, – вернее, в рассматриваемом номере, и теневая сторона – это отдел «Самокритика».
Цель отдела хорошая и полезная. Путь, направление в вступительной статье намечены совершенно правильно, верно. Но уже в первом разборе стихотворения А. Басюка встречаем указания на тенденцию некоторых сотрудников отдела использовать отдел «Самокритики» как орудие менторства, псевдо-разбора. Помещение подобных разборов на страницах журнала только роняет его авторитет. И это жаль[232]232
«Библиография». «“Москва”», Русский Голос (Львов), 1930, 19 июня, стр. 4. Отзыв перепечатан: Москва (Чикаго), 1930, № 7 (17), июль, стр. 18.
[Закрыть].
Чикагский журнал явился последним совместным выступлением «острожан», в котором принял участие Гомолицкий. Его можно считать концом деятельности «Четок» как единой группы. Подошел к концу и острожский период в жизни поэта. С 1928 года он трудился в городской землемерной конторе. Пик работы приходился на лето, не оставляя тогда никакого времени на творчество. В автобиографии 1934 года Гомолицкий вскользь упоминает, что «скитался с русской странствующей труппой по Польше». Судя по «Совидцу» (гл. 8), ему приходилось при этом исполнять разные обязанности – быть и актером, и кассиром. В начале 1931 г. острожская контора лопнула, и он недолго – две недели – проработал в инженерной фирме во Львове. По-видимому, поехал он туда по совету Витязевского, который весной 1931 года некоторое время провел дома в Остроге[233]233
Из его хроникальной заметки мы узнаем о докладе Гомолицкого, прочитанном в Русском Доме, – «Божественная поэма о русском духе» (о творчестве Достоевского). – С. Витязевский, «Русские в г. Остроге (Корреспонденция)», Русский Голос, 1931, 29 марта, стр. 4.
[Закрыть]. Сам Витязевский, однако, в Русском Голосе и во Львове не очень уютно себя чувствовал, судя по сокращению числа его выступлений на страницах газеты по сравнению с 1929–1930 годами. Можно полагать, что покинули Львов и отправились в Варшаву искать счастья оба товарища одновременно.
II. В Варшаве
Русская Варшава в те недели переживала беспрецедентный подъем, суливший двум молодым поэтам захватывающие, пусть и неопределенные перспективы. Лето 1931 года выглядело резким контрастом предыдущему лету, когда в столице сорвалось празднование Дня Русской Культуры (отмеченного в других городах) из-за конфликтов между местными общественными организациями. Зато в 1930 там впервые был организован антибольшевистский «День Непримиримости», проведенный в годовщину Октябрьской революции по инициативе группы «Объединение» С. Л. Войцеховского. Весной 1931 года подготовка ко Дню Русской Культуры была поставлена на широкую ногу. Никогда прежде праздник не отмечался в столице с таким размахом и не анонсировался с такой настойчивостью и изобретательностью. Значительную роль в варшавских торжествах играла возникшая за год до того внутри Союза русских писателей и журналистов организация молодежи «Литературное Содружество». В начале 1931 г., вскоре после основания, она была преобразована – выделилась из Союза, что позволило ей свободнее привлекать новых участников, и вступила в тесный альянс с За Свободу!, заручившись возможностью публиковать сочинения членов Содружества в газете[234]234
«Литературное Содружество», За Свободу!, 1931, 16 января, стр. 5.
[Закрыть]. В Содружестве царил доброжелательный интерес к работе молодых, проводились вечера, где новые сочинения подвергались тщательному – «правдивому и неподкупному» – разбору, обсуждались последние новости литературы эмиграции; отчеты о встречах печатались в газете. Видевшее для себя образец в «Арзамасе» начала XIX века и противопоставлявшее себя парижским литературным организациям, Содружество считало своей целью «отталкивание от казенщины, от пошлости, от утомительных трафаретов, от обязательных готовых фраз», создание на своих вечерах легкой, непринужденной атмосферы[235]235
Н. Ихменев <Д. В. Философов?>, «Дух простоты и свободы (К вечеру “Литературного Содружества”)», За Свободу!, 1931, 13 июня, стр. 2.
[Закрыть]. Главным в деятельности Содружества был вопрос о новом поколении, выступившем в русской литературе после революции и гражданской войны. Тема «поколений» в эмиграции и различий между ними становилась предметом живой полемики в печати.
Назначенное на 13 июня и объявленное как организованное «вторым» и «третьим» поколениями[236]236
«Открытое собрание Литерат. Содружества. Празднование Дня Русской Культуры», За Свободу!, 1931, 15 июня, стр. 3.
[Закрыть], собрание впервые включало – в отличие от прошлых Дней Русской Культуры – доклад не о классиках, не о маститых авторах, а о молодых поэтах и писателях Зарубежья[237]237
См. объявление: «От Литературного Содружества. День Русской Культуры», За Свободу!, 1931, 4 июня, стр. 5.
[Закрыть]. Доклад был поручен С. Нальянчу, как раз и представлявшему собой «третье поколение»[238]238
Расширенный текст речи см.: С. Нальянч, «Упрямая радость», За Свободу!, 1931, 24 июня, стр. 5.
[Закрыть]. День Русской Культуры вообще впервые оказывался празднованием культуры эмигрантской и, более того, фокусировал внимание на достижениях молодого поколения. В программу вечера входило исполнение артистами стихов В. Сирина, Ант. Ладинского, Довида Кнута и Вяч. Лебедева[239]239
См. объявление, За Свободу!, 1931, 13 июня, стр. 1.
[Закрыть]. Музыкальная часть вечера была отведена произведениям композиторов русского Зарубежья, в том числе начинающих[240]240
«Ко Дню Русской Культуры», За Свободу!, 1931, 11 июня, стр. 4.
[Закрыть].
В те же дни в За Свободу вспыхнула полемика о положении в эмигрантской литературе, в ходе которой был поднят вопрос о цензурных преградах в Зарубежье, об отсутствии в нем свободы выражения. Она была инспирирована речью З. Н. Гиппиус, произнесенной 10 июня 1931 в собрании «Зеленой лампы» в Париже. Не напечатанная там, она была переслана Философову в Варшаву и опубликована в За Свободу. Отвечая на (еще не появившуюся) статью Г. Иванова в Числах, где тот объявил о существовании «цензуры» (под которой он, в частности, понимал диктатуру «Брешковских»), Гиппиус соглашалась, что это правда – есть цензура эмигрантская, и она хуже цензуры царского времени. «Для существования литературы нужна пресса, – напоминала она. – В России это было, а в эмиграции реально существуют лишь две газеты и один журнал. Во главе их стоят лица, ничего в литературе не понимающие, боящиеся движения и заинтересованные, в сущности, в застое в искусстве»[241]241
З. Н. Гиппиус, «У кого мы в рабстве?», За Свободу!, 1931, 26 июня, стр. 3–5.
[Закрыть].
С развернутым ответом в За Свободу! выступил спустя 10 дней Андрей Луганов. Это был псевдоним Е. С. Вебер-Хирьяковой, которая, проведя несколько лет в Париже до переезда в Варшаву в 1927 году, составила крайне скептическое, резко отрицательное мнение о нравах парижской литературной жизни. Ее литературно-критический талант в полную меру развернулся только в Варшаве. Статья была написана сразу по ознакомлении с последним номером Чисел, в котором было напечатано это выступление Георгия Иванова. Согласившись с ним, что в парижской прессе царит атмосфера «благосклонного безразличия, почтенной умеренности», А. Луганов возражал Зинаиде Гиппиус, связавшей все свои надежды с появлением нового журнала – органа молодых Числа. На это Луганов возражал: «<…> если в “Числах” нет цензуры, в них немало, для литературы непростительной, неряшливости, небрежности и, скажем прямо, хулиганства. В них нет стержня, в них нет здоровой созидательной воли, в них нет именно той “гражданственности”, без которой никогда (а ныне особенно) не существовало русского писателя, русской литературы»[242]242
Андрей Луганов, «“Купец, ищущий доброго бисера…”», За Свободу!, 1931, 5 июля, стр. 4–5.
[Закрыть]. Спустя несколько дней после появления статьи Луганова газета поместила и другое «возражение» на статью З. Н. Гиппиус – в виде письма в редакцию А. Крайнего (псевдоним, которым сама З. Н. Гиппиус обычно пользовалась в своих литературно-критической деятельности). Поправку к статье З. Н. Гиппиус А. Крайний вносил как раз по тому вопросу, о котором писал Андрей Луганов: оценка Чисел. Письмо так же отрицательно, как Луганов, оценивало новый журнал и выражало сомнение в том, что «среднее» («второе») поколение – то самое, которое приступило к изданию Чисел, – способно «стать звеном между прошлым русской литературы и ее будущим». Если они и хотят движения, хотят свободы, то воплотить это хотение всё равно не умеют. Своей линии у них нет. Винить их нельзя, так как они не сумели созреть на родине и узнать, что такое свобода. «Они, полагая, что это свобода, срываются в самое допотопное декадентство». Вдобавок А. Крайний обвинил Числа и в установлении своей собственной цензуры[243]243
«У кого мы в рабстве». 1. А. Крайний, «Четвертая цензурная дверь (О “Числах”). Письмо в редакцию», За Свободу!, 1931, 8 июля, стр. 4.
[Закрыть]. Тем самым оказывалось, что в оценке парижской литературной жизни между А. Крайним и редакцией За Свободу! расхождений не было.
Новая обстановка складывалась в дни приезда Гомолицкого в Варшаву и в сфере общественной. В результате недавно состоявшихся выборов русское население Польши провело по одному представителю в руководящие законодательные учреждения власти – Сенат и Сейм, и вставал вопрос о координации интересов и действий коренного русского населения и эмигрантской колонии в стране[244]244
См.: Д. В. Философов, «Русское национальное меньшинство и русская эмиграция в Польше», За Свободу!, 1931, 11 февраля, стр. 2.
[Закрыть]. День Русской Культуры был ознаменован сотрудничеством меньшинственного Русского Благотворительного Общества со столичными русскими эмигрантскими организациями[245]245
Х., «День Русской Культуры в Варшаве», За Свободу!, 1931, 11 июня, стр. 3.
[Закрыть]. 28–29 июня прошел первый съезд русских меньшинств в Польше[246]246
«Сегодня открывается 1-ый Всепольский Съезд Русских Меньшинств. Русские деятели о съезде», За Свободу!, 1931, 28 июня, стр. 3; «Открытие Меньшинственного Съезда в Варшаве», За Свободу!, 1931, 30 июня, стр. 2; Д. В. Философов, «На открытии Съезда. Впечатления», здесь же, стр. 2; «Съезд представителей меньшинственных организаций закрылся»; За Свободу!, 1931, 1 июля, стр. 3.
[Закрыть]. Событие это не могло не вызывать интереса у обоих острожан, Гомолицкого и Витязевского, до той поры печатавшихся преимущественно в органах меньшинственной прессы. С начала мая стало известно о предстоявшем 25 июня приезде с лекциями в Варшаву из Белграда крупного политического деятеля и ученого П. Б. Струве, одного из столпов эмигрантской общественности. Приглашенный по инициативе С. Л. Войцеховского, П. Б. Струве, лидер правого крыла эмиграции, пробыл в Польше почти две недели. Помимо нескольких публичных докладов он выступил на меньшинственном съезде. Вечер 29 июня он провел в кругу молодежи, при газете За Свободу!, издававшей приложение «В своем углу»[247]247
Редакционная Коллегия, «П. Б. Струве в “Своем Углу”», За Свободу!, 1931, 3 июля, стр. 4 («В Своем Углу»).
[Закрыть]. В субботу 4 июля его пригласили на открытое заседание Литературного Содружества, посвященное обсуждению вопроса о втором и третьем поколениях в эмиграции[248]248
См. письмо Д. В. Философова к Н. А. Цурикову от 7 июля 1931. – Владимир А. Цуриков, «К истории эмигрантской публицистики и литературы в Варшаве. Письма Дмитрия Философова, 1930–1934», From The Other Shore: Russian Writers Abroad. Past and Present. Vol. 3 (2003), pp. 66–67.
[Закрыть]. Покидая Варшаву, он послал благодарственное письмо в редакцию За Свободу!, в котором с удовлетворением констатировал, что «наш стан непримиримых противников большевизма не только не оскудевает, а наоборот, обогащается притоком новых и свежих сил»[249]249
Петр Струве, «Письмо в редакцию», За Свободу!, 1931, 9 июля, стр. 2.
[Закрыть].
Одним из тех, кто присутствовал и выступил на этом заседании Литературного Содружества, был Лев Гомолицкий. Первоначальное хроникальное извещение о собрании является одновременно и первым печатным подтверждением прибытия Гомолицкого в Варшаву. Там, в частности, говорилось: «Вступительное слово о “втором и третьем поколении в эмиграции” сказал Д. В. Философов. Положения, выдвинутые Д. В. Философовым, вызвали оживленные прения, в которых приняли участие В. В. Бранд, А. М. Хирьяков, Лев Гомолицкий, П. Г. Калинин, С. Л. Войцеховский, Н. Г. Буланов, П. Л. Велецкий, С. П. Концевич, Н. А. Рязанцев Е. С. Хирьякова, после чего запись ораторов П. Б. Струве была закрыта и слово предоставлено Д. В. Философову»[250]250
В.К. <В. Ф. Клементьев>, «В Литературном Содружестве. Беседа о втором и третьем поколении в эмиграции. П. Б. Струве председательствовал на заседании», За Свободу!, 1931, 6 июля, стр. 2.
[Закрыть]. Подробный отчет о вечере – первое столь детальное освещение собраний Литературного Содружества – был напечатан большими фельетонами в двух номерах газеты. Первый из них был целиком отведен изложению речи Философова[251]251
«Три поколения или два стана. В Литературном Содружестве (Отчет о заседании Литературного Содружества 4-го июля с. г.)», За Свободу!, 1931, 7 июля, стр. 2.
[Закрыть]. Второй содержал резюме речей в прениях. Приводим выдержку из него:
Большое впечатление производит на собравшихся слово Л. Гомолицкого, представителя третьего поколения. Он говорит о трагическом расстоянии между первым и третьим поколениями, даже между вторым и третьим. Люди второго поколения жертвовали жизнью, гибли. Но в их прошлом есть героическое. «Мы же, как пыль, развеяны в неизвестности». Отцы наши когда-то составляли «семью», они называют друг друга «по имени-отчеству», мы же рассеяны в нашем небытии без всякой связи друг с другом. Мы не знаем не только «языка» отцов, мы не знаем даже их имен. В условиях тяжелой борьбы за существование, в медвежьих углах мы живем часто без книг, без газет. Жизнь проходит мимо нас, и как бы мы ни тянулись к ней, у нас нет сил и возможности протянуть друг другу руки: нас разделяет пропасть, поглощающая каждое живое слово. И если, живя вне культуры, вне связи с жизнью, в полном духовном одиночестве, мы не ассимилировались и не ассимилируемся, то только потому, что нас поддерживает религия. Не формы, не церковь мы называем религией. Наша религия – Россия. Мы не помним ее, но знаем: мы верим в нее. И эта вера спасает нас. Но спасет ли она Россию? Можем ли мы метафизически, только нашей верой ей послужить?
А. М. Хирьяков рассказал о «Сян-Кюне». Это, по вере калмыков, идеальный человек, который есть где-то. Он всё знает, он может разрешить все сомнения. Младшие поколения должны искать его среди старших. <…>
После окончания прений, которые вернее было бы назвать обменом мнений, в заключительном слове Д. В. Философов сказал, что он испытывает «законную гордость»: его слово вызвало высказывание столь различных и столь интересных живых мыслей. В сущности, все говорившие имели что сказать. А это показывает, что вопрос, поднятый во вступительном слове, действительно вопрос сегодняшнего дня. Уж для одного того, чтобы услышать скорбный голос представителя третьего поколения, поэта Гомолицкого, стоило устроить нынешнее собрание. <…>
П. Б. Струве в председательском резюмирующем заключении говорит о глубоком удовлетворении, которое доставило ему настоящее собрание. Он считает его одним из самых интересных зарубежных собраний, на которых довелось ему быть за последние годы.
П. Б., при всей важности поставленных вопросов, полагает, что предпосылки к проблеме поколений «логически порочны». <…> Надо говорить о станах.
К несчастью, Зарубежье не представляет собою единого стана. А всё требует, чтобы не было нынче ни партий, ни лагерей, ни поколений, а единый стан против единого, общего врага. Такое объединение очень трудно. И самая трудность требует, чтобы всё лишнее, всё мешающее созданию единого стана было устранено[252]252
«“Три поколения или два стана?” (Продолжение отчета о заседании Литературного Содружества 4-го июля)», За Свободу! 1931, 8 июля, стр. 5.
[Закрыть].
О том, как сильно «замечено» было появление Гомолицкого на собрании и как глубоко «услышано» было сказанное им там, свидетельствует то, что вскоре после этого в газете появилось его стихотворение «Еще раздам я людям много дней»[253]253
За свободу!, 1931, 26 июля, стр. 4.
[Закрыть]. После почти десяти лет полного игнорирования молодой поэт сразу был принят во «внутренний круг» газеты Д. В. Философова. Но вхождение это, во-первых, оказалось процессом вовсе не гладким, а во-вторых, оно получило несколько парадоксальный характер. Это видно по статье, написанной Гомолицким на основе своего первого выступления в Литературном Содружестве и напечатанной 1 августа. Начав ее с отказа принять предложение Философова о том, чтобы представители третьего поколения приходили к людям первого, как пациенты к Фрейду, Гомолицкий взамен пользуется калмыцким понятием Сян-Кюна (хороший человек, праведник-учитель, «олицетворение деятельного добра или вернее: добра и знания»), выдвинутым в своем выступлении на вечере 4 июля А. М. Хирьяковым, известным в дореволюционной России последователем Л. Н. Толстого[254]254
См. статью, излагающую это выступление: А. М. Хирьяков, «Что такое Сян-Кюн?», За Свободу, 1931, 4 августа, стр. 2.
[Закрыть]. Статья Гомолицкого была построена в форме воображаемой беседы с Сян-Кюном, к которому за мудрым советом приходит терзающийся душевными сомнениями автор. Он проводил параллель между собой и воином Арджуной, учеником-собеседником Кришны (в «Бхагаватгите»), обреченным на «двойную борьбу – борьбу с врагом и борьбу с самим собою», и опирался при этом на то понимание сущности русской культуры, которое развито было в его пряшевской брошюре 1930 года.
– Как воина Арджуну, меня ужасает насилие. Ужасает оно меня тем сильнее, что я знаю, что моя родина давно избрала жертвенный путь – путь любви, ведущий не в гневный и мстящий бой, а на Голгофу. <…> она же сама вынимает из моих рук оружие и кротко напоминает мне свои заветы; заветы, говорящие о том, что зло может быть уничтожено только любовью; насилие – побеждено покорностью; жертва – спасена жертвой[255]255
Л. Гомолицкий, «Голос младшего поколения. Разговор с Сян-Кюном», За Свободу!, 1931, 1 августа, стр. 3.
[Закрыть].
Подобные признания были совершенно неуместными на страницах газеты За Свободу!, являвшейся идеологическим бастионом политического «активизма», «непримиримости». Эта идеология в корне противоречила жизненной позиции Гомолицкого, его этическим убеждениям, столь красноречиво за год до того сформулированным в «Голосе из газетного подвала». Его выступление на вечере 4 июля оказывалось в прямой конфронтации с хором присутствующих. Неудивительно, что статья повлекла за собой дружный отпор в разделе «В своем углу», тем более страстный, что она была истолкована не просто как индивидуальные признания поэта, а как голос «третьего поколения». «Насилие, совершаемое ради уничтожения насильника, как источника насилия, – позволено, законно и свято», – поучал Гомолицкого офицер-фронтовик и поэт В. В. Бранд[256]256
В. Бранд, «Насилие (Ответ Л. Гомолицкому)», За Свободу!, 1931, 10 августа, стр. 6.
[Закрыть]. Еще резче отвечал Гомолицкому там же Петр Прозоров (П. Г. Калинин)[257]257
Петр Прозоров, «За меч обнаженный (Ответ Л. Гомолицкому)», За Свободу!, 1931, 10 августа, стр. 6.
[Закрыть], инициатор проведения «Дня Непримиримости» в Варшаве[258]258
Д. В. Философов, «Воздетые руки. Простые слова о вещах крайне важных», За Свободу!, 1930, 7 ноября, стр. 2.
[Закрыть].
Несовместимость этико-философских взглядов молодого поэта с политической платформой газеты не помешала привлечению его к тесному сотрудничеству в литературных вопросах. Ему поручена была статья о Блоке. Провозгласив особенную близость Блока сегодняшнему дню, Гомолицкий косвенно откликнулся и на контроверсы, возникшие на вечере 4 июля, и постарался смягчить – или разъяснить – собственные, вызвавшие нападки, высказывания:
<…> двойные законы ослабляющей любви и помрачающей ненависти сделали то, что мы запутались в самих себе, а в момент, когда налетела буря, мы бессильно закружились в ее кровавом вихре.
Как у Блока, во всех нас рядом с верою в вегетарьянское царство непротивления, рядом с этим ягненком евангельского рая, в одной клетке умещалось – и умещается до сих пор – сознание необходимости и оправдываемости насилия, этот волк, плотоядно проповедующий справедливость. <…>
Здесь есть гибельное, роковое противоречие, которое до тех пор будет истощать наши силы и связывать наши руки, пока мы, наконец, сознательно не изберем или то, или другое: либо кровь возмездия, либо «яд нежности»[259]259
Л. Гомолицкий, «Вещая тень. К двадцатилетию смерти А. А. Блока (7 августа 1921 г.)», За Свободу!, 1931, 9 августа, стр. 3. 22 августа в Литературном Содружестве прошло посвященное Блоку собрание. См.: «В Литературном Содружестве», За Свободу!, 1931, 22 августа, стр. 4.
[Закрыть].
В «Совидце» Гомолицкий описывал появление в Варшаве летом 1931 года, тяжелую физическую работу, за которую там взялся в поисках средств к существованию, и странность самого факта вхождения в круг газеты «За Свободу» и Литературного Содружества:
так в мраке утреннем лопатой
ссыпатель висленских песков —
под вечер в галстуке крылатый
речей слагатель легкослов
в собраньях тесных эмигрантских
он принят равным только реч
ево дика в диспутах братских:
им избран мир а ими меч
он к ним из планов иномирных
нисходит прямо: богослов
в гром политических немирных
в толк поэтических в брань лирных
страстей – смешение умов
за чаем прений и стихов
они решают: он толстовец
они прощают: он юнец
и он смолкает наконец
хлебает чай непрекословясь
под тенью меловых божков
немой протоколист собраний
хранитель их речей и брани
потерянных низатель слов
В то время как столкновение толстовских убеждений Гомолицкого с «активизмом» группы Философова получило в этом отрывке совершенно точное отражение, «немота протоколиста» сильно преувеличена: молодой поэт участвовал в собраниях Литературного Содружества и осенью 1931 года выступал на страницах За Свободу! чаще, чем кто-нибудь другой. Его, новичка-провинциала, приняли в Содружестве и в газете наравне с «ветеранами». Так, он был привлечен к мероприятиям, отмечавшим десятилетие со дня гибели Гумилева. Выступая 20 сентября с докладом в Литературном Содружестве, Нальянч задался вопросом о том, почему растет посмертная популярность Гумилева среди молодежи, и предположил, что это объясняется «извечной тоской человека по сильной личности, по мощному характеру». Если в его толковании гумилевской поэзии преломлялись идеалы «активизма», то Гомолицкий выдвинул другую ее интерпретацию. Отвергнув ходячее противопоставление «поэта-пророка» Блока «мастеру» Гумилеву, он настаивал на том, что «во всем строе души Гумилева есть что-то ангельское, неземное», что это «душа-христианка» – и именно в этом «главное очарование» поэзии Гумилева; в его случае лермонтовский демон, «изгнанный дух», «возвращается в семью ангелов, мир становится Богом, а Бог миром»[260]260
Ср.: Л. Гомолицкий, «Крылатый брат. Н. С. Гумилев (Доклад, прочитанный в Литературном Содружестве 20 сент. 1931)», За Свободу!, 1931, 27 сентября, стр. 3–4; За Свободу!, 1931, 1 октября, стр. 4–5; С. Нальянч, «Гумилев». <Отрывок из доклада, прочитанного на заседании Литературного Содружества 22 сентября 1931 г.>, За Свободу!, 1931, 1 октября, стр. 4–5; С.Б., «В Литературном Содружестве», За Свободу!, 1931, 22 сентября, стр. 4.
[Закрыть].
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?