Текст книги "Семья Лоранских. Не в деньгах счастье"
![](/books_files/covers/thumbs_240/semya-loranskih-44590.jpg)
Автор книги: Лидия Чарская
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)
XVIII
В тот же вечер Валентина играла новую роль.
В последнее время ей не приходилось выступать на подмостках, так как в пьесах, входивших в репертуар их театра, не было достаточно значительной роли для амплуа, занимаемого ею. И только через два месяца после перерыва, в первые весенние дни ей прислали прелестную роль в пьесе Островского и Соловьева – молоденькой простенькой девушки, выросшей в деревенском захолустье.
Роль понравилась Валентине. Она быстро вообразила себя в ней и тот успех, который ожидал ее у публики. В успехе она уже теперь не сомневалась. Она сознавала свою силу и гордилась собою.
Но учить роль было положительно некогда. После утреннего чая, начиналась езда по магазинам, беседы с портнихами, благо теперь снова завелись деньги, на которые Валентина могла делать себе костюмы.
«Лиха беда начать», – как говорит русская пословица, а «беда» уже давно началась у Валентины и теперь только продолжалась, не будучи в силах остановиться. Дело в том, что за первым костюмом Снегурочки, та же Марфенька снабдила ее и другими костюмами или материями для них, а то и попросту деньгами. Раз уже начав кредитовать, молодая Лоранская не могла лишить себя столь заманчивой возможности хорошо одеваться. А ее счета у Марфеньки все росли не по дням, а по часам, хотя Валентина, казалось, мало заботилась об этом.
– Э, пустое! – с беспечностью ребенка утешала она самое себя. – Выплачу, отдам понемногу! А одеваться на сцене кухаркой нельзя. Публика осудит, да и товарищи тоже.
При этом Валентина совершенно упускала из виду то, что между «платьем кухарки», как она называла свои прежние скромные костюмы, той красной кофточкой, которую она сшила при участии Лелечки к своему дебюту – была огромная разница. Но молодая девушка не хотела замечать ее, как не хотела помнить и ту скромную красную кофточку, так подчеркивавшую ее незаурядную внешность в первый спектакль.
Теперь у нее были другие требования, другие желания. Получив возможность, благодаря тому же наследству, приобрести себе нарядные вещи, теперь уже не могла отделаться от охватившей ее горячки покупать, заказывать и примерять.
– И как это ты так умеешь экономно все устроить? – удивлялась Лелечка, наивно поверившая со слов Валентины то, что у нее еще есть кой-какие остатки от ее части, на которые она и приобретает гардероб.
Старшая сестра только краснела и отводила глаза от младшей сестры. Как бы ужаснулась благоразумная, экономная и расчетливая Лелечка, узнав о Марфеньке и ее счетах!
Последняя уже начинала тревожить Валентину. Она несколько раз намекала девушке, что она «женщина бедная, сирота круглая» и что обижать ее грех. А в результате попросила делать более крупные взносы для уплаты по счетам, чем как это раньше делала Валентина.
Последняя легкомысленно пообещала Марфеньке исполнить просьбу, совершенно позабыв о том, что большую часть заработка ей необходимо было отдавать матери.
Наступил день спектакля. Вакулин сдержал свое слово и приехал взглянуть на игру Лоранской, привезя с собою нескольких своих товарищей из богатых аристократических домов. Они заняли весь первый ряд кресел.
Раек, стулья и задние ряды кресел были заняты постоянными посетителями театра, состоящими преимущественно из студентов, курсисток и прочей учащейся молодежи. Находились тут же и Кодынцев с Лелечкой и Павлуком. На этот раз Граня отсутствовал, находясь в это время у Люлюшиных.
Валентина, несмотря на роль, требующую скромного костюма, оделась дорого, красиво и изящно.
Правда, платьице скромной дочери бедного помещика, Оли, которую играла сегодня Лоранская, было сделано из легкого розового батиста, но зато каждый волан был обшит настоящими брюссельскими кружевами и такая же косыночка из тех же брюссельских кружев в стиле Марии Антуанетты облегала ее плечи. В ушах горели, переливаясь, бриллиантовые сережки, что совсем уже не подходило к ее роли. Лелечка, одевавшая по обыкновению сестру, робко заикнулась было об этом.
– Не твое дело! – вспыхнула старшая сестра, пугая бедную девочку непривычной резкостью тона.
И Лелечка стихла, как всегда затихала она во избежание неприятностей, которых боялась больше всего в жизни.
Глухой ропот одобрения прошел по первым рядам, когда Валентина вышла на сцену.
Долетевший до ее слуха он сильно подействовал на нее. Уверенность в своей силе, в своей красоте наэлектризовала Валентину, давала ей апломб. Она вызывающе гордо подняла головку с видом королевы и победительницы, а с уст ее срывались в то время простые речи скромной трудолюбивой девушки-работницы, мечтающей о семье, о домашнем очаге, о труде в поте лица о бок с тружеником-мужем. И так дико, так странно звучали они в устах этой нарядной торжествующей красавицы!
И сама Валентина почувствовала еще далеко не угасшим в ней инстинктом артистки, что вышло не то – фальшиво и нехорошо. Но поправиться и впасть в надлежащий тон роли было уже поздно. К тому же она не знала роли и брала позами, делая самые неподходящие движения и жесты. И она, понимая, что возврата нет, словно закусила удила, прибавляя все больше и больше апломба, гордости и уверенности в тоне и совсем не подходящих к роли.
– Что вы наделали? Вы мне всю сцену испортили, – в отчаянии хватаясь за голову, вскричал, выходя за кулисы ее партнер Заволгин, игравший с нею. – Что с вами случилось!? И костюм какой! Да разве это Оля!? Принцесса, а не Оля! Испортили и мне, и себе!
– Прошу без дерзостей! – холодно остановила его Валентина, чутко прислушиваясь к тому, что происходило за занавесью.
Там хлопали, аплодировали, но далеко не по прежнему. Аплодировали из любезности первые ряды кресел, где сидел Вакулин с друзьями, в то время, как весь остальной театр поражал ее своим дружным безмолвием.
– Что с Лоранской? – громогласно недоумевала какая-то молоденькая курсистка, волнующаяся на своих «верхах». – И узнать нельзя, точно подменили актрису.
– Извините меня-с, – возмущался какой-то старичок профессор, – это обман какой-то! Это не Лоранская, а кукла бездушная! Да-с!
Все остальные акты Валентина продолжала в таком же фальшивом тоне, как и первый, и так до самого конца пьесы.
Лелечка, Павлук и Кодынцев не узнавали ее, всегда чуткую к вопросам художественной правды и красоты.
– Плохо играет, – решил Павлук, – и вырядилась, как глупо! Зачем? Испортила дело только, ходит по сцене и точно говорит: посмотрите-ка мол, на меня, люди добрые, какая я нарядная и красивая. Глядеть тошно! Хорошо что у мамы голова разболелась и она с нами не поехала, а то бы ей было тяжело. И я уеду. Невмоготу!
И не умеющий притворяться и сдерживаться Павлук демонстративно покинул зрительный зал до окончания спектакля.
После последнего акта пьесы Валентина, выходя на сцену, услышала легкое шиканье и чьи-то свистки. Она побледнела. Злая улыбка исказила на мгновение ее лицо.
– Ага! – произнесла в бешенстве девушка, – это из зависти свистят, моим нарядам завидуют, моей красоте, гадкие, злые, несправедливые люди!
И, чуть не плача, она прошла за кулисы. Вдруг ее взволнованный взор встретил устремленные на нее с негодованием глаза Сергеева.
– Дядя Миша! Что же это? – беспомощно, по-детски пролепетала она, бросаясь в сторону трагика и как бы ища его защиты.
– Осрамились! Не ожидал, барышня! – отстраняясь сухо и отрывисто произнес тот. – Не ожидал! Забылись! что это храм… святой храм искусства… Здесь работа… талант нужны… а не выставка модных нарядов! Да-с!
Последних слов Валентина не слыхала. Вся сгорая от стыда, переступила она порог своей уборной и, упав на козетку, зарыдала тяжелыми, безутешными, душу надрывающими слезами.
– Михаил Петрович прав, – послышался над нею строгий голос, – мы привыкли видеть у наших актрис сознательное отношение к делу, – произнес появившийся в ее уборной режиссер труппы, – а вы, барышня, точно посмеялись над нами. Извините меня, но подобное отношение нетерпимо на службе. Нельзя коверкать смысла роли, желая щегольнуть нарядом и красотой. Мы привыкли иметь дело с работящими осмысленными труженицами, а то, что я сегодня увидел, извините меня, какое-то сплошное ломанье и больше ничего!
– Что?
Слезы Лоранской высохли внезапно. Ложное самолюбие и гордость, не терпевшие замечаний, заговорили в ней громче, чем когда-либо, теперь. Отлично сознавая, что она глубоко не права, Валентина все-таки не хотела признать этого. И она вызывающе посмотрела на режиссера.
– Я не потерплю незаслуженного выговора, – надменно произнесла девушка, – потому что не считаю себя виноватой. – И предпочитаю уйти, оставить службу, нежели… – она не договорила, захлебнувшись от волнения.
– А это как вам будет угодно! Мы никого не смеем удерживать силой, – произнес режиссер и, холодно поклонившись, вышел из уборной.
– Валечка! Что ты сделала? О, Господи! От места отказалась! Валя! Валя! Голубушка! – залепетала, бросаясь к ней, Лелечка и судорожно обвила дрожащими руками плечи старшей сестры.
– Ах, оставь меня, пожалуйста! Все меня оставьте! – раздраженно крикнула Валентина, но, не выдержав, упала головой на грудь Лелечки и залилась горючими слезами.
XIX
Тревожно прошла эта ночь в сером домике.
Измученную и рыдающую, привезли сюда Кодынцев с Лелечкой, Валентину. Марья Дмитриевна, впервые видевшая слезы старшей дочери, совсем потеряла голову со страха.
– Валюша! Валечка! Полно, милая, не кручинься! Пожалей себя! Ну, не клином свет сошелся, ну найдешь другое место. В другом театре. Еще лучше найдешь! Птичка моя милая, красавица моя!
Но слезы текли по-прежнему из глаз девушки, и, забыв всю свою обычную гордость, Валентина рыдала, как девочка, прильнув к груди матери.
– Стыд-то какой! Подумайте! Ведь освистали меня! Освистали, поймите! Срам! Позор! Боже мой, умру – не забуду этого вечера! – шептала она, пряча раскрасневшееся, заплаканное лицо.
Марья Дмитриевна, Кодынцев, Павлук и Лелечка с ног сбились, ухаживая за безутешной девушкой, всячески успокаивая ее.
Но слезы Валентины не прекращались. С каждой минутой, напротив того, они лились все обильнее и девушка, казалось, готова была лишиться чувств.
Наконец, ее удалось уговорить прилечь на диване. Кодынцев сел около, взял руку невесты в свою и стал тихим ласковым голосом утешать ее.
– Ничего, ничего, Валечка, все обойдется! Еще как заживем славно! И в другой театр поступишь, а то и вовсе не поступай, на наш с тобой век хватит, да и твоим найдется чем помочь. У меня есть крошечный капиталец, вот его и утилизируем. Да и служба тоже. Не век же буду на ста рублях сидеть! Прибавку дадут, повышение. Так-то, Валечка… а ты бы…
Владимир Владимирович не договорил. Глаза его испуганно впились в лицо Валентины. Она не плакала больше. Бледная, без кровинки в лице сидела она на диване и пересохшими губами лепетала:
– А Марфенька? Марфенька-то! Ей надо отдать! А теперь не из чего! Ах, Володя, Володя!
И она схватилась за голову руками и тихо, протяжно застонала…
Ответный стон, только еще более отчаянный, пронесся по дому, заставляя вздрогнуть молодых людей.
– Что это? – сорвалось одновременно с губ Кодынцева и Валентины.
И в ту же минуту, помертвевшая от ужаса, Лелечка появилась на пороге гостиной.
– Скорее… скорее… к маме… Маме худо… Граня исчез… Убежал Граня! О, Господи! Господи! За что нам все это!? – и обессиленная Лелечка, едва держась на ногах, прислонилась к косяку двери.
* * *
Но Марье Дмитриевне Лоранской не сделалось дурно. Она не упала в обморок, слабая хрупкая старушка, оказавшаяся чудом выносливости и силы против молодых ее детей.
Случайно заглянув в комнату Грани и не найдя его там в такой поздний час, старушка встревожилась не на шутку. Затем, заметив белевшуюся на столе записку, составленную час тому назад зашедшим на минуту домой Граней, она схватила ее, жадно пробежала глазами и внезапно, бледнея, схватилась за сердце.
Протяжный, жалобный стон вырвался из груди Лоранской…
Ее Граня, ее любимчик извещал в этой записке, что с первыми лучами солнца он покидает Петербург на шведском судне «Гильда», уходящем с рассветом.
«Когда вы проснетесь утром, дорогая мама, – своим еще детским почерком писал Граня, – я уже буду далеко. Это необходимо. Я запутался в долгах, я проигрался в карты! Я негодный мальчишка, которого не сегодня завтра выключат из гимназии. И я решил исправить все это, уехать, заработать денег; вернуться, расплатиться со всеми и помочь вам всем.
Не считайте меня совсем дурным, голубушка-мамочка, и верьте, что иначе я не мог поступить.
Не забывайте меня…
Прощайте, до свидание, моя бесценная старушка, обнимаю вас, Павлука, сестер.
Ваш Граня».
Лишь только первое мгновение отчаяния рассеялось и несчастная мать нашла возможность соображать и действовать, она бросилась к старшему сыну.
– Паша… голубчик… не поздно еще, может статься, успеем, Бог милостив… Туда… за ним… к нему… поспешим, Паша…
Павлук сразу понял ее намерение.
Быстро, в одну минуту оделся сам, приказав принести верхнее платье матери, велел сестрам помочь одеть взволнованную старушку и, поручив обеих девушек Кодынцеву, под руку со старушкой поспешил из дома.
Утро брезжило ранним апрельским рассветом, когда они оба, трепещущие, взволнованные спешили чуть не бегом по направлению к набережной, где должна была стоять у пристани «Гильда».
– Неужели же опоздаем! Неужели она ушла? – испуганно повторяла Лоранская, обезумевшими глазами глядя вдаль.
Как нарочно не было ни одного извозчика на пустынных улицах острова, а старые ноги Марьи Дмитриевны подкашивались от переживаемого ею волнения.
Но мысль о необходимости застать судно, найти и вернуть Граню оказывалась сильнее хрупкого старческого организма.
– Поспеть бы, поспеть, Пашенька! – каждые две минуты повторяла она и ускоряла и без того быстрые шаги, то замирая отчаянием, то снова разгораясь надеждой.
Лучи солнца брызнули им навстречу, когда они достигли уже набережной.
Большая красивая «Гильда» распустила пары.
Гулкий рев парохода прозвучал над сонным островом как раз в ту минуту, когда Марья Дмитриевна с сыном вбежали на мостки пристани.
– Стойте! Стойте! – не своим голосом закричала Лоранская, криком, исполненным отчаяние и боли. – Там мой сын, мой мальчик! Верните мне его! Верните!
И она упала на колени посреди пристани, простирая руки вперед…
По изможденному горем лицу текли слезы…
– Граня! Мальчик мой! Дитятко мое! Вернись! Вернись! Я умру без тебя с горя, мой Граня! – лепетала она сквозь слезы отчаяния, впиваясь глазами в палубу судна.
– Мама! Мама, я здесь! Я здесь и не уеду никуда! – вдруг раздался оттуда ответный дрожащий возглас, и в лучах восхода мелькнула знакомая рыжекудрая голова…
Заскрипел сходень под чьими-то поспешными шагами и… Граня Лоранский заключил в объятие рыдающую мать.
Заключение
Быстро, быстро летит неуязвимое время…
Проходят дни, недели, месяцы, проходят и канут в лету… Меняются люди, меняются обстоятельства их жизни. Набегают грозы, сверкают молнии, грохочут громы событий. Горе, радости, и опять горе и опять радости чередуются, сменяясь одно другим.
И в сером домике у «синего моря» время вывело целую сеть событий и эпизодов для того, чтобы снова вернуть сюда в это мирное гнездышко, тихое безмятежное былое счастье.
Как и год тому назад, в середине глухой и дождливой осени собралась дружная семья Лоранских вокруг чайного стола в столовой с их обычными гостями.
Та же румяная Фекла подала самовар, та же холодная корюшка и грошовая чайная колбаса красуются на тарелочках, те же ванильные сухарики и морошковое варенье наполняют дешевые вазочки, и хлопотливая Лелечка разливает чай.
Навадзе, Декунин, Сонечка Гриневич, все прежние друзья-приятели сошлись снова у гостеприимных хозяев.
Но в самих хозяевах есть небольшая, чуть заметная перемена.
Марья Дмитриевна чуть поседела за последние месяцы, вследствие пережитого волнения с Граней. Сам Граня изменился больше других. Хороший урок, полученный им от жизни, сослужил пользу юноше. Это уже не прежний легкомысленный и пустоватый франтик Граня, каким он был еще несколько месяцев тому назад. Это серьезный, прилежно занимающийся науками юноша, стремящийся к одной цели: искупить своими успехами в учении принесенное им его матери горе.
Марья Дмитриевна заплатила из своей части долги Грани и Валентины, и теперь последние крохи «злополучного наследства» растаяли, как дым, но никто из маленькой семьи не горюет об этом. Напротив того, все члены семьи Лоранских, пришли к заключению, что без денег живется и дышится куда легче и светлей.
– Не в них счастье! – решил первый Павлук после злополучного случая с Граней, снова горячо принимаясь за беготню по урокам и готовясь изо всех сил к предстоящим ему весною выпускным экзаменам.
Он по прежнему горит желанием забраться в качестве врача в самые дебри глухой провинции лечить страждущих немощных бедняков.
Валентина и Кодынцев повенчаны. Но это не мешает им ежедневно посещать серый домик и жить одною общею жизнью с его обитателями. Валентина горячо привязалась к своему доброму честному благородному мужу, не чающему в ней души. О сцене она и думать забыла, сознавшись в душе, что сцена влекла ее больше как выигрышный ореол к ее красивому личику, как цель удовлетворение тщеславия, нежели как заработок в труде.
В последнем не оказалось необходимости, Кодынцев, имея небольшие средства, мог даже помочь семейству жены, совместно с Павлуком, до окончание последним академии.
Одна Лелечка чувствовала себя тою прежнею Лелечкой, какою была и во время «богатства», как она шутя называла эту эпоху в жизни Лоранских. Налетевший вихрь не затронул, казалось, Лелечки и прежняя «бессребреница», как называла младшую дочурку Лоранская, осталась верной себе.
– Господа! Нынче ровно год с того дня, как мы… – начал было Павлук, обводя глазами присутствующих.
Валентина вспыхнула до ушей, Граня опустил глаза в свой стакан с чаем при этом напоминании.
Марья Дмитриевна беспокойно зашевелилась на своем месте.
– Ну, вот, есть о чем вспоминать! Противные деньги! Только хлопот наделали! – вмешалась Лелечка. – Без них куда лучше и спокойнее было! Вот то ли дело теперь! – и она улыбнулась всем своей светлой, детски радостной улыбкой.
– Истинно да будет так, моя мудрая сестрица! Вы правы! – завопил по своему обыкновению Павлук, обдергивая свою домашнюю косоворотку, в которую облачился с некоторых пор снова.
– Бедным легче живется – заботы меньше, – снова проронила Лелечка, наливая кому-то стакан.
– Тебе всегда легко житься будет и в богатстве и бедности одинаково, – серьезно произнесла Валентина, любовным взглядом окидывая сестру.
– Ну, вот еще! – смутилась та.
– Почему же?
– А потому, что ты сама, как солнышко, светишь и счастье в тебе самой! – подтвердила Марья Дмитриевна, притягивая к себе рыжую головку и нежно целуя ее.
– Ну, уж, мама, вы скажете тоже! – окончательно смутилась Лелечка.
– Лелька, вандалка ты этакая! Ты вместо сахара мне в стакан соли насыпала! – закричал строя уморительные гримасы Павлук.
– Ах! Правда!
– Ну, не угодно ли хвалить ее после этого! Что ты меня, как твою корюшку, просолить хочешь, что ли?
– Ха, ха, ха, ха, – расхохоталась молодежь.
– А я нынче Вакулина видел. На рысаках по набережной проехал! Стрелою! – произнес Граня, – денег, и видно, у него по-прежнему тьма.
– Ну, и Господь с ним!.. Не завидовать же его богатству! Бог с ними, с деньгами! И без них у нас сейчас радостно и хорошо, – тихо проговорила Лоранская, оглядывая ласковым взглядом молодые довольные лица, теснящиеся вокруг стола.
– Господа! А не плясануть ли на радостях? Меня Навадзе «шакон» выучил. Вот, я вам доложу, бисов танец! Лелька, марш за рояль! Mademoiselle, виноват, madame, позвольте, s'il vous plait, вам представить себя в качестве кавалера? – и Павлук с комической важностью расшаркался перед старшей сестрой.
Валентина, смеясь, подала ему руку.
Сонечка Гриневич подхватила Граню, два медика и Кодынцев взяли по стулу за неимением дам и стены серого домика задрожали от неистового шума, смеха и топота сильных ног веселившейся молодежи…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.