Текст книги "Сезон медуз"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sezon-meduz-185341.jpg)
Автор книги: Лев Рябчиков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Из письма Лидии Курбовой
«… не изумляйся. Мои пространные послания тебе и другим девчонкам – явление временное, вроде menstruus. Когда всё вытечет, клянусь, буду писать по две-три строчки.
Тебя, верно, уже проинформировали, что я определилась на полставки в детский санаторий. Курбов не стал возражать, да ему, по-моему, совершенно безразлично, где и что я делаю, лишь бы дома было чисто, уютно и обед состоял хотя бы из трёх блюд. Знаешь ведь, как я «люблю» все эти кухонные дела, а тут совсем замучилась. Здешний общепит рассчитан на желудки, способные переваривать булыжники и подковы, поэтому супруг питается только дома, благо корпункт помещается в том же подъезде, где и наша квартира, только на нижнем этаже.
Как врач я медленно и верно теряю многие профессиональные навыки. Работать кончаю в полдень, остальное время дня валяюсь на санаторном пляже. Почернела и потолстела. О последнем особенно много печалюсь, а Курбов доволен. Женщина, говорит, должна быть круглой и мягкой, чтобы не ушибаться об острые углы, торчащие из мужчины.
Сам он всё такой же – тощий и элегантный. Дамы из местного «света» весьма интересуются его фигурой. Пришлось рассказать, при каких обстоятельствах он произвёл на меня неизгладимое впечатление.
Помнишь, я встретила вас с Курбовым на этаже женской одежды, где я выбирала себе платье. Ты сказала: «Прошу любить и жаловать – Андрей Владимирович Курбов. Он тебе выберет самое лучше платье». «Мы уж как-нибудь сами», – отказалась я. Набрала с десяток разного покроя и залезла в примерочную. Ни одно не подошло. «Да будет тебе, – сказала ты, – попроси Андрея Владимировича». «Будьте столь милостивы», – попросила я. Курбов взглянул на два-три платья, снял одно и протянул мне. «Можешь не мерить. Это именно то, что тебе нужно», – сказала ты. «Проверим». И точно – платье будто шили по моим меркам. «Как он угадал? – думала я, разглядывая себя в зеркале. – Никогда раньше меня не видел, а знает, что мне идёт, а что нет. Не может такого быть… Это случайность». Я попросила: «Подберите мне ещё одно». «Не могу». «Почему?» «Потому что другого, подходящего, здесь нет». «Посмотрим», – сказала я. И стала напяливать на себя одно платье за другим. Курбов знал, что говорил…
Признаюсь, три прожитых с Андреем года были страшно трудными. И не из-за его болезни. Она, конечно, изматывала, но не очень. Ужасно скверно было от того, что всё время приходилось следить за собой, то есть, как говорит друг Курбова Алик, держать себя в ежовых рукавицах. Рядом с мужчиной, на котором и дешёвый поношенный пиджак кажется экстравагантным, всё время надо тянуться в струнку, иначе пропустишь какую-нибудь мелочь, и она выдаст, что у тебя и вкус неважный, и вообще ты самая что ни на есть обыкновенная баба, не известно, каким образом оказавшаяся на свете среди приличных людей. Страшно было сказать глупость, не понять шутку. Не поверишь, насколько сейчас легче жить: у нас здесь пока нет приятелей…
Нет, серьёзно, надо выходить замуж за не хватающего звёзд молодого специалиста, который в перспективе может стать и кандидатом, и главным инженером, и просто чиновником с хорошим окладом и премиями… Уж он-то всегда был бы благодарным за то, что хорошенькая женщина пускает его к себе в постель да к тому же ещё и разрешает иногда приглашать в гости своих занудных приятелей…»
Девушка по имени Nadina
Слышу, как не глохнет в птичьем гаме
Речь замоскворецкого скворца…
Тонкими зелёными губами
Солнце пьют цветы и деревца.
Тополиный снег на тротуарах
Всё ещё не тает… А пора!
Чувствуешь, теплом, как из Сахары,
Тянет из соседнего двора?
Андрей Владимирович захлопнут томик и воспроизвёл в памяти понравившиеся строки. Ему стало грустно. Во второй половине лета он всегда старался сбежать из Москвы, а сейчас с удовольствием окунулся бы в московскую перегретую толпу, попил бы пивка в Доме Ж – Доме журналистов, поглазел бы на Тверском на породистых собак, следующих по своим надобностям в сопровождении породистых москвичек…
Ленивый ветерок давно ползал по его спине и доползался – Курбов снялся с топчана и лёг на песок. Грусть растаяла. Жара заполнила все клеточки тела, и, разнежившись, он задремал. Лёгкий грудной голос вызвал его из забытья. Андрей Владимирович открыл глаза.
Он увидел стройные, в меру полные ноги, прикрытые выше колен зелёной юбкой. Лежащему на песке, ему было видно и то, что скрывалось под ней – белые трусики и родинки, рассыпанные на левом бедре почти в соответствии со схемой расположения звёзд в созвездии Большой Медведицы. Его снова окликнули. Изобразив своим телом сжатую, а затем распрямившуюся пружину, Курбов оказался на ногах.
– Извините, – сказал он, – я не сразу понял… Обладательница соблазнительных ног не дала договорить:
– Мне папа сказал, что вы взяли пропуск на этот пляж и что вы всё знаете и хотите объясниться…
– Так вы – Надя Плотцева, – догадался Андрей Владимирович. – Вы и в самом деле существуете?
– Друзья называют меня Надиной.
– Был бы счастлив стать вашим другом. Но прежде хотел бы вас хорошенько разглядеть. Можно?
– Отчего же… Смотрите.
Сделав два шага назад, девушка повернулась к нему боком, затем спиной. Завершив поворот, присела в глубоком реверансе.
– Благодарю вас, – церемонно поклонился Андрей Владимирович. – Вы были очень любезны. Теперь вам, наверное, пора принимать солнечные ванны.
– С ними ничего не получится. Я поспешила и не взяла купальные принадлежности. А вы ещё долго будете загорать?
– Пожалуй, мне уже пора, – взглянув на часы у входа на пляж, сказал он. – С удовольствием прошёлся бы вместе с вами, если вы подождёте, пока я соберусь.
– Здесь мои подруги, поговорю с ними, пока вы одеваетесь.
– Если надо, я натяну рубашку за каких-нибудь полчаса…
– Не так быстро, – засмеялась она.
Походка у неё была раскованная. Казалась, она идёт, не наступая на плиты дорожки. Он сразу приметил, что юбка на ней вела себя странно: летая вокруг бёдер, она оставалась на своём месте – каждый шов, каждая вытачка лежали именно там, где и положено им быть. Но некоторые детали, по первому впечатлению, были в ней «чересчур»: в тазу была широковата, а плечи чересчур узкие, ярко-красные губы заметно выделялись на худеньком скуластом лице. Нос, аккуратный, всё-таки слегка вздёрнут. Цвет глаз странный, почти не встречающийся, малахитовый, но не прохладный, а горячий. Такие глаза бывают у женщин на исходе бабьего лета, у тех, чья кровь – как красные угли догорающего костра. К тому же она была почти такого же роста, как и он, а на высоких каблуках, наверное, выше. «И всё-таки, – подумал Курбов, – если бы эта девушка встретилась мне четыре-пять лет назад, я приложил бы все усилия, чтобы понравиться ей».
Он заторопился – Надя уже шла к нему, придерживая рукой переброшенный через плечо тонкий ремешок зелёной сумочки.
– Ваш отец рассказал мне довольно неправдоподобную историю, – сообщил Андрей Владимирович, когда они вышли за ворота пляжа.
– Я знаю, – ответила она, – он прав. Напрасно только горячился: вы и не подозревали о моём существовании. Я ему всё объяснила – он собирается вам позвонить: извиниться.
– Это лишнее. Лучше скажите: когда и где мы с вами виделись?
– «Лицом к лицу – лица не увидать»? Мы встречались много раз. Но так, чтобы вы могли меня запомнить, только однажды. У Олега Викторовича…
– У Алика?
– Да. Меня привёл к нему Вячеслав.
– Вячеслав?
– Да. Мой друг. Жених… И так далее. Вы его, наверное, знаете. Он написал монографию о книгах Олега Владимировича. А у того тогда был день рождения и ещё что-то – оба события сразу. Собрались одни знаменитости. Столько сразу я никогда не видела и растерялась. Представляете? Но вижу – все едят, пьют, задирают друг друга, а на меня ноль внимания. Я не Бриджит Бордо, но и не такая, чтобы на меня не обращали внимания…
Странная у неё была манера держаться. Говоря, Надя запрокидывала голову назад и немного вбок. Глаза темнели. Чем-то она напоминала испуганную девочку с картины Антона Рефрежье «…Неужели это начало конца?» Его так и подмывало спросить: знает ли она работы этого художника, но удержался.
Пока он вызывал в памяти детали картины, Надя очень точно обрисовала сидящих за столами. Нашла, что Алик похож на Бальзака, только без усов, что свидетельствовало о её образном воображении: Алика за глаза действительно называли «маленьким Бальзаком», имея в виду не только его полноту, но и его книги, по-бальзаковски монументальные и одновременно точно воспроизводящие динамику жизни, её острые углы.
Добрый и фундаментальный Алик, рассказывала Надя, сидел как бы в президиуме и розовел от тостов в его честь. Все хвалили только что вышедшую его книгу и требовали ускорить работу над очередным шедевром. Когда именинник встал, чтобы произнести встречный тост, в наступившей тишине из прихожей донеслось: «Гости у него?», «Да, гости», «Некстати. Ну да всё равно. Придётся войти…» Надя посмотрела на Алика – он покраснел, оттолкнул стул и ринулся в прихожую, из которой вернулся, ведя за руку, должно быть, ещё какую-то «звезду» в сногсшибательном костюме. Причём вид у вашего друга, отметила Надя, был одновременно и торжественный, и заискивающий. Как у чиновника, которого на дому посетило большое начальство. «Кто не знает, – сказала она, передразнивая Алика, – знайте: это Андрей Курбов, сын Владимира…»
– Ну, знаете, – рассердился Андрей Владимирович, – то, что вы говорите, обидно слушать. Мы с Аликом не то что друзья, мы с ним как бы две половинки единого целого. Я болел, три месяца пролежал в больнице. И естественно, он просто обалдел, увидев меня не в больничной пижаме. И мне было неловко: я удрал из палаты в чужой одежде. Пиджак на три размера больше, чем я ношу. Как в таком виде показаться знатным гостям?
– Я это теперь и сама знаю, – с какой-то горечью сказала девушка и опять запрокинула голову. Её золотистые волосы, как ему показалось, с тихим звоном посыпались на плечи. – Я вам говорю о том, как впервые увидела и полюбила вас. Я сразу увидела, какое у вас бледное лицо и белые пальцы. Только я не знала, от чего. Вы сидели, разговаривали, он сказал: «Знаешь, книжка уже вышла». «Я видел её». Вы говорили так, будто это вам совершенно безразлично. А Олег Викторович… Он испугался этого вашего голоса. Он, весь вечер розовый, вдруг побледнел. «Ты заметил, – сказал он, – я повернул чуть-чуть по-другому, не так, как ты говорил…» «Да уж заметил. Тебе сколько сегодня?». «Ты же знаешь – сорок». «Вот видишь! Можешь и умереть сегодня – всё равно лучше, чем написал, уже не напишешь». Боже мой, подумала я, как этот человек с выцветшими глазами несколькими ничего не значащими словами может сделать другого человека счастливым, зажечь нимб над его головой! А мне? Какие слова должен сказать он мне, чтобы и я стала счастливой? А зачем? Разве я не счастлива? Нет! Нет? А что мне нужно? Нужно, чтобы мне среди такого же застолья вдруг крикнули из прихожей: «Надина!» и чтобы я бросилась на крик и привела с собой этого человека. Только чтобы он улыбался. Интересно, а как он улыбается? За мной наблюдали. А я и не видела. Вздрогнула, когда сидящий напротив артист спросил: «На кого вы так смотрите?» Я смогла лишь ответить на вопрос вопросом: «А как я смотрю?» «Влюблёнными глазами…» Остальные встречи и не пытайтесь вспомнить. Иногда я «дежурила» в скверике возле вашей редакции, дожидаясь, когда вы выйдете, шла за вами на расстоянии. Торчала, как дура, в пивном баре Дома Ж. Всё думала: попадусь на глаза, понравлюсь, и дальше всё пойдёт как в романах. Я это не для того говорю, чтобы вы почувствовали угрызения совести. Вы ведь никогда не замечали меня, даже когда я специально лезла вам на глаза. Мне ничего не стоит заговорить с любым мужчиной, позвонить какой угодно знаменитости, а вам, сколько ни собиралась, так и не смогла. Смешно ведь, да? В наше-то время! Поэтому я ни одной своей подруге ничего о вас не рассказывала… Зато у меня было много добровольных осведомителей. Они выкладывали мне мельчайшие подробности вашей жизни, рассказывали о ваших друзьях, приятельницах, вашей жене. Хотите, перескажу?
Слушая её эмоциональный рассказ, окрашенный местами иронией и горечью, Андрей Владимирович вдруг подумал, что губы у неё на вкус, должно быть, тоже горькие. Тут же ему почудилось, что её волосы пахнут полынью. «Надо почаще говорить ей что-нибудь отвлечённое», – решил он и не замедлил:
– Всё это было бы смешно, когда бы ни было так грустно…
Она поняла его:
– Не надо. Вам это не идёт…
«Очень уж ты умна», – рассердился Курбов, но скрыл раздражение:
– С вами надо быть осторожным.
– Зачем же?! Я ведь вас люблю.
От этих тихих, почти шёпотом произнесённых слов Андрею Владимировичу стало неловко и, чтобы скрыть смущение, спросил:
– Верно, что вы даже забросили работу, которой были увлечены?
– Вовсе нет. Я её отложила, чтобы всё написанное сверить с жизнью, найти родство чувств литературных героев с моими…
Доверившись девушке, Курбов шёл рядом с нею, не интересуясь избранным ею маршрутом. Теперь он посмотрел по сторонам – они шли мимо двухэтажного особняка, вход в который стерегли пушки старых времён.
– Это наш музей, – сказала Надя. – Впрочем, что это я! За полгода наш городок можно сто раз осмотреть.
– Нет, – возразил он. – Я здесь ещё не был. Но не в этом дело. Не могли бы рассказать, о чём ваша монография?
– Тема, действительно, интересная – творчество современных писателей Латинской Америки.
– Ого! Действительно, есть над чем поразмышлять, есть что открывать. Я давно уже не читал ничего лучше, чем «Сто лет одиночества». У нас вроде бы и другие книги Маркеса переводили?
– Да. «Полковнику никто не пишет», «Похороны Великой Мамы», «Недобрый час». В чём-то перекликается со «Сто лет одиночества» роман «Осень патриарха». Если хотите, дам почитать.
– На испанском?
– Есть и на испанском.
– Жаль, что я не знаю этот язык.
– Его нетрудно освоить.
– Поздновато, наверное. Хотя, насколько знаю, он выразительный, красивый, темпераментный. Скажите что-нибудь по-испански…
– Nada у pues nada, у nada, у pues nada.[1]1
Ничего и только ничего. И ничего, и только ничего, (исп.)
[Закрыть]
– Переведите.
– Не стоит. Я ведь всё о том же.
– Наденька… – Голос у Андрея Владимировича неожиданно сорвался. Но он тут же поправился. – Надина. Пожалуйста, не торопите события. Мне, например, нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что вы, красивая, умная и странная девушка, почему-то… заинтересовались моей персоной. И вам надо посмотреть на меня более критическим взглядом, чтобы увидеть, как я… далёк от идеала, которому вы придали мою внешность. Возьмите в толк и то, что я не свободен. У меня есть жена. Женщина, которую я… уважаю, которой я… многим обязан. Которая не оставила меня в беде… в болезни… Что с вами? – всполошился он, потому что девушка вдруг остановилась и ухватилась за его руку.
– Ничего. – Она устыдилась своего порыва и руку, которой ухватилась за него, убрала за спину. – Nada. Y pues nada[1]1
Ничего и только ничего. И ничего, и только ничего, (исп.)
[Закрыть]. Я ведь вам говорила, что у меня было много осведомителей. Так вот. От них я узнала, что ни вы её, ни она вас… Вы уже не любите друг друга. Да и раньше она вас не особенно любила, во всяком случае не так, как я. И я теперь соберусь и пойду к ней, расскажу всё, как есть.
– Думаю, что этого не стоит делать. Она вас и слушать не станет, и вы окажетесь в неловком положении. Прошу, не надо делать опрометчивых заявлений…
– Хорошо, не будем торопить события.
Думая о своём, они дошли до остановки, дождались трамвая и, стоя на задней площадке вагона, доехали до грязелечебницы.
– Мне здесь выходить, – сказала Надя. – Мы живём в этом районе.
– Я тоже.
Он проводил девушку до её дома, попрощался.
– Подождите, – задержала она его. – Поцелуйте меня, я этого заслужила…
Курбов коснулся губами её щеки.
– Не так. Дайте я…
Она прижалась ртом к его губам. Губы у неё были, и правда, горькие. Отстранившись, она несколько секунд стояла с закрытыми глазами, а когда открыла их – он поразился их выражению, в котором смешались боль, нежность и печаль.
– Видите, какая я. Навязалась чужому, женатому мужчине, который и поцеловать-то меня не решился. Ничего. Nada. Даю слово, что глупостей не наделаю, ничем вас не скомпрометирую…
– Надя, что вы говорите?!
– Тогда скомпрометирую. Что вы завтра делаете?
– Загораю.
– Хотите, отведу вас туда, где никого не бывает?
– В небытие?
– Я серьёзно. Кроме меня и моих подруг о нём никто не знает. Так я вас буду ждать на остановке в любое время, какое назовёте.
– Я приду в десять часов.
Ещё у входа в подъезд он услышал, что в корпункте звонит телефон. Он с полминуты колебался, стоит ли брать трубку служебного телефона или не стоит. Но всё-таки извлёк из барсетки ключ и открыл дверь, надеясь, что звонок вот-вот оборвётся. Но он трезвонил и трезвонил. И телефон, наверное, от этого уже накалился, так что Андрей Владимирович с опаской взял трубку – и не обжёгся. Напротив, она была приятно прохладна, как Надина рука.
– Это собственный корреспондент? – спросил юношеский голос.
– Да.
– В таком случае, здравствуйте. Вы заказное письмо от Бравинского Семёна Авксентьевича, то есть от меня, получали? Оно уже должно было до вас дойти…
Курбов припомнил это странное письмо, сбивчиво излагающее конфликт в среде строителей по непонятно какому поводу. Он решил по возращении из отпуска известить автора, что письмо от него получено и отправлено руководству ПМК с просьбой урегулировать возникший конфликт. Но почему-то его заинтересовало сообщение о снимках, на которых Бравинский запечатлел прогуливавшихся по переулку людей в одежде девятнадцатого века. Может, какие-то артисты, прогуливаясь, вживались в образ?
Он рассказал в трубку, как намерен отреагировать на полученное письмо.
– А что, разве вы не напишите фельетон?
– На фельетон вроде бы этот случай не тянет.
– А жалко.
– Не стоит жалеть. Лучше расскажите, что за людей вы сфотографировали, когда добрались до дома?
– А что, вас они тоже заинтересовали? С ними что-то нечисто. На плёнке, на которую я их сфотографировал, все кадры оказались засвеченными, кроме трёх, на которых – они. Я их укрупнённо напечатал. Вид у них какой-то подозрительный. Хотите, приду к вам показать. Или ко мне пожалуйте. Адрес в письме обозначен.
– Вы живёте вроде как недалеко от набережной?
– Рукой подать. Приходите завтра утром – я как раз с дежурства вернусь.
– Договорились: между десятью и одиннадцатью…
Когда отец вернулся работы, Надя успела до мелочей припомнить, как она вела себя с Курбовым, что ему наговорила. Всё по нескольку раз прокрутив в голове, нашла, что говорила не так, как надо, не то, что следовало бы. Похвалила себя за то, что сразу же заметила, как он пытался «сыграть Иванушка-дурачка», и не дала ему это сделать. Одобрила свою решимость поцеловать его прямо в губы. Труднее или легче будет теперь, когда он посвящён в историю её любви, когда она доверила ему свою боль и свою радость? Как он откликнется? Решила ни с отцом, ни с подругами не делиться своими переживаниями.
«Буду их доверять только ему?» – спросила сама себя. И с уверенностью, что утро вечера мудренее, легла и с лёгким сердцем уснула.
Сразу две тайны
Надя встретила Курбова с улыбкой: хотя он пришёл за пять минут до десяти, она пришла на остановку раньше. Как ожидаемое, приняла предложение начать день не с пляжа, а с посещения Вишнёвого переулка, где фотограф-любитель Бравинский зафиксировал людей из прошлого. Девушка не спросила, а Андрей Владимирович не стал объяснять, что заинтересовался ими не как журналист, а потому что пишет книгу о Мастерах Времени.
Они сразу же обратили внимание на пёстро раскрашенный дом, и оказалось, что он именно тот, куда им нужно. Человек с юношеским голосом был явно не юного возраста. Он встретил их, придерживая лохматого пса с голубоватой местами шерстью, и первым делом представил его:
– Это – Союз.
– Очень приятно, – отозвалась Надя.
И сразу же они разговорились. Сначала разобрали эпизод в автобусе, в котором обе стороны оказались не правы, с чем, хоть и неохотно, согласился и Бравинский. Он пригласил их в дом, где выложил перед ними фотографии. В обличии запечатлённых на них мужчине и молодой женщины не было ничего подозрительного.
– Что вам показалось в них подозрительного? – спросил Курбов у Бравинского.
– А одежда? Не из кино же они в наш переулок вышли?
Действительно, в их одежде угадывалась мода второй половины девятнадцатого века.
– А это не вы? – спросил, взглянув на Надю, фотограф.
– В самом деле, Надя, это же вы, – поддержал его Андрей Владимирович.
– Когда вы их сфотографировали? – спросила девушка. – И чей дом, возле которого они стоят?
– Всё, что я описал в письме, произошло не так давно, 6 июля, – стараясь придать своему голосу солидность, ответствовал Бравинский. – А особняк этот старый. И сейчас в нём проживает Сергей Николаевич Русинов, известный археолог. Я с ним, можно сказать, на дружеской ноге. Сейчас он в отъезде, где-то копает что-то историческое. А меня попросил приглядывать за садиком возле дома, цветы иногда поливать.
– Если вы фотографировали 6 июля, то это точно не я. В тот день и в последующие я была в Москве.
– Вопрос исчерпан, Надина. Но так или иначе, и в девятнадцатом столетии вы выглядели бы впечатляюще, – почему-то задумчиво вымолвил Курбов.
Надя с удивлением глянула на него, но ничего не сказала.
– Знаете что? – разрядил молчание Бравинский. – Я всегда отдаю снимки тем, кого сфотографировал. Сейчас у меня три почти одинаковых снимка. Один я оставлю себе, а два отдам вам. Вам и… вам.
Поблагодарив, они стали прощаться.
– Союз проводит вас до набережной, – сказал фотограф и скомандовал:
– Союз, проводи.
Пёс пошёл впереди, словно указывая дорогу. В конце переулка он мотнул головой и вильнул хвостом, как бы попрощавшись, и повернул назад.
– Любопытное дело. Вы не находите, Надина? – спросил Андрей Владимирович.
– Мало ли кто на кого похож, – уклончиво ответила она.
– Я не об этом. Хотя вполне возможно, что девушка на снимке ваша прапрабабушка или прапратётка. Но где они перешли к нам из прошлого времени, вот в чём вопрос? Утверждают, что такие проходы открываются. Неужели и здесь такой открылся?
Надя внимательно посмотрела на него и опять промолчала. Её любимый человек открылся ещё одной стороной, ей не известной. Неожиданной, отчасти противоречащей сложившемуся представлению о нём.
Они опять сели в трамвай. Выйдя из него на конечной остановке, долго шли по пустырю, затем обошли одно за другим несколько заброшенных строений. За последним открылся вид на море. Надя повернула прислонённую к стене металлическую дощечку, на оборотной стороне которой было начертано: «Прохода нет!»
– Это для того, чтобы нас не беспокоили, – сообщила она. И по сыплющемуся под ногами песку они спустились на небольшую площадку, засыпанную почти белым песком.
– Можно не стесняться, – сказала Надя. Положив юбку и кофточку на песок, она сбросила на них лифчик, обнажив белые чашечки грудей с розовыми сосочками, и сразу же нырнула в воду.
Андрей Владимирович, стянув маечку и брюки, последовал за ней. Они плавали в чуть холодноватой по сравнению с воздухом воде, слегка касаясь друг друга телами. Оба вышли из моря одновременно. Надя сразу же сняла трусики, и, не помедлив, Курбов тоже стянул с себя плавки. Надя легла на уже нагревшийся песок. Он лёг рядом, поцеловал её прохладную грудь и губами прихватил сосок. Рука девушки скользнула с его груди к низу живота.
Ещё несколько мгновений, и могло произойти то, чего давно она хотела. Но сверху посыпался песок, и, обернувшись, они увидели двух девушек, в два голоса вопрошавших:
– Надя, ты не одна?
Курбов без промедления ответил:
– Спускайтесь, девушки, и для вас места хватит!
Девушки, по его оценке весьма миловидные, быстро спустились и через пару минут предстали перед ними неглиже.
– Искупайтесь, чтобы охладиться, – предложил он им.
Они, посмеиваясь, полезли в воду. А он, прижавшись к Наде, продолжал ласкать её губами и руками, ощущая, как она вздрагивает и наполняется желанием. Но вернулись её подруги, стали тормошить, требуя познакомить с «кавалером».
– Это не кавалер, а журналист Андрей Владимирович, – строго сказала Надя. – Он знакомится с достопримечательностями нашего города.
– Наш тайный нудистских пляж – безусловно, замечательная достопримечательность, – сказала девушка по имени Валя.
– А прекрасно сложенные девушки, загорающие нанём, – ещё более замечательная достопримечательность, – продолжила её другая девушка по имени Лена. И добавила: – Мы готовы стать гидами.
– А вы-то тут причём? – удивилась Надина.
– Причём или не причём?… Давай померяемся, кто из нас троих больше подходит, – предложила Лена.
Глянув на Курбова, Надя вдруг согласилась.
Удивительно, но по росту, по размеру слегка розоватых от недолгого загара грудей и ягодиц три подруги оказались одинаковыми.
– Будем по очереди проводить экскурсии, – засмеялась Валя.
– Если бы не разные обличил, – засмеялся и объект интереса, – можно было бы предположить, что вы – близнецы. Но даже в этом случае все преимущества у Надежды Леонидовны. Она первой согласилась показать мне все здешние примечательные места. Но совместное обнажение под солнцем интимных частей тел на этом интимном пляже можно при желании продолжить.
– Мы – за, – подняли руки Валя и Лена.
– А мы? – обернулась к Курбову Надя.
– Я взял на себя смелость внести такое предложение от нас обоих. Но, наверное, надо было согласовать…
– Согласовано, – подтвердила Надя и шлёпнула по песку, будто приложила печать.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?