Книга: Дьявол - Лев Толстой

Ревность – разрушительная сила! Толстой мастерски показывает, как это чувство может затмить разум и привести к непоправимой трагедии.

Музыка – катализатор страстей! "Крейцерова соната" Бетховена становится символом чувственности, которая в глазах Позднышева приобретает опасные очертания.

 В каждом ли есть частица Позднышева? Его рассуждения, пусть и радикальные, заставляют задуматься о природе любви, брака и о том, как мы сами порой создаем себе проблемы.

 Толстой не щадит никого! Он обличает лицемерие общества и ставит под сомнение традиционные представления о браке, говоря о необходимости более глубоких и осознанных отношениях.

"Крейцерова соната" – это не легкое чтение, а скорее приглашение к серьезному диалогу о любви, отношениях и о той ответственности, которую мы несем друг перед другом.

Достаточно откровенно, особенно для литературы конца XIX в, пишет свою историю Толстой, скрывая ее от жены, так как хоть сюжет и взят из реального случая тульского судебного следователя Фридрихса, убившего свою любовницу - крестьянку Степаниду, все же многое Лев Николаевич привнес из своей личной жизни. Так же, как и в «Крейцеровой сонате», тут встречаются критические моменты о покупке женского тела, о том состоянии нравственности общества, для которого было нормой, когда «для здоровья» мужчины вступали в связь с женщинами, к которым не испытывали никакой личной симпатии.

Он жил свою молодость, как живут все молодые, здоровые, неженатые люди, то есть имел сношения с разного рода женщинами. Он был не развратник, но и не был, как он сам себе говорил, монахом. А предавался этому только настолько, насколько это было необходимо для физического здоровья и умственной свободы, как он говорил. Началось это с шестнадцати лет. И до сих пор шло благополучно. Благополучно в том смысле, что он не предался разврату, не увлекся ни разу и не был ни разу болен. Была у него в Петербурге сначала швея, потом она испортилась, и он устроился иначе. И эта сторона была так обеспечена, что не смущала его. Но вот в деревне он жил второй месяц и решительно не знал, как ему быть. Невольное воздержание начинало действовать на него дурно. Неужели ехать в город из-за этого? И куда? Как? Это одно тревожило Евгения Ивановича, а так как он был уверен, что это необходимо и что ему нужно, ему действительно становилось нужно, и он чувствовал, что он не свободен и что он против воли провожает каждую молодую женщину глазами. Он считал нехорошим у себя в своей деревне сойтись с женщиной или девкой. Он знал по рассказам, что и отец его и дед в этом отношении совершенно отделились от других помещиков того времени и дома не заводили у себя никогда никаких шашен с крепостными, и решил, что этого он не сделает; но потом, все более и более чувствуя себя связанным и с ужасом представляя себе то, что с ним может быть в городишке, и сообразив, что теперь не крепостные, он решил, что можно и здесь. Только бы сделал это так, чтобы никто не знал, и не для разврата, а только для здоровья, так говорил он себе. И когда он решил это, ему стало еще беспокойнее; говоря с старостой, с мужиками, с столяром, он невольно наводил разговор на женщин и, если разговор заходил о женщинах, то задерживал на этом. На женщин же он приглядывался больше и больше.

Но решить дело самому с собой было одно, привести же его в исполнение было другое. Самому подойти к женщине невозможно. К какой? где? Надо через кого-нибудь, но к кому обратиться?

— Как же ты такими делами нехорошими занимался? — А что же тут худого? И она рада, и мой Федор Захарыч довольны-предовольны. Мне рубль. Ведь как же и быть ему-то? Тоже живая кость. Чай вино пьет. «Да, можно сказать», – подумал Евгений и тотчас же приступил. — А знаешь, – он почувствовал, как он багрово покраснел, – знаешь, Данила, я измучался. – Данила улыбнулся. – Я все-таки не монах – привык.

Он чувствовал, что глупо все, что он говорит, но радовался, потому что Данила одобрял. — Что ж, вы бы давно сказали, это можно, – сказал он. – Вы только скажите какую. — Ах, право, мне все равно. Ну, разумеется, чтоб не безобразная была и здоровая. — Понял! – откусил Данила. Он подумал. – Ох, хороша штучка есть, – начал он. Опять Евгений покраснел. – Хороша штучка. Изволите видеть, выдали ее по осени, – Данила стал шептать, – а он ничего не может сделать. Ведь это на охотника что стоит. Евгений сморщился даже от стыда. — Нет, нет, – заговорил он. – Мне совсем не то нужно. Мне, напротив (что могло быть напротив?), мне, напротив, надо, чтобы только здоровая, да поменьше хлопот – солдатка или эдак… — Знаю. Это, значит, Степаниду вам предоставить. Муж в городу, все равно как солдатка. А бабочка хорошая, чистая. Будете довольны. Я и то ей намесь говорю – пойди, а она… — Ну, так когда же? — Да хоть завтра.

Через четверть часа они разошлись, он нашел пенсне и зашел к Даниле и в ответ на вопрос его: «Довольны ль, барин?» – дал ему рубль и пошел домой.

Он был доволен. Стыд был только сначала. Но потом прошел. И все было хорошо. Главное, хорошо, что ему теперь легко, спокойно, бодро. Ее он хорошенько даже не рассмотрел. Помнил, что чистая, свежая, недурная и простая, без гримас.

Евгению и в голову не приходило, чтобы эти отношения его имели какое-нибудь для него значение. Об ней же он и не думал. Давал ей деньги, и больше ничего. Он не знал и не думал о том, что по всей деревне уж знали про это и завидовали ей, что ее домашние брали у ней деньги и поощряли ее и что ее представление о грехе, под влиянием денег и участия домашних, совсем уничтожилось. Ей казалось, что если люди завидуют, то то, что она делает, хорошо.

«Просто для здоровья надо же, – думал Евгений. – Положим, нехорошо, и, хотя никто не говорит, все или многие знают. Баба, с которой она ходит, знает. А знает, верно, рассказала и другим. Но что же делать? Скверно я поступаю, – думал Евгений, – да что делать, ну да ненадолго».

Весьма цинично относится писатель и к любви, которая возникает после принятия решения о необходимости жениться, а не оттого, что встреченная девушка отличалась какой-то особой близостью герою, так же как и невеста – влюблялась во многих, но получив предложение от Иртенева, полюбила его прежде всего как будущего мужа, а не за какие-то конкретные душевные качества.

Лиза Анненская сначала только нравилась Евгению, но когда он решил, что она будет его женою, он почувствовал к ней чувство гораздо более сильное, он почувствовал, что он влюблен.

Такова она была физически; духовно же он ничего не знал про нее, а только видел эти глаза. И эти глаза, казалось, говорили ему все, что ему нужно было знать.

В эту же зиму в одно и то же время она уже была влюблена в двух молодых людей и краснела и волновалась не только когда они входили в комнату, но когда произносили их имя. Но потом, когда ее мать намекнула ей, что Иртенев, кажется, имеет серьезные виды, влюбленье ее в Иртенева усилилось так, что она стала почти равнодушной к двум прежним, но когда Иртенев стал бывать у них, на бале, собрании, танцевал с ней больше, чем с другими, и, очевидно, желал узнать только, любит ли она его, тогда влюбленье ее в Иртенева сделалось чем-то болезненным, она видела его во сне и наяву в темной комнате, и все другие исчезли для нее. Когда же он сделал предложение и их благословили, когда она поцеловалась с ним и стали жених с невестой, тогда у ней не стало других мыслей, кроме него, других желаний, кроме того, чтобы быть с ним, чтобы любить его и быть им любимой. Она и гордилась им, и умилялась перед ним и перед собой и своей любовью, и вся млела и таяла от любви к нему.

При этом то, как Толстой описывает юную жену, вызывало у меня некий протест, словно перед нами не живой человек, а икона патриархального мира, некий идеал кроткой, послушной жены, которая целью своей жизни ставит угождать мужу, которого считает «выше, умнее, чище, благороднее всех». Ее главное качество – «ясновидение его души», позволяющее чуять «всякий оттенок его чувств» и читать его мысли. Возможно, такой ангельский образ нужен для того, чтобы показать, что, даже будучи самым счастливым в семейной жизни мужчиной, герой не избавлен от порочного искушения обладать другой женщиной.

Другое было то, что как ни много он ожидал от своей жены, он никак не ожидал найти в ней то, что он нашел: это было не то, чего он ожидал, но это было гораздо лучше. Умилений, восторгов влюбленных, хотя он и старался их устраивать, не выходило или выходило очень слабо; но выходило совсем другое, то, что не только веселее, приятнее, но легче стало жить. Он не знал, отчего это происходит, но это было так. Происходило же это оттого, что ею было решено тотчас же после обрученья, что из всех людей в мире есть один Евгений Иртенев выше, умнее, чище, благороднее всех, и потому обязанность всех людей служить и делать приятное этому Иртеневу. Но так как всех нельзя заставить это делать, то надо по мере сил делать это самой. Так она и делала, и потому все ее силы душевные всегда были направлены на то, чтобы узнать, угадать то, что он любит, и потом делать это самое, что бы это ни было и как бы трудно это ни было. И в ней было то, что составляет главную прелесть общения с любящей женщиной, в ней было благодаря любви к мужу ясновиденье его души. Она чуяла – ему казалось, часто лучше его самого – всякое состояние его души, всякий оттенок его чувства и соответственно этого поступала, стало быть никогда не оскорбляла его чувства, а всегда умеряла тяжелые чувства и усиливала радостные.

Но не только чувства, мысли его она понимала. Самые чуждые ей предметы по сельскому хозяйству, по заводу, по оценке людей она сразу понимала и не только могла быть ему собеседником, но часто, как он сам говорил ей, полезным, незаменимым советчиком. На вещи, людей, на все в мире она смотрела только его глазами. Она любила свою мать, но, увидав, что Евгению бывало неприятно вмешательство в их жизнь тещи, она сразу стала на сторону мужа и с такой решительностью, что он должен был укрощать ее.

Сверх всего этого, в ней было пропасть вкуса, такта и, главное, тишины. Все, что она делала, она делала незаметно, заметны были только результаты дела, то есть всегда и во всем чистота, порядок и изящество. Лиза тотчас же поняла, в чем состоял идеал жизни ее мужа, и старалась достигнуть и достигала в устройстве и порядке дома того самого, чего он желал.

В именины его и ее собирались гости, и ему приятно было видеть, как она умела все устроить так, что всем было хорошо. Он видел, да и слышал, что все любуются ею, молодой, милой хозяйкой, и еще больше любил ее за это. Все шло прекрасно. Беременность она носила легко, и они оба, хотя и сами робея, начинали загадывать о том, как они будут воспитывать ребенка. Способ воспитания, приемы, все это решал Евгений, и она только желала покорно исполнить его волю. Евгений же начитался медицинских книг и имел намерение воспитывать ребенка по всем правилам науки. Она, разумеется, соглашалась на все и готовилась, сшивала конверты теплые и холодные и устраивала качку. Так наступил второй год их женитьбы и вторая весна.

Зато уж по отношению к теще Лев Николаевич не щадит противоположной краски: это вульгарная, вздорная особа, которая изводит Иртенева упреками, что он плохо заботится об ее дочери, что специально устраивает все, лишь бы подорвать ее здоровье.

— Ну как ты, спала после меня? — Да, я спала, мне хорошо. — Как может быть хорошо женщине в ее положении в эту невыносимую жару, когда окна на солнце, – сказала Варвара Алексеевна, ее мать. – И без жалузи или маркиз. У меня всегда маркизы. — Да ведь здесь тень с десяти часов, – сказала Марья Павловна. — От этого и лихорадка. От сырости, – сказала Варвара Алексеевна, не замечая того, что она говорит прямо противное тому, что говорила сейчас. – Мой доктор говорил всегда, что нельзя никогда определить болезнь, не зная характера больной. А уж он знает, потому что это первый доктор, и мы платим ему сто рублей. Покойный муж не признавал докторов, но для меня никогда он ничего не жалел. — Как же может мужчина жалеть для женщины, когда жизнь ее и ребенка зависит, может быть… — Да, когда есть средства, то жена может не зависеть от мужа. Хорошая жена покоряется мужу, – сказала Варвара Алексеевна, – но только Лиза слишком еще слаба после своей болезни. — Да нет, мама, я себя прекрасно чувствую.

— Лиза! Лиза! тише, – сказала Марья Павловна. – Ей вредны эти быстрые движения. — Ничего не вредно, если есть спокойствие душевное, – сказала, как будто на что-то намекая, Варвара Алексеевна, хотя и сама знала, что слова ее не могли ни на что намекать.

...торопилась, что он донесет. Варвара Алексеевна остановилась и начала кричать еще пуще. — Ты уронишь ее, непременно уронишь. Хочешь погубить ее. Нет в тебе совести. — Да я прекрасно несу. — Не хочу я, не могу я видеть, как ты моришь мою дочь. – И она забежала за угол аллеи.

Евгений сидел в гостиной с книгой в руке, дожидаясь. Варвара Алексеевна прошла мимо него с таким укоризненным, мрачным видом, что ему сделалось страшно.

— Ну что? – спросил он. — Что? Что же спрашивать? То самое, чего вы хотели, вероятно, заставляя жену прыгать через рвы. — Варвара Алексеевна! – вскрикнул он. – Это невыносимо. Если вы хотите мучать людей и отравлять им жизнь… – он хотел сказать: то поезжайте куда-нибудь в другое место, но удержался. – Как вам не больно это? — Теперь поздно. И она, победоносно встряхнув чепцом, прошла в дверь. Евгений видел это, но чтобы сделать вид, что он не замечает, старался иметь веселый и беспечный вид, рассказывал, как он собрал лошадей и как кобыла Кавушка отлично пошла на левой пристяжке.

— Да, разумеется, самое время выезжать лошадей, когда нужна помощь. Вероятно, и доктора также свалят в канаву, – сказала Варвара Алексеевна, из-под пенсне взглядывая на вязанье, подводя его под самую лампу. — Да ведь надо же было кого-нибудь послать. А я сделал как лучше. — Да я очень хорошо помню, как меня мчали ваши лошади под поезд. Это была ее давнишняя выдумка, и теперь Евгений имел неосторожность сказать, что это не совсем так было. — Недаром я всегда говорю, и князю сколько раз говорила, что тяжелее всего жить с людьми неправдивыми, неискренними; я все перенесу, но только не это. — Ведь если кому больнее всех, то уж, верно, мне, – сказал Евгений. — Да это и видно. — Что? — Ничего, я петли считаю. Евгений стоял в это время у постели, и Лиза смотрела на него и одной из влажных рук, лежавших сверх одеяла, поймала его руку и пожала. «Переноси ее для меня. Ведь она не помешает нам любить друг друга», – говорил ее взгляд.

Ярко в повести описаны мучения мужчины, который пытается сопротивляться охватившей его страсти к женщине, старается соблюсти брачные обеты и найти способ не видеть ту, что манит своим телом. В ход идут разные способы: убрать бабу из деревни, дав денег на переезд, уехать самому или, открывшись родственнику, попросить его неотлучно находится при себе (этот момент Толстой тоже взял из своей реальной жизни, о чем в старости рассказывал Черткову)

...что у него нет своей воли, есть другая сила, двигающая им; что нынче он спасся только по счастью, но не нынче, так завтра, так послезавтра он все-таки погибнет. «Да, погибнет, – он иначе не понимал этого, – изменить своей молодой, любящей жене в деревне с бабой, на виду всех, разве это не была погибель, страшная погибель, после которой нельзя было жить больше? Нет, надо, надо принять меры». «Боже мой, боже мой! Что же мне делать? Неужели я так и погибну? – говорил он себе. – Разве нельзя принять мер? Да надо же что-нибудь сделать. Не думать об ней, – приказывал он себе. – Не думать!» – и тотчас же он начинал думать, и видел ее перед собой, и видел кленовую тень.

Так что, подводя итог, получилась яркая, наполненная страстями повесть о том, что брак – это не финал истории, а лишь начало, о том, что порывы плоти бывают сильнее голоса разума, а счастливая жизнь может быть погублена из-за невозможности справиться с собой и жить чистыми идеалами.

Когда начинаешь читать «Крейцерову сонату», быстро погружаешься в образ мыслей главного героя, в его аргументацию. Перед глазами больной человек с рядом интересных мыслей и наблюдений, но он, по сути, калека. Вскоре понятно, что все произведение – просто рамка для презентации убеждений главного героя. И в этом нет ничего особенно плохого. Только, зная некоторые симпатии Толстого, поминутно вспыхивают опасения, что именно его идеологию толкает герой повести. А потом «да нет, не может быть; слишком прямолинейно, дремуче».

Для таких сомневающихся, как я, есть послесловие автора. Там уже все написано черным по белому. Любой секс – разврат, любое влечение – разврат, любовь – разврат, мысли о любви – разврат. Разврат мерзок, черен и противен. Никакой чувственности вне разврата нет. Всем развратникам гореть в аду. Нравственный человек должен быть целомудренным. В идеале все должны быть девственниками. Так учил Христос, а значит так надо.

И то, с каким остервенением, отвращением Толстой бичует реальный и мнимый «разврат», кажется чем-то болезненным. Титан мысли в этом отношении кажется жалким, дремучим, потерянным. Три произведения, посвященные пропаганде целомудрия, написаны или задуманы примерно в одно время. В действительности, закрадывается вопрос – может, у автора было какое-то обострение, или проблемы с женщинами, или утрата полового влечения. Иначе сложно понять, отчего он так раздувает щеки.

Параллельно рассказывая какие-то небылицы про врачей, святых старцев и еще какой-то бред. То, что Толстой практиковал сам все виды описанного разврата, а потом к старости раскаялся и опомнился, не значит, что все, что связанно с любовью и сексом – грязь и мерзость. Агитки читать неинтересно. Агитки, протухшие по содержанию – тем более. Даже талант писателя не вывозит эту тележку, наполненную чушью. И ведь много, что есть в книге здравого, светлого, дискуссионного, но, когда видишь везде главную цель рассказчика – все прочее становится не очень интересно.

У Толстого есть великолепные книги. Есть замечательные идеи. Но вот это христианский фундаментализм неинтересен, скучен, пуст. Литературная обработка не спасает. Да и она несколько однообразна, даже эпиграфы одинаковые. Да и не веришь.

Титан или нет – в общем книга была бы на 2. За «гусаров» пусть будет 3.

"Крейцерова соната" одна из самых скандальных повестей Толстого, вызвала в свое время град критики и была запрещена к печати. Язык современники признавали крайне откровенным и даже нецензурным. Уставший от жизни человек рассказывает случайному попутчику свою жизненную драму. Автор предлагает проследить за психологией ревнивца от первых романтических отношений до разыгравшейся трагедии.

Василий Позднышев вел веселую разгульную жизнь. Женился на скромной, небогатой, но красивой девушке. Проблемы начались уже с медового месяца, постепенно нарастая, как снежный ком. Ну, как тут не вспомнить, что каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Лев Николаевич выстраивает целую схему взаимоотношений полов до брака и после. С чем-то при прочтении соглашалась, другие выводы вызывали отторжение. Семейные узы, он называет "освященный церковью разврат", рождение и воспитание детей "животным продолжением рода" и далее развивает свою теорию о плотской любви.

Доведенный чувством ревности Позднышев совершает преступление. Главный герой признается своему попутчику, что осознавал, что делал. Но это уже разум безрассудного человека, ревность помутила его.

Произведение сильное, глубокое, но очень спорное.

Повесть очень хороша, но главное – она безумно правдива. И дело даже не в том, что она написана на основе реальных событий. Дело в том, что она ПРАВДИВО показывает душевную борьбу, с которой сталкивается в своей жизни каждый человек. Нет, Иртенев не безумен, как утверждают это задним числом «дорогие» доктора. «И действительно, если Евгений Иртенев был душевнобольной, то все люди такие же душевнобольные, самые же душевнобольные – это несомненно те, которые в других видят признаки сумасшествия, которых в себе не находят». – так пишет автор. Да, такая борьба – ОБЫЧНОЕ дело. И далеко не все побеждают в ней. И почти никто НЕ РАССКАЗЫВАЕТ о ней. И хорошо, что Толстой РАССКАЗАЛ. Нравственные, этические вопросы – это, пожалуй, главные вопросы нашей жизни. От того, как мы их решим, зависит, как сложится наша жизнь и жизнь близких нам людей. Жаль, что главный герой так быстро устал. Жаль, что он СЛОМАЛСЯ. Как раз у него-то (на мой взгляд) и были все шансы победить в этой борьбе. Не надо было бояться ВРЕМЕННЫХ ПРОИГРЫШЕЙ. Эти проигрыши, я думаю, неизбежны. Но они УЧАТ человека. Человек УКРЕПЛЯЕТСЯ, пройдя через них. Как написано в одной книжке: «Соврёшь – до правды дойдёшь». Нельзя только сдаваться. Нельзя бросить себя в руки ДЬЯВОЛА.

Коротко: главный герой (образ зануды-ботаника), съедаемый обыкновенной физиологической потребностью каждого мужчины, но воспринимающий эту потребность как нечто греховное (у Толстого на эту тему всю жизнь пунктик, к сожалению), просит приискать ему в имении для этих дел какую-нибудь женщину. Женщину приискивают, ей оказывается замужняя красавица-крестьянка Степанида, с которой он спит поначалу чисто «для здоровья», потихоря, и стыдливо платит ей за это деньги. Через время герой обнаруживает, что если раньше он хотел всех напропалую, то теперь хочет только её. Никаких романтических чувств (по повести) он к Степаниде не испытывает, и в это же самое время, как раз-два-три в месяц шпилится с крестьянкой, подыскивает себе из девушек своего круга невесту.

Про никаких романтических чувств - сплошное враньё, т.к. Толстой на самом деле жил с замужней крестьянкой Аксиньей и влюбился в неё страстно и сильно. В его дневниках она мелькает два с лишним года, весьма ненавязчиво, но в том, что там было и сильно, и страстно, и серьёзно, сомневаться не приходится.

Дальше по повести он приискивает нормальную девушку, женится на ней - вроде как и влюбился, но вроде как и не очень. Намерения у него самые честные - создать семью, наделать детей, поправить хозяйство и тд и тп. В-общем, у них свадьба, дела в хозяйстве пошли в гору, жена забеременела, и прочая бытовуха.

И тут на горизонте снова замаячила Степанида - она пришла с другой бабой мыть в доме полы. Герой видит её и жутко конфузится. С этого времени жена, хозяйство, люди в доме кажутся ему скучными, тяготят его, а героя охватывает желание снова совокупиться с весёлой и очень во всех смыслах привлекательной крестьяночкой.

Дальше муки героя, несколько (почти) нечаянных, но не дошедших до дела сталкиваний со Степанидой, и кончается это всё двумя вариантами. По одному, герой убивает себя, по другому - Степаниду (вроде).

Вот от этой-то повести Софья Андреевна, жена писателя, рассвирепела. Потому что Степанида - Аксинья взаправду была, потому что Лев Николаевич был в неё взаправду влюблён, потому что у них был ребёнок, потому что ещё в первый год дико к Аксинье мужа ревновала. Кстати, физически Лев Николаевич остался жене верен, но чего ему это стоило...

Вывод Толстой даёт очень правильный: герой думал, что сможет развязаться в любой момент и что никак оно его дальше не стукнет, а оказалось, что стукнуло и пристукнуло, и что привязала его к себе чёртова баба напрочь.

Что мне понравилось в повести. 1. Образ Степаниды. Умничка баба, весёлая, смелая, умная. Внебрачных связей я как человек верующий не поощряю, но отношение Степаниды к жизни мне определённо импонирует. 2. Вышеизложенный вывод и слог писателя. Я, несмотря на своё полное неприятие учений Толстого, его произведения обожаю.

Что мне не понравилось. Вот честно, так и хочется наброситься на героя с оскорблениями. «Чего ж ты, осёл безмозглый, женился-то без любви... Что ж ты в Библии-то поначалу не прочёл, что не надо с замужними связываться... чего ж ты честную девку замуж взял, в себя влюбил, попортил...» В-общем, вся эта безысходная ситуация чрезвычайно и чрезвычайно грустна. Кстати, жена главного героя мне откровенно неприятна. Девки. Не выходите замуж пока не убедитесь, что вас - вас одну! единственную и никого больше - не хотят и не любят. Не надо на себя розовые очки напяливать и выдавать желаемое за действительное. Ну а по жизни такие как Степанида - красотка и умница - конечно же будут владеть мужскими сердцами. Короче, учимся, девки, учимся.

У меня всё.

P.S. Я откопала фотку Аксиньи Базыкиной, ей здесь 70 лет - но взгляд!!! Уф гордая баба, повторяю, я бы если бы была мужчина, в неё бы даже очень.