Текст книги "Семья Лоранских. Не в деньгах счастье"
![](/books_files/covers/thumbs_240/semya-loranskih-44590.jpg)
Автор книги: Лидия Чарская
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
И снова сладкая истома сна охватила Валентину. Она прикрыла лицо шалью и бессильно отдалась победившей ее дремоте.
VII
Сильный толчок отрезвил Лоранскую.
По-прежнему полусвет утра боролся с полутьмой ночи. Лодка стояла. Молодая девушка узнала фасад знакомого мрачного дома, куда ежедневно спешила она в продолжение целого года на свои обычные занятия лектрисы.
– Приехали! – услышала она над ухом голос Вакулина. – Позвольте, я вам помогу.
Он протянул руки. Валентина привстала со своего места, но затекшие в неудобном положении ноги плохо повиновались ей. Она пошатнулась и почти упала на скамью. Тогда Вакулин приподнял девушку и, перешагнув борт ялика вместе с нею, поставил ее на верхнюю ступеньку крыльца, не залитого водою.
В дверях их встретил Франц с фонарем.
Во всех окнах виднелся свет и за шторами мелькали тени снующих по комнатам людей.
– Слава Богу, приехали! – радостно произнес старый лакей. – Барин очень беспокоились все время.
И он повел их по хорошо знакомой Валентине лестнице на площадку, в старомодную гостиную с тяжелой допотопной мебелью.
– Он лежит в кабинете, – произнес шепотом Вакулин и стал помогать девушке раскутывать ее платок.
Дверь в кабинет была плотно прикрыта, но, несмотря на это, Валентина ясно расслышала стоны за ней.
Через несколько минут из кабинета вышел маленький плотный господин с бритым, как у актера, лицом.
– Ну, что, доктор? – кинулся к нему Вакулин.
– Плохо! – ответил тот. – Обнадеживать было бы крайне нетактично с моей стороны. Вряд ли он доживет до завтра.
– Можно этой молодой особе пройти к нему? – спросил снова Юрий Юрьевич, указывая глазами на Лоранскую.
– Без сомнения. Только поменьше разговора. Надо, насколько можно, постараться облегчить агонию, – и, поклонившись молодой девушке, он пожал руку хозяину и вышел.
– Пройдите к нему, Валентина Денисовна! – попросил Вакулин и, открыв дверь кабинета, пропустил ее вперед.
Первым, что бросилось в глаза Лоранской, были большая тяжелая постель, выдвинутая на середину комнаты, и забинтованная голова человека с мертвенно-бледным лицом, покоившаяся на подушке. Лицо его так страшно переменилось за последние часы страданий, что Валентина едва узнала Юрия Викентьевича Вакулина. На голове лежал пузырь со льдом, казавшийся громадным в сравнении с этим высохшим старческим лицом. Обычных дымчатых очков не было на глазах старика и прямо навстречу приближающейся девушке смотрели два ярко горящие глаза со странным для больного выражением тупого упрямства и досады. А губы улыбались беспомощной, почти детской улыбкой.
– Ах! это ты! Наконец-то! – расслышала она задавленный хриплый шепот старика, – я знал, что ты придешь за мной, Серафимочка!.. Я знал, что ты придешь! Ну и хорошо! ну и хорошо! Останься, посиди со мною…
– Он принимает вас за мою сестру, – тихо произнес Юрий Юрьевич, наклоняясь к уху пораженной Валентины.
Потом он нежно склонился к больному и произнес таким тоном, каким обыкновенно говорят с детьми:
– Папаша, ты ошибся, это Валентина Денисовна Лоранская пришла навестить тебя. Помнишь, ты просил меня съездить за нею? Я и привез ее к тебе.
– А что ты понимаешь? – заволновался старик, и глаза его блеснули безумным огоньком. – Все они – Серафимы… и та, и все… все… весь мир… вся вселенная. Ведь ты Серафима? – обратился он неожиданно к Валентине, стоявшей у его постели.
– Серафима, – потерявшись, отвечала девушка.
– Это хорошо! Это чудо, как хорошо, что ты вернулась ко мне! Ты опять будешь читать мне Спенсера. И не уходи от меня, доченька, не уходи, родная моя!
– Не уйду! – произнесла Валентина, не желая раздражать больного.
– Я знал, что не уйдешь, я знал. Зачем тебе уйти, Серафимочка, ангел ты мой! Расскажи мне, как тебе живется там, на небе? Не скучаешь ли ты по твоем старом отце?
Тут он начал метаться, бредить. Бессвязный лепет срывался с его уст.
– Вода! Вода! – кричал он в каком-то исступлении. – Возьмите ее, возьмите… Сюда! сюда! на помощь… Там дитя… ребенок… Скорее, скорее! Он захлебнется! Причаливай!
Наконец больной затих, перестал стонать и, казалось, забылся, не выпуская, однако, руки Валентины из своей сухой горячей руки.
Лоранская видела, как изредка пробегали судороги по его изможденному лицу, как посиневшие губы силились произнести что-то. Она быстро наклонилась к умирающему, и странные слова бреда донеслись явственно до ее слуха:
– Зачем ты ушла снова, Серафимочка? Я так ждал, я так долго ждал тебя! Все время ждал! А ты пришла и опять ушла! Чего тебе не достает у твоего старого папы?! Ах, ты права, там тебе лучше! Там ангелы и райские сады… И ты среди них, моя доченька, крошка моя дорогая…
– Послушай, – залепетал он, после минутной паузы, снова, – ты должна исполнить мою просьбу, Серафима, потому что желание умирающего должно быть свято для живущих, – и глаза его страшно сверкнули на изможденном от страданий лице. Они, казалось, впивались в самые недра души Валентины своим острым, пронизывающим взглядом.
Девушка невольно отшатнулась и выдернула руку из руки больного.
– Что вы делаете? – с ужасом в голосе остановил ее молодой Вакулин. – Вы губите его! Я знаю это желание отца. Его исполнение вполне в ваших силах и ни в коем случае не повредит ни вам, ни вашим близким. Согласитесь! Ради умирающего согласитесь на него!
– Хорошо, я исполню все, что вы хотите! – произнесла Валентина, обернувшись лицом к больному, но он уже снова не понимал действительности, бредил водою, домами и балкою, ударившей его по голове.
Вскоре затем началась агония. По совету Юрия Вакулина, Валентина ушла в гостиную и прилегла там на оттоманке. И, только усталая голова молодой девушки добралась до мягкого валика дивана, тяжелая дремота подкралась к ней и сковала все ее члены.
Странный сон приснился Валентине. Ей казалось, что она плывет в том же ялике, но не по затопленным наводнением улицам Гавани, а по какому-то громадному бушующему океану, без малейших признаков земли и островов: волны с ревом вздымаются вокруг утлой лодчонки, подбрасывая ее, как щепку, и грозя каждую минуту разломать в куски. Валентина едет не одна. Однако она не могла припомнить и понять во сне, кто был ее спутник. Из-под серого надвинутого капюшона нестерпимо сияли ей его огненные глаза. Бледное лицо, знакомое и незнакомое в одно и то же время, гипнотизировало ее этими огненными глазами.
– Куда мы едем? – спросила с трепетом молодая девушка.
И донельзя знакомый голос отвечал ей:
– В страну золота и счастья.
– Но я хочу домой! – вскричала Валентина. – Пустите меня домой!
– Этого нельзя! – холодно усмехнулся незнакомец. – Ты сама – жительница золотой страны и тебе нечего делать в серой обстановке будничного мира. Взгляни! Неужели тебя тянет туда?
Лоранская оглянулась назад по направлению его руки и увидела свою маленькую Гавань. По берегу метались, простирая к ней руки, ее мать, братья, Лелечка, Кодынцев… Они кричали ей что-то, пересиливая голос ветра, и манили ее обратно к себе. Но ее спутник держал ее за руки, тихо, зло смеялся и говорил:
– Ведь ты Серафима? Ведь ты золотая Серафима? Останься здесь! Я дам тебе золотое счастье. Потому что я один могу тебе дать счастье, которого жаждет твоя душа.
А впереди нее из воды вырастали, как в сказке, красивые дома, залитые светом, с ярко освещенными также сказочными по роскоши убранства комнатами. И внезапно все прежнее близкое отошло куда-то далеко-далеко… Что-то влекло Валентину теперь туда, вперед, по направлению этих домов. Вот они близко-близко… Вот уже не слышно больше голосов призыва с берега. Высокий мутный вал поднялся между ним и яликом и сделал невидимым для взоров Валентины все, что не касалось золотой страны, в которую она вступала.
Девушка вздрогнула и проснулась. В комнате были подняты шторы, и промозглое, гнилое утро смотрело в комнату. За окнами слышалась брань дворников, усердно работавших после наводнения. Около нее стоял Вакулин. По его бледному, усталому от волнения и бессонницы лицу было видно, как он страдает.
– Валентина Денисовна, – услышала его измученный голос, – отец мой только что скончался. Он звал вас, но я не решился вас будить и тревожить, тем более, что скоро он впал снова в беспамятство. Вот это он просил передать вам, когда умрет. Вы дали слово исполнить его желание, – и Юрий Юрьевич протянул ей конверт большого формата с фамильною печатью старика Вакулина.
– Что это? – удивилась Валентина.
– Здесь пять тысяч, подарок моего отца вам в память ваших усердных занятий с ним в продолжение года. Мой отец знал, что вы, с вашей гордостью, не возьмете большей суммы, и, несмотря на свое крупное богатство, уделил вам только это.
Валентина вспыхнула.
«Ничтожная сумма!.. О! для них, богачей, она кажется ничтожной, но для нее, не имевшей никогда в руках более тридцати рублей, эти деньги казались феноменальным богатством… Вот она, золотая страна! – подумала она. – Сон сбывается не на шутку», – и произнесла вслух:
– Юрий Юрьевич! я никогда не взяла бы этих денег, если бы ваш покойный отец не обязал меня словом. Это – огромный подарок, я не стою его.
– Пустяки! – произнес Вакулин. – Для отца, повторяю, эта сумма слишком ничтожна. Даже Франц получит вдвое больше по завещанию. Но то лакей Франц, а то вы, человек, услаждавший своим присутствием его сиротство в этот последний год. Отец не хотел включать эту маленькую сумму в свое завещание, и взял ее из обиходных сумм, приказав мне передать ее вам…
Валентина не слышала, казалось, последних слов Вакулина. Она машинально приняла пакет из его рук и сунула его в карман платья.
«Вы услаждали последний год его сиротства», – звенело и переливалось в ее ушах на тысячу ладов.
А она-то? Хорошо услаждение? Она безжалостно бросила больного старого человека, не желая выносить его безвредные чудачества! Она видела в этом стеснение своей свободы, торжество богатого над бедным, сильного над слабым. О! как она была жестока и несправедлива! Как она не понимала его!
– Послушайте, – обратилась она к Вакулину, – скажите, ваш отец отдал вам эти деньги после катастрофы, да?
– О, нет! В тот же вечер, когда я вернулся от вас после моей неудавшейся депутации, он долго говорил со мною об одной необыкновенной девушке, решившейся ради сохранения своих принципов отказаться от выгодного заработка. Он восторгался ею и ее неподкупностью, хотя и подтрунивал над нею. И, должно быть, тогда же у него и созрело это решение, потому, что на другой день он дал мне эти деньги для передачи вам после его смерти. Очевидно, он предчувствовал свой скорый конец. Ваша порядочность и гордость восхитили его. И потом, повторяю снова, вы очень напоминали отцу сестру, которую он любил всем сердцем. Хотите взглянуть на покойника? Он мало переменился. Совсем как живой, – и, не дожидаясь ответа Валентины, Вакулин провел ее в кабинет.
VIII
Юрий Юрьевич был прав. Старик Вакулин мало изменился после смерти. По крайней мере, он показался Валентине совсем таким, каким был в последнее свидание про размолвке. Он по-прежнему лежал на своей громадной постели, выдвинутой на середину комнаты. Заботливый Франц обмыл, согласно обычаю, мертвое тело своего барина, облачил его в черный сюртук и, скрестив руки на груди, накрыл его до пояса простынею. Но мертвые глаза остались открытыми, так как их забыли закрыть после кончины, и странно было видеть этот стеклянный остановившийся взгляд, делавший все лицо покойника похожим на лицо восковой куклы.
И все-таки этот мертвый облик очень напоминал то живое лицо Вакулина, которое знала Валентина. Даже брезгливая складка губ, исчезнувшая за часы предсмертных страданий, теперь снова появилась на этом мертвом лице.
Лоранская молча опустилась на колени, поклонилась праху, поднявшись, вновь взглянула на покойника и мысленно произнесла:
«Спасибо тебе. Беру этот подарок от мертвого, как не взяла бы от живого. Прости меня, если я невольно причинила тебе тяжелые минуты своим отказом и резкостью».
А рядом с нею две старушки без стеснение шепотом высчитывали богатство старика.
– Дом этот… перво-наперво… да имение, сказывают, в Уфимской полосе, черноземное… Да деньжищ! И все сыну досталось, потому единый наследник. Вот и раскинь умом, бабушка, опосля всего!
Валентине стало невыносимо и от этих бесцеремонных пересудов, и от общей картины смерти. Она тоскливо оглянулась и страшно обрадовалась, увидя в дверях Кодынцева.
– Я за тобою. Наши беспокоятся. Пора домой, Валечка! – шепотом пояснил он.
– Да, да, домой! – как эхо отозвалась девушка.
– Я велел вам лошадь запрячь. Вода убыла и вы попадете на пролетке в Гавань, – поспешил сказать Юрий Юрьевич, подойдя к ним и здороваясь с Кодынцевым.
Валентине хотелось хоть немного успокоить осиротевшего Вакулина.
– Не печальтесь, – произнесла она задушевным голосом, – примиритесь с неизбежностью. У каждого, верьте, есть свое горе, но каждое горе преходяще! Время – лучший целитель. Я тоже потеряла своего отца; это была очень тяжелая потеря, но потом она загладилась иными хорошими сторонами жизни! Осталась одна тихая грусть.
– Благодарю вас, вы очень добры, – произнес Вакулин и почтительно склонившись к маленькой руке Валентины, произнес, целуя ее:
– Вы позволите мне приехать поблагодарить вас за вашу доброту к моему отцу, не правда ли?
– Конечно… Но он сам уже так незаслуженно отблагодарил меня, – намекая на подарок покойного, произнесла с смущением девушка.
Потом она быстро оделась и, в сопровождении Кодынцева, вышла на улицу.
Воды уже не было. Она, сделав свое дело, намутив, набурлив и натешившись вволю, снова вошла в берега, по крайней мере, в этой части острова. Только разные щепы, доски, обломки вещей, домашней утвари, исковерканной и переломанной до неузнаваемости, свидетельствовали о ночном бесновании рассвирепевшей стихии.
Кое-где стояли лужи, а местами и целые небольшие озера, не успевшие высохнуть на мостовой.
– Что наши? Все ли благополучно? – обратилась Валентина к Кодынцеву, когда они ехали по Большому проспекту мимо последней линии острова.
– Слава Богу, все благополучно, Валечка.
– А у меня новость, большая новость – мы богаты, Володя! – вырвалось у Валентины счастливым звуком. – Мы очень богаты! – повторила она весело, как ребенок и взглянула в глаза жениха загоревшимися счастьем глазами.
Потом, не дожидаясь его расспросов, она рассказала Кодынцеву все, что случилось этою ночью с нею.
– И ты считаешь себя серьезно богатой? – узнав все подробности ее нового счастья, спросил Владимир Владимирович невесту.
– Не только себя, но и всех нас, маму, Лелечку. Павлука, Граню, потому что ведь поделюсь же я с ними всеми…
– Пятью тысячами? – прервал ее Кодынцев. – Это, значит, по тысяче на человека? Ну, это – не великое богатство, Валечка!
– Для меня великое, потому что я и десятой части не имела… Не зли меня, Володя, я сегодня совсем не прежняя спокойная, уравновешенная Валентина. Вчерашний успех, наводнение, эта смерть – геройская смерть человека, которого мы все так несправедливо считали мелким и ничтожным – и, наконец, неожиданное появление, как в сказке, этой крупной суммы, – есть от чего перемениться! Нет, как мама-то, мама, как будет довольна! Подумай! С долгами расплатимся. Ее так мучают долги. Всем, ведь, задолжали, даже тебе… и вдруг насмарку!..
– Ну, мне пустяки! Я свой.
– Ах, я умираю от усталости и хочу спать, как ребенок, – живо подхватила Валентина. – Приеду и ни слова нашим о подарке… Просто завалюсь спать… спать, спать и спать! А завтра скажу! То-то поднимется суматоха!
Действительно, полусонную довез ее в Гавань Кодынцев (вода здесь еще стояла по щиколотку лошадям), и сдал с рук на руки беспокоившимся домашним. Валентина едва дотащилась до постели, уступленной ей старым капитаном, так как в квартире Лоранских еще стояла вода, и в ту же минуту уснула мертвецки – глубоким сном без всяких грез и видений.
IX
Инцидент с пятью тысячами был встречен с подобающим волнением семьей Лоранских. В первую минуту сообщения интересного известия все замолчали и глядели друг на друга широко раскрытыми потерянными глазами.
Первый пришел в себя Павлук. Он вскочил на стул и заорал «ура» во весь голос.
– Вот кстати деньги подоспели… Кухню у жильцов ремонтировать надо! И сапог нет у Грани, – с самым сосредоточенным видом произнесла Лелечка.
– Лелечка, ты – вандалка, варвар, зулус! – заорал снова Павлук, – пять тысяч с неба свалились, а она о мелочах брешет… кухня, сапоги! Ведь пять тысяч, пойми, глупышка!.. Давай их сюда, Валентина! давай их, голубчиков, – обратился он к старшей сестре, – чтобы я воочию мог убедиться, что тут они у тебя, милушки, очаровательные лапки!
– Не надо забывать, что это – деньги Валины и ничьи больше! – ласково остановила расходившегося сына Марья Дмитриевна.
– А Валя чья же? Не наша разве? Как это странно, мама, у вас выходит, право! Валентина наша и деньги наши! – безапелляционно произнес Граня. – Скажи, не прав я разве, Валентина? – обратился он к сестре.
– Ну, конечно, прав! Об этом и речи быть не может! – поторопилась успокоить брата старшая сестра. – Эти деньги мы поделим поровну, чтобы каждому было по части, которой он мог бы распорядиться по своему усмотрению… Не так ли, мама?
– А по-моему, не так, деточка! По-моему, долги выплатить, это да, а остальную сумму, т. е. те же пять тысяч, за вычетом двухсот семидесяти рублей долга, положить в банк, да проценты подрезать два раза в год для нужд ваших. А сумма на черный день останется.
– С государственной ренты-то проценты! – закипел Павлук, – тогда, конечно, и на сапоги Гране не хватит!.. Нет, не так я поступил бы. Вы, мама, насчет долга правильно рассудили. Долг выплатить, а остальные деньги поровну между пятерыми нами, – произнесла спокойно Лелечка.
– Нет, уж, голубчик, я отказываюсь. Кухню бы мне поправить и долги выплатить, а больше ничего не надо, – протестовала старушка Лоранская.
– И мне не надо! – эхом отозвалась Лелечка. – Не хочу их! Ну, их совсем! Когда деньги есть, только и думаешь, куда бы их употребить, забота лишняя, а тут живешь себе без забот и дум.
– Ты-то без забот живешь, моя бессребреница? – ласково обняв и целуя младшую дочь, произнесла Марья Дмитриевна. – Хлопотуша ты моя милая!
– Ну, ладно! Мама и Елена отказываются, – поднял голос Граня, – значит, их части остаются как бы в резерве.
– И Гране тоже на руки давать деньги не следует, – перебил его Павел, – принимая во внимание его молодость. И Гранины деньги будут у мамы лежать и по мере сил и возможности на разные надобности сему несовершеннолетнему юнцу выдаваться. Так?
– Вот уж это ты напрасно, – вступился Граня, – что же, что я не достиг совершеннолетия! Иные в шестнадцать лет много умнее бородатых мужчин бывают, – заключил он с детской напыщенностью.
– А по-моему, – вставила свое слово Валентина, – лучше нам всем выбрать опекуншей маму и спрашивать у нее деньги по мере необходимости. Правда? Ведь, собственно говоря, все мы такие же несовершеннолетние, как и Граня, в денежных вопросах.
– Вот это хорошо! Что хорошо, то хорошо! – возликовал Павлук. – А деньги-то ты все-таки вынь да положь. Еще, чего доброго, фальшивые! – прибавил он полусерьезно, полушутливо.
– Стыдись, Паша! Ведь он покойник! – укоризненно произнесла Валентина и протянула ему конверт.
Павлук вскрыл его. На стол выпало несколько облигаций. Их пестрый вид приятно подействовал на членов маленькой семьи. Даже Марья Дмитриевна взглянула на бумаги и, набожно подняв глаза на небо, перекрестилась.
– Господи, упокой его душу! Доброе дело сделал для сирот.
И всем стало на минутку хорошо и грустно на душе. Жаль было этого одинокого, обиженного судьбою старика, не понятого никем и не оцененного до последнего дня его жизни.
Первым вышел из задумчивости Павел.
– Давайте кутнем сегодня основательно! Пригласим Навадзе, Дакунина, Сонечку…
– Вот-вот, тебе только бы гостей собирать! – возмутилась Леля. – А кто после наводнения будет все в порядок приводить?
– Мы.
– Кто это «мы»? Ты и гости? Нет, уж оставь, пожалуйста. Все комоды переломаете. Теперь они разбухли. Сегодня-то хоть, Христа ради, обойдитесь вы без сутолоки!
– Лелька, ты злая! Смотри, старой девой останешься, – пошутил Павлук, грозя сестре.
– Ну, и очень рада! Мы с мамочкой, по крайней мере, вдвоем проживем тихо да мирно. Валя замуж выйдет, ты Паша, в провинцию… Граня…
– Я юристом буду, – заявил Граня, – мне в гимназии говорили, что я эффектным адвокатом буду, что у меня в глазах что-то такое! – и Граня неопределенно повертел пальцами со следами чернильных пятен пред лицом.
– Гранька! Противный! Не воображай, что ты хорошенький! – поддразнила брата Леля.
– И сама-то ты противная! – рассердился Граня.
– Рано тебе, Гранюша, об адвокатах думать. Вот кончишь учиться, думай себе на здоровье, а теперь не дело, дорогой мой! – ласково пожурила его Марья Дмитриевна.
– Постойте, господа, не в этом дело, – вмешался Павлук. – Лучше решим, как отпраздновать наше неожиданное наследство. Послать за закусками, – и по-семейному, тишком? Разве только Володю с матерью позвать?
– И лучше, Пашенька, тишком-то! Деньги хоть и не очень велики, а все лучше их от завистливого глаза схоронить.
– Мамочка, да вы, кажется, воров боитесь? – искренне расхохоталась Лелечка.
– Боюсь, деточка, и скрывать не хочу, боюсь! А тут молчком да секретом, смотришь, никто и знать не будет.
– Правда, мама, а то невесть что выдумают! – подхватила Лелечка, во всем всегда соглашавшаяся с Марьей Дмитриевной. – А знаешь, – обратилась она к Валентине, – тебе на панихиду надо было бы пойти. Надень суконную юбку и черное джерси и иди на панихиду. Право!
– А не будет это иметь вид, что из-за денег, из за пяти тысяч пришла? – нерешительно спросила Марью Дмитриевну Валентина.
– Ну, вот глупости! – вмешался Павлук. – Да и кто знает про деньги-то? Один сын покойного. Ведь помимо завещания соорудовано.
Валентина кивнула головою. Действительно, о полученных ею деньгах знал только Юрий Вакулин. С минуту она колебалась, но потом решила пойти в тот же вечер на панихиду.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.