Читать книгу "Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться"

– Вы очень удачно разведали, – улыбнулась я, помогая раненому лечь и говоря уже ему: – Ну вот, а вы говорили, что нас убьют. Чудеса случаются!

– Случаются, – он слегка улыбнулся побелевшими губами. Этот марш-бросок дался ему нелегко.

– Отдыхайте, – посоветовала я, – теперь всё будет хорошо.

Глава 3

Подвод было больше, чем раненых, поэтому разместились все. Только Лизавета осталась стоять на обочине.

– Лиз, ты чего? Садись, – я похлопала по соломе рядом с собой.

Она медленно покачала головой.

– Садись, милая, – мягко, как я от него прежде не слышала, произнёс Кузьмич. – Поспешать надобно. Не ровён час вражины эти разнюхают, куда мы скрылись.

– Езжайте, – она махнула рукой. – У меня мать в городе. Я должна остаться с ней.

Лях несколько секунд смотрел на неё, а затем крякнул с досады.

– Береги себя! – велел Лизавете и понукнул коня.

Она так и стояла на обочине, глядя нам вслед. Я понимала, как она хочет уехать с нами, подальше от рвущихся снарядов и пуль. Но преданность близкому человеку была сильнее страха.

Я обернулась в последний раз на её одинокую фигуру. Над Дорогобужем, почти по всей территории, поднимались столбы серого дыма. Однако грохот взрывов становился всё тише, пока не смолк окончательно, сменившись хрустом снега и всхрапыванием лошадей.

Люди молчали, погружённые в тяжёлые раздумья. Спасённый мной солдат потерял сознание, и Петухов поспешил ему на помощь. Окинув обоз взглядом, Мирон Потапыч позвал меня.

Повязку снимали бережно, ведь у нас не было ни медикаментов, ни перевязочного аппарата. Весь запас, что мы собрали, остался французам. Надеюсь, наши мази станут для них ядом.

Когда я убрала бинты и корпию, взгляд Петухова застыл. Я знала, что это значит.

– Сломанное ребро проткнуло лёгкое. Ему уже не помочь, – Мирон Потапович медленно покачал головой. – Ироды.

Я начала закрывать изувеченную ударом сапога рану.

– Оставь, Катерина, это не нужно, – он коснулся моей руки.

Однако я упрямо продолжила своё дело. Не могла оставить, как есть. Просто не могла.

Петухов ничего не сказал. Отвернулся, угрюмо нахохлился, сунув ладони в рукава. А я держала за руку умирающего человека, имя которого так и не узнала. Смотрела на него и почти не видела. Слёзы смазывали картинку.

Ехали быстро, насколько позволяла дорога, кое-где разбитая по теплу тележными колёсами и теперь похожая на ледяной лабиринт для лилипутов. Такие места мы объезжали по обочине. Ведь мороз был не слишком сильный, и под ледяной коркой скрывалась та же топкая грязь.

Во время таких задержек Кузьмич посылал своих партизан на разведку. И уже в сумерках один из парней принёс хорошую весть – поблизости расположена небольшая деревня.

Мы воспрянули духом. Все замёрзли, устали, дико хотелось есть. И ночлег в тёплой избе виделся много предпочтительней ночёвки в лесу.

К деревне мы подъехали почти в темноте. Если бы молодой партизан не указывал путь, проехали б мимо. Свет не горел ни в одном доме. Из труб не шёл дым. Не лаяли собаки. Ни голоса, ни звука.

Деревня казалась вымершей.

От нехорошего предчувствия у меня зашевелились волоски на коже. Кузьмич велел остановиться и долго думал или слушал. Затем взял с собой двух человек и пошёл проверить, а нам сказал сидеть тихо.

Темнота поглотила их мгновенно. Поначалу я ещё слышала скрип снега под ногами и тихие голоса, затем всё смолкло.

Люди сидели в полной тишине, вглядывались в едва различимые абрисы крыш на фоне звёздного неба. Лошади, такие же уставшие и голодные, как мы, недовольно всхрапывали, чуя близость жилья и не понимая, почему мы торчим на морозе, вместо того чтобы скорее попасть в заветное тепло.

– Можно ехать, – раздавшийся из темноты голос заставил меня испуганно ахнуть.

Я тут же зажала рот ладонью и почувствовала запах крови. За весь день мне так и не представилось возможности тщательно вымыть руки. Протирание снегом ничего не дало. Он только царапал кожу, разбавляя красное до розового.

Тишина угнетала. А темнота лишь усиливала напряжение, не позволяя ничего разглядеть.

Вдруг оступилась и тонко заржала перепуганная лошадь. У меня сердце ушло в пятки. Возница с трудом успокоил животное и слез посмотреть, что у нас на пути.

– Кажись, корова, – сообщил он минуту спустя, – дохлая.

– Надо оттащить в сторону, – предложил другой, тоже покидая подводу. – Лошадки у нас простые, мертвяков боятся.

К ним присоединились ещё двое. Впереди послышалась возня и ругань. Первый мужик грозился бросить это всё и уехать в лесную глушь, потому что с волками жить проще, чем с людьми.

И в этом я была с ним согласна. С волками, как минимум, понятно, чего ждать. А вот люди полны сюрпризов. И обычно неприятных.

У третьего или четвёртого дома нас остановил Кузьмич.

– Здесь заночуем, – сообщил он.

Я с облегчением покинула подводу и слушала, как хрустит снег под моими ногами, затёкшими от долгого сидения.

Большинству раненых требовалась помощь, чтобы добраться до дома. А мне требовался хоть какой-нибудь источник света, кроме звёзд, отражавшихся от сугробов.

Несмотря на протоптанную партизанами тропинку к крыльцу, было заметно, что снег здесь давно не чистили. Словно из дома никто не выходил. Или, наоборот, его давно покинули.

Внутри Кузьмич разрешил запалить лампу, потребовав держать её в углу, подальше от окон.

– Огонь разводить нельзя, – остановил он меня, когда я полезла под шесток за дровами.

– Здесь очень холодно, люди и так промёрзли, им нужно тепло, – попыталась возразить.

Однако Лях был непреклонен.

– В такую тишь француз запах дыма за версту учует, если не за две. Под крышей не помёрзнете, а мои хлопцы одёжи тёплой пошукают.

– И еды, – попросила я. – Все наши запасы остались в госпитале.

– Всё будет, – пообещал Кузьмич, прежде чем снова раствориться в темноте деревенской улицы.

А мы занялись обустройством ночлега. Казак выбрал, похоже, самую просторную избу. Здесь было четыре комнаты и большая кухня. Места хватит для всех.

Однако с кроватями возникли сложности – они нашлись только в двух комнатах. В остальных у стен стояли широкие лавки. Впрочем, нам ли жаловаться? Видимо, я успела избаловаться за прожитое в общежитии время.

К тому же в сундуках мы обнаружили тюфяки, набитые соломой, и шерстяные одеяла. На всех не хватало, однако Кузьмич обещал принести ещё.

Мы с Петуховым устроили раненых на кроватях и лавках.

– Отдыхайте пока, мы поищем еды, – пообещала нашим подопечным и вместе с доктором отправилась в кухню.

Здесь стоял большой стол, который с трёх сторон окружали узкие лавки для сидения, а из-под четвёртой, обращённой к печи, выглядывали три табурета. Я отодвинула занавеску, скрывающую запечное пространство, и увидела, что на лежанке есть тюфяк. А ещё сушатся валенки.

– Мирон Потапович, вы тоже отдохните, – предложила Петухову, кивнув на печь. – День был долгий. А еды я и одна поищу, с фонарём это несложно.

– Спасибо, Катерина, – лекарь не стал отказываться.

Нападение французов, расстрел и многочасовое бегство дались ему тяжело. Он словно постарел за этот день на несколько лет.

Я посветила Петухову, убедилась, что он благополучно забрался на лежанку. А затем долго отмывала руки в тазу с холодной водой. Пришлось слить воду и наполнить заново, одного тазика не хватило, чтобы полностью смыть кровь того бедняги. Вытерла висевшим на гвозде полотенцем и наконец почувствовала себя лучше.

Вооружилась нашим единственным фонарём и принялась за поиски еды

В первом ларе обнаружились мешки с мукой и крупами. Хороший запас, на большую семью. Однако нам это не пригодится, раз нельзя разжигать огонь. Я снова завязала верёвочки, чтобы не рассыпалось. Хозяева вернутся и порадуются, что мы только переночевали, но не пакостили.

Второй ларь порадовал больше, здесь хранили выпеченный хлеб. Караваев было много, что подтверждало мою догадку о большой семье. Видимо, выпекали сразу побольше, чтобы хватило не на один день. Это ж не в ближайший магазин сбегать.

Я взяла верхний и разочарованно вздохнула – он оказался чёрствым, как и все остальные. Похоже, испекли их не меньше недели назад. Ладно, сухари полезнее для пищеварения, решила я, доставая и выкладывая на стол несколько караваев.

Верхняя часть буфета была занята посудой, зато в нижней я обнаружила голову сахара размером с грейпфрут и мешочки с сухофруктами. Остальное место занимали чугунки и сковороды.

Хорошо, что французы сюда не добрались, не разграбили. Тут даже без огня у нас будет комфортный ночлег и ужин.

Ещё одним местом, где могла храниться еда, не требующая приготовления, был погреб. Я надеялась, что он расположен под избой, а не отдельно, как у нас в Васильевском. Ночью могу и заблудиться.

Поползав с фонарём по полу, я отыскала люк. Потянула за металлическое кольцо, открывая дверцу. Она оказалась тяжёлой и поддавалась с трудом. Может, и зря Петухова спать уложила, помог бы. Впрочем, будить его я не собиралась. О том, что Мирон Потапович спит, говорил его раскатистый храп, заполняющий кухню.

Я осторожно откинула крышку, стараясь не греметь. Посветила в тёмный лаз. Вниз вели деревянные ступеньки. Внезапно по коже прошёлся озноб. Непроницаемая чернота внизу пугала до мурашек.

Я обругала себя. Это просто погреб, а у меня есть фонарь. Он разгонит темноту. Мне нечего бояться.

Оставив трусливые мысли дождаться Ляха с партизанами, и пусть они сами туда лезут, я начала спускаться.

Достигнув утрамбованной земли, посветила фонарём по сторонам. Погреб как погреб, и правда пугаться нечего. Запах только неприятный, удушливый. Может, хозяйка забыла форточку открыть? Тут сгнило что-то, пока они отсутствуют, вот и пахнет.

Объяснение было простым, а значит, верным. Я заставила себя успокоиться и двинулась к стене.

Ого! Да тут запасов побольше, чем в Васильевском. Разве что нет стеклянных банок, да и горшочки с туесками не подписаны. А так те же полки от пола до потолка, бочки у стен. Деревянные загородки, заполненные овощами.

Свёкла и морковь, репа и редька. Я двигалась вдоль овощного ряда, светя фонарём. Запах становился ощутимо сильнее. Мне не хотелось идти до противоположной стены, однако я чувствовала ответственность за людей, что сейчас отдыхают наверху. Им нужна еда.

И я пошла.

Фонарь выхватил немногое, но и этого хватило, чтобы я помчалась оттуда со всех ног. У самой лестницы меня вывернуло. Но я не дала себе отдышаться, взлетела по ступенькам и захлопнула крышку, уже не заботясь о соблюдении тишины.

Французы сюда добрались. И большая семья из этого дома не уехала. Они спрятались в погребе, надеясь, что их не найдут.

– Катерина Павловна, что стряслось? На вас лица нет, – взволнованный голос казака вырвал меня из оцепенения.

– Фёдор Кузьмич, почему вы выбрали именно этот дом? – спросила я, потребовав: – Только правду. Не жалейте меня.

– Тут трупов нет, – признался Лях. – Оно как-то не по-божески покойников из своих же домов выбрасывать.

– Они в погребе, все, – вздохнула я, признаваясь: – Еды хотела раздобыть, вот и полезла на свою голову.

– Дядько Фёдор, гляньте-ка, чего мы в сенях нашли. Вот удача так удача, – в кухню зашли партизаны.

Один нёс две кринки с молоком, другой – глубокую миску с творогом, третий – сметану и масло.

Я тихонько заплакала, чувствуя одновременно тяжесть и облегчение. Наша удача строилась на чужом несчастье, и мы не в силах были это изменить.

– Катерина Павловна, – Лях отвёл меня в уголок и тихо предложил: – Не говорите остальным. Нам нужна крыша над головой. Хозяев мы не обеспокоим, переночуем и уйдём. Людям лишние тревоги ни к чему.

Я была с ним согласна, поэтому кивнула.

– Надо еду собрать, им уже без надобности, а в лагере пригодится, – выдвинула встречное предложение и, дождавшись согласия казачьего урядника, попросила: – Только в «чистых» помещениях забирайте.

«Чистых» я выделила голосом. Кузьмич понял, что имею в виду, и снова кивнул. Грабить мертвецов не по-людски, в этом мы были солидарны. Да и мало ли что.

Ужину все обрадовались. И пусть хлеб был чёрствым, а молоко скисло, превратившись в густую простоквашу. Это виделось сущей мелочью тем, кто не ел почти сутки.

Только я без аппетита жевала намазанный маслом ломоть. Мне было не по себе. И спала я плохо, мучимая кошмарами. Когда в окнах посерело, возвещая поздний осенний рассвет, я поднялась. Думала, встану одной из первых.

Однако Кузьмич с парнями уже были на ногах и запрягали лошадей.

Глава 4

– Собираемся, – скомандовал Лях, – перекусить и по дороге можно.

Конечно, нам следовало сначала заняться ранеными, сменить повязки, оказать помощь, но отсутствие перевязочного аппарата и желание скорее убраться отсюда сыграли свою роль. А поесть, и правда, по дороге можно.

И всё же выехали мы, когда утренние сумерки сильно разбавились светом, обнажая неприглядную картину деревенской улицы с полузасыпанными снегом мёртвыми животными. В основном собаки, но была и корова, и пара овец. Я поняла, почему французы не стали грабить дома. Они угнали скот, на всякую мелочь вроде муки и круп не стали тратить время.

Когда деревня осталась позади, стало легче дышать. Сколько их ещё таких по пути французской армии? Безжизненных, безмолвных и застывших.

В доме, где ночевали, мы разжились одеялами и укутали раненых. Им необходимо сохранять тепло. На свободной подводе везли лари и мешки с продуктами. Внутри всё ныло от осознания собственной беспомощности и невозможности что-либо изменить.

– Хранцузы! – выскочивший из лесу разведчик бросился к уряднику, выпучив глаза. – Тикать надо, дядько Фёдор!

– Куды тикать? А с ними что? – он кивнул себе за спину, добавляя: – Охолонись, Проша, и давай по порядку, как учил: сколько их, где, как далеко.

Спокойный тон Кузьмича сработал. Парнишка перестал трястись и начал докладывать.

– Четверо их, с полверсты туда, – он махнул рукой, указывая направление. Как раз туда мы и ехали.

– Четверо? – задумчиво переспросил Лях и сам себе ответил: – Четверо – это хорошо.

Глаза всех с остановившихся подвод были устремлены на казака. Мы ожидали его решения. Кузьмичу я всецело доверяла. Если скажет бежать – побегу, велит зарыться в снег – так и сделаю, хоть и без удовольствия.

– Значить, так, – заговорил он спустя полминуты. – Прошка, Антипка, Фрол, идётё со мной. Остальные ждут здесь, и смотрите, чтоб тихо было.

Четвёрка партизан свернула с дороги и скрылась в лесу. В обозе воцарилась тишина. Даже лошадям подвязали морды, чтобы они не выдали нас неосторожным ржанием.

Я напрягала зрение, стараясь рассмотреть хоть что-то за деревьями, движение или тень. Вслушивалась в осенний лес, уже прикрывшийся белой пелериной.

Скрипели деревья, возмущаясь холодному ветру. Кричали птицы. Шуршал снег, падая с голых веток. Ни выстрела, ни крика.

Ожидание казалось невыносимо долгим, нескончаемым, а возвращение партизан стало неожиданностью. Они вернулись так же тихо, как и ушли. Шедший впереди Кузьмич сохранял невозмутимое выражение лица. Он занял своё место и, ничего не объясняя, без промедления скомандовал:

– Поехали.

Тройка молодых партизан не была столь спокойна. Один выделялся бледно-зелёным лицом. И я порадовалась, что еду не рядом с ним, его скоро стошнит. У другого слегка подрагивали руки. Третий то и дело проводил по щеке ладонью, размазывая кровь.

Стычка была, но Кузьмич со своими парнями обошлись без шума выстрелов. Я поняла, что не хочу знать, как они справились. Пусть лучше молчат. Главное, что дорога свободна, и мы можем ехать.

Следующая деревня на нашем пути появилась ещё до заката. Она была меньше и беднее предыдущей. Избы из потемневших брёвен, крыши покрыты посеревшей от времени и дождей тростниковой соломой. Ветхие заборчики, которые не задержали б даже курицу, не говоря о ком-то покрупнее.

Здесь тоже стояла тишина. У меня внутри всё сжалось, когда урядник велел заворачивать. Однако тут жили люди, которых действительно обошли стороной. То ли пропустили, то ли не захотели терять время и силы, понимая, что хорошей добычи здесь не найти.

Нам в деревне не обрадовались. Кузьмич лично обошёл все дома, созывая людей на улицу.

Я смотрела на хмурые лица. Внимательные глаза так же сканировали нас, пытаясь оценить уровень опасности, исходящей от незваных гостей.

– Нет, – негромко, но чётко произнёс крупный бородатый мужик. Он обладал авторитетом, поскольку остальные закивали, соглашаясь с ним.

К счастью, Фёдор Кузьмич умел вести переговоры. Он предложил жителям то, от чего они не могли отказаться в такое опасное и голодное время. Всё, что требовалось взамен – пустить нас переночевать. Рано утром мы покинем деревню и больше не вернёмся.

Бородатый снова окинул нас взглядом из-под кустистых бровей и согласился.

Урядник передал ему мешок муки, мешок овса и туес с солью. Я видела, как загорелись глаза жителей деревни. К тому же мы обещались готовить ужин из своего и накормить хозяев.

Нас распределили по два-три человека на дом. На меня пришлось двое раненых. Я помогла одному добраться до такой же широкой лавки, как и при вчерашнем ночлеге. Вышла за вторым и услышала, как Кузьмич обещает бородатому, что скажет, где тот может разжиться запасами продовольствия. Но скажет утром, и у него будет условие, которое бородач поклянётся исполнить на иконе Богородицы. А до утра может подумать, надо это жителям деревни или нет.

Увидев, что я рядом и слышу его слова, Кузьмич оставил мужика и помог мне довести раненого до дома. Остальных уже забрали, этот был последним, я слишком долго возилась.

– Думаете, я не прав, что хочу рассказать этим людям о той деревне? – вдруг спросил Лях у меня.

– Нет, Фёдор Кузьмич, думаю, вы правы. К тому же те бедняги нуждаются в погребении. Когда потеплеет, от них может разойтись зараза. А нам после войны будет ну совсем не до эпидемий.

Казак внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал, только хмыкнул себе в усы, прежде чем уйти.

В доме было всего две комнаты и кухня с большой русской печью. На лежанке громко шептались дети, решая, кому выглянуть и рассмотреть чужаков. Судя по голосам, их там трое или четверо.

Хозяйка, как могла, старалась придать уют бедному жилищу. Всюду висели вышитые занавески и занавесочки, на столе – скатерть с каймой. Белёная печь украшена узором, и по бокам тоже собранные гармошкой шторки, чтобы прикрыть, как остынет, закопчённое устье.

Возраст хозяйки понять не удалось. Сначала мне показалось, что она моложе меня. А полчаса спустя я уже видела в ней женщину за сорок. Потом поняла, что снова ошиблась. Так и не пришла к единому мнению.

Меня она явно смущалась или даже побаивалась. Прямо не глядела, только искоса, со сдерживаемым любопытством.

– Извините, – не зная, как обращаться к ней и вежливо ли спросить имя, я решила действовать, как принято у нас в будущем, – вы не могли бы помочь? Раненым уже два дня не меняли повязки, а это чревато инфекцией. Может, у вас есть ненужные простыни или ещё что на выброс, но чистое, для перевязки?

Теперь она взглянула на меня прямо. На лице отразилось замешательство, но длилось это не более пары секунд. Затем хозяйка потупила взгляд и наклонила голову. Сначала я решила, что кивнула, соглашаясь, а потом услышала её обращение.

– Найду всё, что нужно, госпожа, – и снова поклонилась, теперь я уже не перепутала, это был поклон.

Сама виновата, надо было простыми словами изъясняться, а не пугать добрую женщину. Теперь уже я отринула мысли о вежливости.

– Скажите, как вас зовут?

– Дарья, госпожа, – и снова поклон.

– Дарья, меня зовут Катерина, очень прошу, называйте меня по имени, я такая же, как вы.

Последовал ещё один взгляд, впившийся в моё лицо, словно пытаясь отыскать на нём следы насмешки. Не нашёл, потому что я была предельно серьёзна.

Дарья приняла моё предложение и тут же осмелела.

– Ты лекарка? – в этом вопросе смешались неверие и надежда.

– Я помощница лекаря, – Дарье этого оказалось достаточно.

– Сынок у меня занеможил, лежит тряпочкой, я уж и отвары, и примочки делала, и в полночь навоз на перекрёстке разбросала, а он так и лежит, – хозяйка вздохнула.

Я удивилась последнему аспекту медицины, но спорить и переспрашивать не стала. Если навоз на перекрёстке кому-то помог выздороветь – это хорошо.

– Я только помощница, но у нас есть лекарь. Я позову его прямо сейчас.

Ещё бы знать, куда определили Петухова. Прежде меня не интересовал этот вопрос, поэтому пропустила его заселение. Но ничего, похожу по избам, кто-нибудь из наших точно знает.

Однако не успела даже накинуть пальто, Дарья перегородила мне путь, почему-то испуганно оглядываясь на дверь.

– Не надо, не зови, муж осерчает, – пояснила она. – Вадим против ле´карства. Богу оно неугодно, ибо Господь только вправе решить, кому жизнь оставить, а кого к себе забрать.

Дарья явно повторяла слова мужа. Сама она была готова просить кого угодно, лишь бы спасли ребёнка.

– Мужа сейчас нет? – уточнила я, хозяйка покачала головой. – Ну вот, значит, он не узнает.

На лице Дарьи сменялись страх перед мужем и надежда на выздоровление сына. Материнская любовь оказалась сильнее.

Я оделась и вышла на улицу. Уже темнело. В нескольких шагах от дома стояли Фёдор Кузьмич и тот бородатый мужик. Увидев меня, они замолчали. Я решила, что Лях точно знает, где наш доктор, и направилась к нему.

– Что стряслось, Катерина Павловна? – обратился ко мне казак.

– Ребёнку нужна помощь, – я кивнула на дом, из которого вышла. – Вы не знаете, где Петухов?

Вдруг бородатый издал звук, похожий на рычание, и бросился к дому.

Я застыла. Неужели это и есть хозяин дома? Расстроенно посмотрела на урядника.

– Его зовут Вадим?

– Вадим, – Лях кивнул. – Что стряслось-то?

– Я натворила дел, Фёдор Кузьмич. Он категорически против лекарей и жене не разрешает лечить мальчишку. И что теперь делать?

– Да, Катерина Павловна, заварили вы кашу, я только, кажись, достучался до него, в доверие вошёл, – он покачал головой. – Осторожней надо быть, коли хотите делать добро человеку против его воли.

– А если приказать ему? – я смотрела на дом, в котором скрылся бородатый, и думала, он может сделать с женой, что угодно, и это будет по моей вине. – Они ведь крепостные, должны слушаться.

– Ваши крепостные, Катерина Павловна? – изумился Кузьмич.

– Не мои, но можно сказать, что я знакома с их хозяином.

– Катерина Павловна, а ведь я считал вас умной женщиной, – с укоризной произнёс Лях, добавляя: – Вы хотите пригрозить им, а потом ночевать в их домах?

Да, действительно, я сморозила глупость. Вдруг, боясь наказания, они решат от нас избавиться? Например, от меня. Придушат подушкой во сне и скажут, что так и было. В войну законы меняются. Верх берёт право сильного. Кто сильнее, тот и диктует законы. По крайней мере, в данном случае вполне можно допустить.

Война всё спишет.

А тело можно прикопать в лесу. Никто не найдёт, даже если искать будет.

– И что делать? – я вернулась туда, откуда начала.

– Попробую поговорить с ним, из дома уведу, а вы за Петуховым идите, он через две избы отсюда, – Лях указал направление, а сам пошёл за Вадимом.

Надеюсь, у него всё получится.

Мирона Потаповича я встретила на крыльце, он уже сменил повязки своим раненым и решил проверить остальных.

– Катерина Павловна? Что вы здесь делаете? – удивился он.

– У моих хозяев ребёнок больной, – я не стала терять время на пространные объяснения. – Надеялась, вы посмотрите. Вдруг там можно помочь.

– Ну идёмте, гляну на вашего ребёнка, – голос у Петухова был усталый. Однако я уже знала, он не успокоится, пока не обойдёт всех больных.

– Только там отец против… – попыталась я объяснить ситуацию, но в этот момент на крыльце появился Фёдор Кузьмич.

– Я всё уладил, – сообщил он, – заходите.

– Что он уладил? – спросил Мирон Потапович.

– Вопрос с отцом, – пояснила я, – он не очень жалует лекарей.

Нас уже ждали. На пороге стояла мать с испуганными глазами. Я окинула её взглядом, но следов от побоев не заметила. По крайней мере, при свете лучины.

Прежде мне не доводилось видеть такой источник света. В деревянное основание, размером с небольшой термос, было воткнуто нечто вроде металлической скобы, концы которой топорщились четырьмя «пальцами». Между ними вставлялись тонкие щепки. Горели они по несколько минут, затем кто-то из детей менял на новые.

Хозяйка прошла вперёд, отодвинула занавеску, приглашая нас в комнату. Там, на большом сундуке с плоской крышкой, лежал ребёнок, накрытый стареньким лоскутным одеялом.

Мальчик был болен, это видела даже я. Бледный, худенький, с деформированным черепом, отчего голова казалась квадратной.

На глаза навернулись слёзы. Бедный малыш.

Петухов подошёл к ребёнку, осторожно присел на край сундука, проверяя крепость. Я испуганно взглянула на Вадима, стоявшего у стены. Что если он бросится на Мирона Потапыча?

Однако отец малыша больше не выглядел агрессивно. Он словно сдулся, стоял, ссутулившись, на лице попеременно отражались отчаяние и надежда.

Петухов уверенным движением откинул одеяло и задрал рубашонку. Я охнула, не успев зажать рот ладонью. И это будто стало сигналом для отца. Он вдруг заговорил. Глухо, надрывно, выплёскивая застарелую боль.

– Егорка не сразу такой стал. Младенчик здоровый родился, крупненький. Думал, богатыря вскормим, подмогу отцу-матери. Ан нет, занеможило дитё. Не спит, не ест. По утрам – лежанку хоть выжимай, вся в поту. А как это расти стало, Дарья едва не слегла моя. Сперва молилась, пред иконами усердствовала – и Царице Небесной, и Спасителю. Потом уж к старухам пошла, на шептуньи, на ворожбу пустую подалась. У нас-то жалельщиков, что грибов по осени, а помочь – некому.

Я смотрела на жалкое голенькое тельце малыша. Его безобразно вздувшийся живот, запавшую с одного бока грудь, искривлённые ноги. И понимала, что на месте Дарьи хваталась бы за любой, самый ничтожный шанс, за самый идиотский метод лечения.

– Осенью к нам разные лекари-проходимцы наезжают, по теплу ещё, но чтоб урожай уже собирали. Знают, козьи морды, когда являться. И давеча был один, ни войны не побоялся, ни божьего гнева. Говорит, я пацана вашего на ноги поставлю, бегать будет, пять мешков зерна давай, да овощей, какие есть, по полпуда каждого. А я всего восемь собрал. Два – барину, один лошадку подкормить, на голой траве зиму не выдюжит. А без лошади мы сами ноги протянем, как и без зерна. Ну поторговались мы, значит, он на мешок согласился и полпуда овощей всего. Ну и лечение сказал, какое надо. Уксус водой разводить и обтирать Егорку. Через час соль разводить и поить его. А ему всё хужее и хужее…

– Не удивительно, что Егорке становилось хуже. Ни уксус, ни тем более соль при рахите не помогут, – перебил его Петухов. – Тут другое лечение надо.

– Вы сможете его вылечить, господин лекарь? – раздался тонкий, едва не срывающийся голос Дарьи.

– Вы и сможете, – мягко ответил Мирон Потапович, – только слушайте внимательно, смотрите, что я делаю, и запоминайте.

Он начал с массажа, разминая дряблые мышцы. Мальчишка пытался возражать, хныкать, но вяло, у него не было на это сил. Родители внимательно смотрели, не пропуская ни одного движения рук Петухова.

– Режим питания полностью сменить, – проговаривал он. – Обязательно рыбий жир. Молоко пожирнее давать, можно сливки. Яйца куриные, пока сырые, чтоб глотал только. Бульон варите, поите его. В солнечные дни выводите гулять…

– Как гулять, господин лекарь, – ахнула Дарья. – Не ходют ножки-то евоные…

Она заплакала и получила грозный окрик мужа.

– Выносите, пусть лежит пока, потом сидит, а после уж и пойдёт. Если каждый день гимнастику будете делать и разминать его, кормить усиленно, он окрепнет. Богатырём, может, и не будет, но здоровым мальчишкой очень вероятно.

– Неужто поможет? – Вадиму было сложно поверить словам Петухова.

– Должно помочь, – Мирон Потапович опустил рубашонку, снова укрыл мальчика одеялом и поднялся.

– Чем отплатить вам, господин лекарь? – спросил хозяин, его лицо осветилось надеждой.

– Ничего не надо, – Петухов устало махнул рукой. – Вы и так уже дали нам приют на ночь.

Он направился к выходу, но у двери спросил:

– Катерина Павловна, вы не проводите меня?

– Конечно, – я вышла вслед за ним, всё ещё думая о бедном Егорке и тех муках, что пережили его родители.

Сама я ужасно скучала по Маше. Мне её так сильно не хватало эти дни. Хотелось обнять, прижать к себе крепко-крепко и вдыхать её запах, такой родной и нужный. Надеюсь, завтра я уже смогу увидеть малявку.

– Катерина Павловна, – Петухов вдруг остановился и перегородил мне путь. – Впредь, если вам сообщают о больных родственниках, пусть то детишки или старики, ни в коем случае не входите в помещение, где находятся больные. Сегодня вам повезло, рахит не заразен. Но это мог быть коклюш или корь. Лечения от них нет. Вы же не хотите оставить свою дочь сиротой?

– Погодите, Мирон Потапыч, – мне с трудом удалось прервать его, дождавшись, пока доктор наберёт воздуха для продолжения возмущённой тирады. – Я не заходила в комнату к Егорке, сразу пошла за вами.

– Не заходили? – Петухов удивился.

– Не заходила, – подтвердила я, – всё же кое-чему научилась, работая с вами.

Лицо доктора расслабилось, показалось, на нём даже мелькнула гордость. Однако ручаться я бы не стала.

– Хорошо, – кивнул он, добавляя: – Вы уже сделали перевязку своим раненым?

– Не успела, – повинилась я. – Только зашёл разговор о чистых простынях, хозяйка заговорила о сыне.

– Тогда не буду вас задерживать, позаботьтесь о них.

– Доброй ночи, – крикнула я напоследок, когда Петухов уже сошёл с крыльца, растворяясь в вечерней мгле.

Атмосфера в доме неуловимо переменилась. Чужаков здесь больше не чурались, напротив, мы стали в радость.

Раскрасневшаяся хозяйка возилась у печи. Пахло кашей и топлёным маслом.

– Я вам простынки приготовила чистые, – Дарья указала на лежащую на столе стопку.

– Это много, спасибо, – откликнулась я. – На повязки и одной хватит, самой старой. И ещё кипячёной воды, если можно, уже подостывшей.

– Вам теперь что угодно можно, – подтвердила она причину изменений. Она словно забыла о допущенном панибратстве и снова перешла на уважительное обращение.

Я неловко улыбнулась и ушла в комнату к раненым. Здесь было темно. Я собралась открыть занавеску, чтобы поймать хоть немного света из кухни, как вдруг услышала:

– Груня, отнеси второй светец госпоже лекарке и следи, чтоб лучина не гасла.

Тут же в комнату вошла девочка с такой же подставкой для лучин. Воткнутые в неё щепочки осветили комнату.

– Поставь поближе, – попросила я, аккуратно развязывая бинты. – И принеси, пожалуйста, кипячёной воды.

Девочка молча исполнила поручение. Через полминуты рядом со мной стояла плошка с тёплой, почти горячей водой. Сама Груня застыла рядом, с любопытством наблюдая за моими действиями.