Читать книгу "Секретный архив майора Пронина"

– Расскажите, пожалуйста, о каждом из них.

Любшин действительно хорошо знал здесь всех и каждого. Отвечал без натуги, явно не фантазировал. В сущности, он неплохой специалист, особенно для пенсионера. Хватка есть. Но воры его переиграли, переиграли… Такой прокол из биографии не вычеркнешь.

Подходящий кабинет для Пронина быстро нашелся. Работать там действительно было удобно – теневая сторона, магнитофон, пишущая машинка, карандаши, бумаги, удобный стол. Толстая папка с разработками на завтрашних немцев – почти о каждом была известна вся подноготная. В любой момент можно вызвать машинистку. Есть возможность и допросы вести, и поразмышлять в одиночестве. И действительно – тишина, толстые стены.

Пронин позвонил в контору.

– Да. Пока всё понятно только в общих чертах. К сожалению, оплошность исключена, это воровство. Да. Любшин мне нужен, пока не трогайте его. Прошу прислать группу криминалистов – человека четыре. Территория тут большая, всё нужно обследовать уже сегодня. Пальчики, следы. Я запретил уборку, наводить лоск будут ночью. Завтра выставка продолжается. И даже намечена экскурсия западногерманских туристов. Мы, к сожалению, не можем бесконечно хозяйничать в этом музее.

Пронин повесил трубку, принялся листать каталог выставки. Что там пишут про этого Луку? История детективная, в нем совсем недавно опознали кисть Хальса. Зато сейчас это официально признано всем миром. Этот художник редко обращался к религиозным мотивам, тем ценнее его евангелисты. Гордость одесского музея. А Лука – самая самобытная работа из четырех. Ну, конечно, кто бы стал воровать не самую самобытную? Жизнь – штука логичная, на том и стоим. Хотя прямолинейная логика у преступников часто соседствует с логикой парадокса.

Домой, на Кузнецкий, Пронин вернулся поздно, после полуночи. Всё прохаживался по залам Пушкинского музея, беседовал с криминалистами, которые зафиксировали, кажется, все следы и пятна на полу, коврах и стенах – в особенности поблизости от пропавшего Хальса.

Обессиленный, он повалился на диван. К счастью, телефон на длинном проводе стоял рядышком, на журнальном столице. Пронин набрал Кирия – своего верного ученика, уже носившего полковничьи погоны. С давних пор он привык называть его по фамилии. Уж так между ними повелось.

– Кирий? Не спишь?

– Не сплю, Иван Николаевич, чай с женой пьем.

– Поздновато. Ну, да ладно. Завтра в Пушкинский музей немецкая делегация прибывает. В пять утра мне должны доставить полную информацию о каждом из них. Она у тебя уже имеется?

– К пяти утра будет, Иван Николаевич.

– Если что – меня не будить, оставьте у Агаши. Ну, это ты знаешь.

Пронин выпил полстакану остывшего чаю, укрылся пледом – и минут за пятнадцать глубоко уснул. Спал, не просыпаясь, а потом вздрогнул, проснулся, поглядел на часы – шесть. Отлично. Кирий, вероятно, уже всё прислал. Пронин прошел на кухню. Так и есть. Агаша оставила на столе толстенную папку – там и фотографии, и газетные вырезки, и машинописные листы – на русском, на немецком. Всё, что нужно, вполне основательно. Пронин зевнул. Он выспался, но еще хотелось немного подремать. Нет уж. Хлебнув теплого Агашиного клюквенного морсу, он прошел в кабинет и занялся изучением папки.

Двое экскурсантов участвовали в параде военнопленных по Москве в 1944 году. Любопытно! Вот они, извивы судьбы. Крупных коллекционеров, по мнению Кирия и его ребят, среди них было всего лишь трое. Да и то один больше интересовался всякими реликвиями и древними иконами. И лишь двое собирали живопись. Один из них продолжал семейную традицию. Крупным коллекционером был его отец, инженер на заводе Мессершмидта, человек не бедный. Сынок служил на почте, чиновником средней руки, доходы не позволяли ему развернуться. Но он время от времени покупал (и еще реже – продавал) картины. Видимо, пускал в дело отцовское наследство. Второй был состоятельнее. Игрок на бирже, совладелец футбольного клуба, акционер различных фирм. Состояние – около трех миллионов марок. Фамилия самая обыкновенная – Шмидт. Самое логичное – взять на заметку именно его. Заказчик похищения картины? Не исключено. Кто там еще? Депутат бундестага, бывший соратник Аденауэра, без пяти минут министр торговли. Выступал за сотрудничество с Советским Союзом и за компромисс по вопросам, связанным с ГДР. Хороший человек, наверное. Но и с такими ухо держать надо востро. Вот с этими тремя и нужно познакомиться в первую очередь. Вот тут-то и придется вспомнить свое берлинское произношение…

Ранним утром Пронин познакомился с заместителем директором музея, который отвечал за контакты с немцами. Валерий Николаевич Мочульский – слегка поседевший брюнет, элегантный – производил впечатление истинного рыцаря культуры. Он был влюблён в свой музей. Особенно – в его основную экспозицию. А выставки не жаловал.

– Вы знаете, эта выставка, конечно, привлекает интерес. Но она не вписывается в нашу концепцию, в образ музея. Наш конек – западная живопись, особенно импрессионисты. И, конечно, античное искусство. Наш посетитель окунается в этот мир еще в гардеробе – этому способствует архитектура Клейна. Вы согласны, Иван Николаевич?

– Я всегда любил ваш музей. В первый раз мне довелось выполнять задание Дзержинского в Москве в 1919 году. Я тогда только второй год служил в ЧК. Пришлось тогда пострелять, а еще больше – побегать за белогвардейскими агентами.

Мочульский посмотрел на Пронина с испугом: 19‑й год, Дзержинский – всё это казалось далеким и суровым прошлым. Как же хорошо сохранился этот генерал. Но чего от него ожидать – неужели жестких методов в стиле Гражданской войны?

– Нам сегодня придется поработать вместе, – сказал Пронин. – Будем принимать немецких гостей. Вы ведь собирались их приветствовать?

– Да, это официальная делегация, нас заранее предупредили из министерства культуры.

– Меня к этому делу привлекла как раз Екатерина Алексеевна, – вздохнул Пронин. – На этой встрече я буду представителем советского министерства внешней торговли. Мне нужно сдружиться с некоторыми немцами, прощупать их в неформальной обстановке.

– Понимаю вас, Иван Николаевич. Помогу, чем могу. Хотя я, конечно, никого из них близко не знаю… Были, конечно, предварительные контакты, но самого беглого характера. Самого беглого.

– От вас и не требуется знать их подноготную. Просто ведите непринужденный разговор. И не выдавайте своей грусти по поводу пропавшего Хальса. Хальс на реставрации, картина старая, специалисты потребовали срочных работ по спасению полотна. Ведь так бывает?

– Посреди выставки? На моей памяти, честно говоря, не бывало. Но… может быть. Рискнём.

– Да уж придётся рискнуть.

Еще до немцев на выставку заехала Фурцева с небольшой свитой. Деловитая, встревоженная. Она сразу бросилась к Пронину.

– Иван Николаевич, больше всех рада видеть вас. Смотрю на вас – и надежно на душе. Я же знаю, в каких делах вы себя показали.

– Искренне признателен, Екатерина Алексеевна, – Пронин даже изобразил нечто вроде поклона. – Только прошу вас не ждать быстрых результатов. Границы уже перекрыты. Таможня работает скрупулезно, мы изучили все хитрости такой контрабанды. Проверять будут каждый холст и каждый предмет, в который можно спрятать холст. То, что Хальс не покинет советской границы, могу гарантировать. Остальное… Украсть картину можно за полчаса, а искать приходится как иголку в стоге сена. Вы уж потерпите.

– Мы потерпим, Иван Николаевич. Главное, чтобы она заграницей не всплыла. Вот тогда – нам позор несмываемый. И пресса поднимет шум.

– Понимаю. Этого не должно быть. Поверьте, закрывать страну мы имеем право. Да и иностранных гостей в эти дни было сравнительно немного.

Фурцева всплеснула руками:

– Ну, слава богу. Я ведь только на вас надеюсь, Иван Николаевич.

Она пробежала по залам, бросила несколько руководящих фраз Мочульскому, передала привет Антоновой – и исчезла в своей «Чайке».

Но вот появились немцы. Четырнадцать человек вместе с экскурсоводом и еще одним сопровождающим – из наших. Пронин по фотографиям сразу понял, кто есть кто. Больше на выставке в эти минуты никого не было – только эта делегация.

Мочульский вышел им навстречу, представился, на чистом немецком пожелал интересной экскурсии и от имени музея поблагодарил за внимание к московской выставке. А потом он представил им Пронина – ответственного работника министерства внешней торговли, который ознакомится с выставкой вместе с ними. Немцы понимающе закивали.

Пока экскурсовод издалека рассказывал немцам о музее, о выставке, о художниках, Пронин ловко наладил контакт с будущим министром. Они обменялись визитными карточками и шутками. Лед растаял.

– Впервые в Москве?

– Нет, бывал в составе делегации два года назад, еще во времена господина Хрущева.

– При Хрущеве было труднее заниматься делами. Сейчас на первом месте у нас экономика.

– Правда, у нас есть камень преткновения – ГДР.

– А вы признайте её. Всё равно эту крепость социализма мы не сдадим, тут уж не сомневайтесь. А торговать нам надо.

Франц широко улыбнулся – как истинный политик:

– Согласен, господин Пронин. Если бы всё зависело от меня… И от нашей социалистической партии. К сожалению, в Бонне всё ещё важную роль играют христианские демократы, эти ханжи, давно продавшиеся крупным корпорациям. Их представители есть и здесь, на выставке.

– Но мы-то с вами обязательно найдем общий язык.

Обедали они втроем – с Францем и его приятелем Йозефом, лидером социалистической партии Баварии.

– Давайте выпьем за дружбу и мир между нашими народами, несмотря на политические разногласия! – провозгласил Франц.

– И за торговлю, без которой дружба в политике теряем смысл и быстро исчезает! – добавил Пронин. И, выпив, спросил:

– А, кстати, как вам выставка?

– Выставка высокого класса. Но от России в плане искусства мы ждем чего-то другого. Более самобытного. Здесь в основном западные мастера, их и у нас много, – рассуждал Франц. – А нам интересна русская иконопись. Интересен советский авангард двадцатых годов. За ним сейчас в Европе большая охота. Да и современная советская живопись, графика, скульптура. Или хотя бы старые русские мастера – как в Третьяковке. А тут большие мастера, есть раритеты. У ваших аристократов и купцов имелся вкус, они умели выбирать стоящие работы. Рубенс – это, конечно, наша немецкая душа. Приятно было увидеть его в Москве. В таких количествах. И работы высокого уровня. Вы понимаете меня?

– Понимаю, Франц, и даже готов организовать выставку советского авангарда в Берлине. Думаю, мадам Антонова нам в этом поможет.

У немца азартно загорелись глаза:

– Надеюсь, это не просто слова?

– У нас слова с делом не расходятся. Сейчас для такой выставки нет никаких идеологических препятствий. А остальное – в наших силах. И Антонова всё сделает на высочайшем уровне.

За соседним столиком в одиночестве обедал господин Шмидт – тот самый коллекционер живописи. Пронин, конечно, познакомился и с ним. Худощавый блондин в очках, он выглядел моложе своих лет. Но на Пронина смотрел несколько испуганно. Боялся представителей Внешторга? Или понял, что перед ним контрразведчик? Или вообще в каждом русском видел контрразведчика и опасался их? К каждому из немцев Пронин приставил человека. Они должны были аккуратно следить за каждым их движением. Каждому из немцев поставили прослушку в гостиничном номере. Отчета о Шмидте он ждал с особым нетерпением. Было что-то подозрительное во взгляде и движениях этого человека.

3

Пронин не случайно еще в начале расследования вспомнил о нашем подпольном миллионере-пчеловоде. Он был вполне еще жив-здоров, и имело смысл поговорить с ним о советских коллекционерах живописи, способных на столь крупный заказ. И поэтому с утра Могулов повёз его в Калужскую область, в деревушку Вяльцево, к самому мирному и почти не нарушающему социалистическую законность советскому миллионеру. Казалось бы, далеко от музея, от немцев, от криминалистов, но Пронин решил ехать именно туда.

Хлынул дождь. Вокруг не было видно ни зги. Могулов еле слышно выругался по-бурятски.

– Что, Могулыч, не справимся со стихией?

– Давно такого ливня не было. Стеной идет.

Они остановились, решили не рисковать, переждать ливень.

– Минут на десять теперь, не меньше, – сказал Могулов, – а потом сможем поехать спокойно.

А Пронин вспомнил, как примерно здесь, в этих краях, он ходил по грибы мальчишкой, вышел на поляну – и хлынул такой же дождь. Было ему тогда лет четырнадцать. И сколько белых он набрал! Много лет прошло. Он тогда и представить не мог, что увидит столько стран, что будет разъезжать на железном коне под названием «Волга». Да и не видал никакого транспорта, кроме конного. Разве что паровоз наблюдал издалека. А потом пошло время вагонов, пароходов, самолетов… Бесконечных путешествий по всему миру, а в первую очередь по России.

Дождь ослабел, появились просветы.

– Сейчас поедем, Иван Николаевич! – гаркнул Могулов, перекрикивая стихию.

Они остановились возле глухого деревянного забора, над которым свисали сосны. Пронин хорошо помнил эти постройки, этот сад. Подошел к калитке, особым образом постучал в кованый молоточек.

Ему открыл сам Сергей Макарович – по-видимому, он был один в большом доме. Пчеловод поглядел на Пронина исподлобья и сказал спокойно:

– Здравствуй, Иван Николаевич, – таким тоном, как будто встречался с генералом еженедельно.

– Доброго дня, Сергей Макарович! Поговорить надо.

– Ну, проходи.

В большом бревенчатом доме комнаты были обставлены в добротном московском городском стиле. Без налета деревенской экзотики. Пронин уселся в кресле – и сразу обратил внимание на старинный пейзаж, висевший над обеденным столом.

– Живописью увлекся?

– Жена приобрела. Три тысячи отдали. Какой-то французский мастер, фамилии не помню. Одни генерал, кстати, продавал, твой коллега. Говорят, лет через десять вдвое дороже будет стоить.

– Возможно. Очень возможно. В искусство сейчас многие вкладывают из деловых людей.

– Так ты об этом пришел поговорить?

Хозяин поставил на стол электрический самовар, чашки, пряники, хлеб. Наполнил медом два блюдца. Нарезал копченую колбасу.

– А где твоя фамилия – жена, дочь. Я ж помню, у тебя совсем юная дочь, живет еще с вами.

– Ты правильно помнишь. Отдыхают они. Сняли на целое лето дом в Джубге, у моря. Скромный, но отдельный дом в полтора этажа. И хозяева не беспокоят, живут в городском многоквартирном.

– Красота! Самое время в такое дождливое московское лето. Заодно и ты от них отдыхаешь, – Пронин подмигнул Макарычу. – А жена у тебя часто картины покупает? Знает посредников, знатоков?

Пчеловод покачал головой:

– Не там ищешь, Иван Николаевич. Хочешь – доверяй, хочешь – проверяй, но у нас одна единственная дорогая картина – вот эта. Я ж не люблю с деньгами расставаться. Потом и кровью они достаются, лучше уж беречь. Хотя и прогадать на этом можно.

– ОБХСС не мучает? – спросил Пронин, пригубив чаю.

– В последнее время лучше стало. Косыгинская реформа, я же всей душой за нее. Немного дали воли частной инициативе. Правда, есть в моей работе прорехи перед законом… Ну, ты знаешь. Но копейку свою я честно добываю. Не менее честно, чем старушки, которые редиской своей да укропом у станции торгуют. Только масштабы у меня больше. А мёд – продукт полезный, даже стратегически важный, – Сергей Макарович кивнул на книжную полку. – Я об этом целую библиотеку собрал.

– Молодец, Сергей Макарович, обстоятельно за дело берешься. А если к живописи вернуться – как ты считаешь, кто из наших миллионеров способен большие деньги на это отдать. Сотни тысяч. Да еще и с криминальным оттенком, с риском. Но картина мирового уровня, с ней можно и за кордон податься. Есть такие, как ты считаешь?

Пчеловод задумался. Он знал самых разных советских миллионеров, с некоторыми имел общие дела. Среди них были и русские умельцы, и евреи, и крупные спекулянты, связанные с моряками, и подпольные цеховики. Знавал он таких людей и из Средней Азии, и с Закавказья, и из Риги…

– А что, украли картинку?

– Так точно, Сергей Макарович. Государственной важности картинку, прямо из музея.

– Ну, если ты этим делом занимаешься, значит, точно государственной важности. И деньги замешаны, должно быть, большие.

– Большие, Сергей Макарович. По крайней мере у воров есть надежды прилично заработать на продаже картины.

– И вам интересно, кто из советских деловых людей мог бы таким искусством заинтересоваться. Сотни тысяч рублей, а то и долларов или фунтов…

– И перспектива легализации на Западе.

– У нас таких людей нет, – уверенно сказал Сергей Макарович. – Просто никто не станет рисковать такими деньгами. Лучше их в дело вложить. В Средней Азии есть сумасшедшие богачи, но их больше исламские реликвии интересуют. Есть безумные цеховики в Тбилиси, но у них расходы большие – приморские дачи, всякие подпольные развлечения. Никого не могу назвать, кто бы мог решиться на такое дело. В Риге есть коллекционер. Профессор, старичок. Но будет ли он связываться с криминалом? И всё-таки проверьте его.

– Янис Мариньш?

Пчеловод улыбнулся:

– Ну, ты, я вижу, всех и без меня знаешь. Он. Человек не деловой, но деньги имеет. Думаю, наследство. А более назвать никого не могу. Не хочу тебя по ложной дорожке пускать.

– Хороший мед у тебя, – сказал Пронин.

– Я дам тебе баночку цветочного, свежего.

– А дай мне еще совет, – неожиданно сказал Пронин. – Где искать вора? За какую ниточку тянуть? Что тебе пчелиный опыт подсказывает?

Сергей Макарович откинулся на спинку плетеного кресла, отправил в рот ложку меда, запил его горячим чаем.

– Среди своих ищи. Среди музейских. Или тех, кто выставки организует. Он, может, сейчас, и не знает, кому продать свое сокровище.

– Народное сокровище! – уточнил Пронин.

Вечером Пронину донесли, что в музее засветили подозрительного бельгийца, подолгу рассматривавшего картины и что-то вносившего в блокнот. Было решено познакомить с ним нашего человека. Ольга Карпушкина из пронинского отдела отлично могла бы сыграть роль дочери видного коллекционера. А совсем поздно ночью Пронину позвонила Фурцева:

– Как развиваются дела? – с показной веселостью спросила она.

– Работаем, Екатерина Алексеевна. Отсекаем лишнее, как скульпторы. Единственное, что уже сейчас могу гарантировать – что картина в СССР.

– Да, это вы уже говорили, – вздохнула Фурцева не без разочарования.

– Кстати, утром выходят газеты с публикацией о Хальсе. Сама Антонова дала небольшое интервью, в котором объяснила необходимость срочной реставрации картины. Её высоко ценят в профессиональных кругах во всем мире.

– Это мне известно, – мрачновато сказала Фурцева. Она явно ждала более сенсационных вестей. – Буду звонить вам каждый вечер, уж извините.

– Всегда рад вас слышать. И видеть, – сказал Пронин не без галантности. – С вашего разрешения тоже буду вас беспокоить.

– В любое время дня и ночи! – эмоционально завершила разговор министр культуры.

4

Наконец, обосновавшись в своем лубянском кабинете (сколько дней он там не бывал в этой суматохе!), Пронин с наслаждением читал подвалы в «Правде» и в «Советской культуре». Там шла речь о реставрации картины Хальса. И фотографии были смонтированы недурно. Конечно, знаток усомнится – что это за срочная реставрация посреди выставки. Но и аргументация Антоновой выглядела убедительно: картина долго пребывала в частных коллекциях, за ней не было необходимого ухода и теперь она нуждается в немедленной помощи, ведь мы не должны терять шедевр…

– Видишь, друг Кирий, какую мы легенду забабахали. И красиво выглядит!

– Красиво, Иван Николаевич. А что с немцами, возникли у вас подозрения?

– Подозрения есть. Но за всеми следят. И – никаких контактов с предполагаемыми ворами. Всё слишком чисто.

– А может, кто-то из них хотел купить картину, а потом испугался?

Пронин улыбнулся в усы.

– Всё может быть. Вот насчет одного из них мы, может быть, сейчас и узнаем. Сейчас Нефёдов придет, а он за Шмидтом следит.

– Шмидт – это тот, который вас испугался? – улыбнулся Кирий.

Пронин кивнул.

Нефёдов ненадолго оторвался от своего подопечного, на несколько часов ему на смену пришёл другой офицер. В номере гостиницы «Националь», в котором проживал Шмидт, давно и успешно работала наша аппаратура.

– Ну, рассказывай, – Пронин подлил капитану чаю.

– Да в общем-то и рассказывать нечего, товарищ генерал. Тихо живет господин Шмидт. После выставки отправился в гостиницу, спал не меньше часа, потом обедал, потом посетил сауну.

– Один?

– Один. Он вообще не общителен, компаний не любит, с женщинами в эти дни не общался.

– И все-таки – с кем контактировал?

– С советником посольства ФРГ. Дважды по телефону. Ничего подозрительного, распечатка разговоров уже у вас. А потом встречался с ним. Минут двадцать разговаривали – всё о делах. Два раза обращался с просьбами к гостиничному портье. Хозяйственные мелочи. На ночь просил раздобыть ему минеральной воды, у него в баре закончилась.

– Отлично. А как бы вы описали настроение Шмидта?

– Настороженное, грустное. Ходит, как в воду опущенный.

– Совсем хорошо. Твоя версия, Кирий.

– Видимо, не нравится ему в СССР.

Пронин пожал руку Нефёдову:

– Спасибо, Лёша. Отдохни часов пять, а потом опять за него принимайся. У него еще сколько командировка продлится?

– Четыре дня.

– Вот эти четыре дня он твой.

Нефедов удалился.

Через шторы пробивался солнечный свет. День будет жаркий.

Пронин сказал Кирию задумчиво:

– Конечно, скверное настроение Шмидта ничего не доказывает. Как и его настороженность. Всё это можно объяснить и так и сяк. Но одна из версий получается такая: иностранный заказчик был, но что-то его вспугнуло. Возможно, мы. И наш родной отечественный вор вынужден теперь таиться и нервничать с картинкой в тайнике. Так?

– Так, Иван Николаевич.

– Но нужно проверить и других возможных заказчиков. И этого бельгийца, который еще долго пробудет в Союзе. И рижанина, хотя я не очень в него верю. Вы выяснили, он в последние недели разговаривал с Москвой?

– Трижды. Это как минимум. Иван Николаевич, разрешите, я поеду в Ригу, займусь этим коллекционером.

– Поезжай. Местные товарищи за ним уже следят, следят усиленно. Но твой глаз не помешает. Я же знаю, что ты любишь рижские рестораны. А я займусь работниками музея. И с Францем надо пообедать. У нас ведь такие планы!

– Вы его подозреваете?

– Со счетов не сбрасываю. Да и в немецком поупражняться надо.

– И ещё, друг Кирий. Займись московскими связями Кирия (ошибка. Он это Кирию говорит). Есть ли у него доверенные лица у нас? Мог ли он кому-то из них поручить переговоры с потенциальным вором? Тут всех надо прощупать – и посольских, и нашенских. Все его связи.

– Сделаем. – Кирий понимал, что это одно из самых важных заданий.

Пронину снова позвонила Фурцева.

– Иван Николаевич, есть новости?

– Всё развивается недурно, Екатерина Алексеевна. Обрублено несколько концов. Следим сразу за десятком возможных заказчиков. Самое трудное – выйти на вора. Он пока себя ничем не выдает. Его нужно в угол загнать, другого пути у нас нет. Тогда он совершит ошибку – и попадет в нашу ловушку. Вот примерно такой у нас план.

– Замечательный план, Иван Николаевич, замечательный. И статьи в газетах – отличная ваша идея. Они нам дали время. Помогли.

– Стараемся, Екатерина Алексеевна. Хлеб-то не зря едим.

Фурцева включила женское кокетство:

– Ну, хлебушек-то мы с вами еще переломим. И вина выпьем. Вы не против?

– Только за!

Вечерком Пронин снова сопровождал немцев – на этот раз в экскурсии по ВДНХ. Конечно, всех особенно интересовал павильон «Космос», в котором можно было увидеть и легендарную ракету Р-7 – королевскую «семерку», и скафандры советских космонавтов, и тюбики с космической едой. Правда, фамилии Королева и других главных конструкторов все еще были засекречены. Немцы, конечно, спрашивали про них – но ответы неизменно звучали уклончиво. Мол, целые институты занимаются этими вопросами, а кто их возглавляет – неизвестно, да и неважно. Немцы не удивлялись, что седовласый чиновник из Внешторга снова присоединился к ним. Ясно, что он проверяет почву перед заключением контрактов и наверняка скоро сам приедет в ФРГ.

В одном из павильонов проходила выставка современных советских художников, посвященная колхозной теме. Пронин осторожно завел разговор со Шмидтом:

– Как вам наша современная живопись?

– Она самобытна. По крайней мере в Европе такого не встретишь.

– В Западной Европе, – поправил его Пронин. – В Болгарии, Румынии, в Польше многие следуют именно нашему направлению.

Шмидт косо улыбнулся – кажется, впервые за эти дни.

– Да, вы правы. Но у нас эти картины практически неизвестны.

– Может быть, имеет смысл сделать выставку где-нибудь в Гамбурге или Бонне?

Шмидт покачал головой:

– Не пойдут. Народ не пойдет, а искусствоведы покривятся. У нас сейчас в моде авангард и его новейшие ответвления. Нас с вами просто не поймут.

– А вы предпочитаете классику?

– Да, господин…

– Пронин.

– Да, господин Пронин. По-моему, высший взлет искусства Европа узнала в годы Ренессанса и чуть позже. Это золотое сечение живописи – итальянцы, голландцы. Часами могу простоять возле такого полотна.

Пронин еще заметно улыбнулся.

5

В маленьком кабинете, в котором витал сладкий библиотечный запах, под вечер собрались три ценителя искусства – Антонова, Мочульский и Пронин.

– Товарищ Пронин, вы на редкость талантливо сыграли роль внешторговца. Я их повидал. Вы один в один, – говорил Мочульский. – И по-немецки говорите, как… как Аденауэр.

– Аденауэру далеко до Ивана Николаевича, – сказала Антонова. И начала по-немецки читать из Гейне, из поэмы «Германия». Потом сделала паузу – и Пронин продолжил. Красиво, нараспев.

– Да, теперь я понимаю, что для внешторговца это слишком хорошо.

– Во время войны товарищ Пронин и в Германии бывал. И, как видите, не провалился, – продолжила ликбез Антонова. – Это, если хотите знать, наш золотой фонд. Как Рихтер в пианизме, как Рембрандт в искусстве.

– Ну, вы еще меня с Микеланджело сравните.

– «А Бонаротти? Или это бредни тупой, бессмысленной толпы – и не был убийцею создатель Ватикана?» – директор музея тут же процитировала Пушкина.

Пронин усмехнулся:

– На Сальери я тоже не похож. У меня к вам, Ирина Александровна, вот какой важный вопрос. Наши специалисты сочли подозрительными троих сотрудников музея, которые были в Пушкинском в то утро. О каждом из них есть не менее двух свидетельств, их видели. В этом, конечно, нет ничего предосудительного. Но всё же.

– Называйте, прошу вас. У нас случайных людей нет.

– Верю. Но иногда лучше случайный человек, чем неслучайный вор. Яков Павлович Давыденко. Плотник. Знаете такого?

– Яшу кто ж не знает? – вставил словцо Мочульский.

– Это святой человек. Никогда не поверю, что у него поднялась рука на картину. Вы знаете, в начале войны, когда Москва оказалась под ударом, наш музей, можно сказать, атаковала шайка мародеров. В саду оказался один Яков. Он скамейку чинил. Ошкуривал что-то. И вы знаете, он вступил в бой с тремя. Ему руку сломали. Для плотника такого уровня рука – как для художника. Тем более правая. А он правша. Вылечили. Три года на это ушло. Он влюблен в наш музей.

– А вы знаете, что его дочь встречается со студентом из ГДР?

– Я не должна об этом знать и не знаю.

– А мы знаем. То есть его могли подтолкнуть к преступлению. Ради дочери многие из нас способны на всё.

– Хорошо, проверяйте, – всплеснула руками Антонова. – Проверяйте Яшу. Только я знаю, что он из таких, для кого музей даже дороже родной семьи. Проверяйте.

– Проверим. Есть вторая фигура. Евгений Иванович Никишин. Работает у вас подсобным рабочим. Когда-то был отчислен из Суриковского училища. Сейчас ему 32. И самое главное – в 23 года он сидел за воровство.

– Не может быть, таких мы не берем.

– Он скрыл документы. Он хитрый. Пообещал принести какой-то диплом и ничего не принес. Рабочих не хватало – и его приняли. Это было два года назад.

Антонова еле заметно покраснела. Но нашла силы, чтобы спросить:

– А сидел он до отчисления из училища?

– После. Связался с дурной компанией. Они ограбили пивной ларек. Дали ему два года. Отсидел от звонка до звонка.

– Видимо, был в депрессии, не найдя себя в искусстве. Так бывает.

– Спасибо, Ирина Александровна. Вот именно человек, подверженный депрессиям нам и нужен. Для такого грабежа нужно быть или большим профессионалом, или крепко нуждаться в деньгах и получить заказ, или впасть в депрессию. Есть и смежные варианты.

– Интересно! У вас есть опыт расследования таких дел?

Пронин и бровью не повел:

– У меня просто есть опыт, позволяющий найти аналогию в любом деле. Частичную, конечно.

– Я не отрицаю ваш опыт, но тут искусство, музейное дело… Люди, фанатично преданные своему труду. Наш музей как дом. Кто же собственный дом ограбит?

– А вы сами ответили на этот вопрос. Человек, подверженный сильной депрессии. Но мы отвлеклись. У меня еще есть третий. Уборщик. Семен Семенович Карпин. Знаете такого?

– А вы знаете, что такое уборщик такого класса для музея? Да он у нас первый человек. Мастер, настоящий акробат, прыгающий с лестницы на лестницу и приводящий в порядок наши сложные стены и потолки.

– Акробат, говорите? Многих воров величают именно так. В их деле гибкость да прыгучесть ценится на вес золота.

– Понимаю. Но это, поверьте, совсем другой вариант. Я его к себе домой приглашала. И не стены мыть, а чай пить. Замечательный человек, собеседник редкий. С ним и о живописи поговорить – одно удовольствие. Работает у нас много лет, пропитался искусством.

– Знает, выходит, что почем.

– Иван Николаевич, дорогой мой, вы всё переводите на одну линию. Честно говоря, мне печально это слышать.

– Музейные кражи вообще дело печальное. Для нас с вами. А иногда и для воров. Если мы работаем профессионально.

Антонова и Мочульский переглянулись. Пока никто из них не получил даже выговора за это дело: Фурцева, к удивлению Пронина, что-то выжидала. Но слова генерала не внушали им оптимизма. Если такой важный чин впился в эту кражу, как пиявка, значит, получено указание с самого верха. Жди беды…

– Иван Николаевич, а я недавно заметил некую странность в поведении нашего Якова. Может быть, вам это пригодится. Мы как-то задержались на работе. Было уже часов двенадцать, даже начало первого. А у его дочки есть старенький «Москвич» еще первой модели – знаете, совсем тесный курносый? – Пронин кивнул. – Сам-то Яша не водит. И она заехала за ним. Вы знаете, я вызвал такси. И пока пробирался к машине, услышал их разговор. Вернее, спор. На повышенных тонах, с ругательствами. Я не ожидал от тихого Яши.

– И о чем они спорили?

– Суть я не уловил. Но там звучали такие слова: «Если не перестанешь – я вообще прекращу с тобой всякие отношения». Это говорил Яша. А она ответила: «Ты дерьмо, а не отец». И еще добавила несколько бессвязных и грубых упрёков.