Читать книгу "Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться"

– Ты уверена, что хочешь смотреть? – уточнила я, поясняя: – Рана двое суток без перевязки. Она будет плохо выглядеть и плохо пахнуть.

Девочка кивнула. Ей было любопытно. Что ж, пусть смотрит.

Я сняла повязку. Резко пахнуло гниющей плотью. Этого следовало ожидать. Двое суток в пути, без перевязок и промывания сделали своё дело. Как же мне не хватало антисептиков, антибиотиков и всеобщей гигиены. Иногда казалось, что во всей больнице одна я мою руки, прежде чем прикоснуться к пациентам.

Я порвала простыню на бинты. Ткань была ветхой и легко расходилась без ножа или ножниц. Убрала нагноение с раны, промыла водой и закрыла заново. Затем проделала то же самое со вторым раненым.

Груня мужественно держала плошку, меняла воду и лучины. Ни разу не скорчила брезгливую гримасу, и я не смогла удержаться от похвалы.

– У вас замечательная дочь, стойкая и мужественная, – сообщила я Дарье, добавив самой девочке: – Спасибо, Груня, без тебя я бы возилась вдвое дольше.

Она бросила на мать довольный взгляд, и та потрепала девочку по голове.

– Позови отца и братьев, скажи, трапезничать будем, – велела Дарья.

Дочь послушно накинула шерстяную шаль и выбежала из дома. А я попыталась помочь с ужином. Но хозяйка не позволила даже расставить деревянные миски, которые стопкой стояли на краю стола с деревянными ложками в верхней.

– Ну что вы, госпожа лекарка, как можно? Вы у нас гостья, вам следует угождать и возвещать хвалы за ваше доброе дело.

Я не знала, что сказать на это. Я ведь ничего не сделала. Я даже не сумела бы диагностировать рахит и уж тем более не знала, как его лечить.

Я смотрела, как Дарья надколола скорлупу в яйце, сняла верхушку и, помешав содержимое лучинкой, понесла сыну. Надеюсь, советы Петухова помогут. Родители точно будут стараться их исполнять.

Глава 5

За ужином собралась вся большая семья. Детей, кроме Егора, было четверо. Похоже, Груня успела поделиться своими наблюдениями, потому что они разглядывали меня с любопытством. Однако сидели смирно и молчали, ожидая, когда мать подаст еду.

Вадим больше не выглядел злым и угрюмым, только усталым. А может, это моё знание их истории изменило отношение к нему.

Наконец Дарья поставила на стол чугунок, из которого вкусно пахло кашей с грибами и луком. Хозяйка брала миски из стопки, наполняла деревянной ложкой и, воткнув её в кашу, по очереди ставила перед нами. Начала с мужа, затем мне, как гостье, себе и детям по старшинству. Никто не начинал есть, пока последняя миска не была наполнена. А затем ложки дружно застучали о деревянные плошки.

После трапезы хозяин перекрестился перед иконой, благодаря за пищу, и ушёл в комнату. Дарья наполнила ещё две миски, чтобы я отнесла раненым, а сама принялась за мытьё посуды.

Мои подопечные всё ещё спали, утомлённые долгим переездом. Мне не нравилось, что даже перевязка их не разбудила, и всё же я тянула до последнего, давая парням отдохнуть.

– Спящие красавцы, просыпайтесь, каша остынет! – мой голос был преувеличенно бодр. На самом деле я переживала за раненых.

Отсутствие должного ухода часто становится причиной сепсиса. А мне, впрочем, как и Петухову, очень хотелось довезти всех живыми.

– Катерина пришла, – обрадовался один из раненых.

– И покушать принесла, – я помогла обоим принять сидячее положение и поставила на колени миски с кашей.

– Слышь, Николка, Катерина наша стихами говорит, – первый раненый был в меру бодр и с аппетитом принялся за еду.

Зато второй мне не нравился. Бледный, вялый, он несколько раз перемешивал ложкой кашу, прежде чем поднести ко рту.

Я не выдержала и, подойдя к нему, коснулась ладонью лба. Так и есть, у него температура поднялась.

– Вы себе столько личного в отношении меня позволили, что теперь просто обязаны пойти за меня замуж, – хмыкнул он.

– Если будете плохо есть, то и пойду, не пожалею, – вызывающе заявила я, вызвав смех обоих.

Вот только мне было не до смеха. Я принимала решение: идти сейчас за Петуховым, который, скорее всего, уже спит, или подождать до утра. На одной чаше весов находилось беспокойство целой семьи, ведь в избе вместо дверей занавески. А на другой – здоровье или даже жизнь Николая.

Я уже достаточно работала в госпитале, чтобы по мельчайшим деталям определять, насколько всё плохо. Сейчас я сомневалась, поэтому решила последить, как он будет есть.

Николай возился дольше товарища, однако его миска тоже опустела. Я с облегчением выдохнула, значит, всё не так уж плохо. Можно подождать до утра.

А как сбивать температуру, я уже знала. Попросила у хозяйки холодной воды и обтёрла лицо, шею и грудь смоченной тряпицей. Николай вяло возмущался, что я ещё не стала его женой, а уже хочу извести, заморозив насмерть. Второй смеялся, просил обтереть и его. Однако стоило мне подняться, заявил, что то была неудачная шутка.

Когда я вернулась в комнату, оба уже спали. Я тоже свернулась на выделенной мне лавке и мгновенно провалилась в сон.

Разбудила меня Груня. Девочка склонилась надо мной и молча разглядывала. Я распахнула глаза, испуганно вздрогнув. Отстранилась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила хрипло.

– Маманя велела разбудить, – как ни в чём не бывало ответила она и, посчитав задачу выполненной, скрылась за занавеской.

Я села на лавке, пытаясь проснуться. Судя по разбавленным сумеркам за окном, скоро наступит рассвет. Оба раненых ещё спали. Я встала и осторожно коснулась виска Николая тыльной стороной ладони. Жар был, но не запредельный. Может, и обойдётся. Молодой ведь, организм должен бороться.

Я разобрала волосы пальцами и, скрутив в узел на затылке, почти привычно закрепила шпильками. За два с половиной месяца мой быт изменился практически до неузнаваемости. Та, прежняя, я вряд ли узнала бы себя теперешнюю. Однако для меня сегодня отсутствие благ и удобств цивилизации стало обыденностью. Я уже не тосковала по стиральной машинке или мобильному интернету. Я почти не помнила, что это такое.

После завтрака, состоящего из вчерашней каши и варёных яиц, я отнесла порции раненым. Наказала всё съесть, а сама отправилась за Петуховым. Пусть взглянет на Николая – дорога ещё долгая. Мне будет спокойней.

Мирон Потапович похвалил меня за бдительность. Рана воспалилась и требовала глубокой очистки с удалением поражённых тканей. Я поняла, что Петухов собирается вскрывать швы и вырезать воспалённые участки. Известие меня ужаснуло.

Да, в госпитале условия тоже были далеки от требований Минздрава, но в крестьянской избе нет ни перевязочного аппарата, ни инструментов. Не собирается же Мирон Потапыч вскрывать Николая хлебным ножом? По выражению его лица я поняла, что доктор как раз раздумывает об этом.

Хлопнула входная дверь, колыхнув занавески, и в кухне раздался голос Фёдора Кузьмича.

– Доброго утра, хозяюшка, бог в помощь. Там они?

– Там-там, – ответила Дарья.

И сразу занавески разошлись, явив нам бодрого казака с раскрасневшимся от мороза лицом.

– Выдвигаться надо бы, Мирон Потапыч, – обратился Лях к Петухову.

– У нас осложнения, – ответил лекарь, переводя взгляд на меня, словно бы нуждаясь в моём одобрении на операцию в крестьянской избе.

– Фёдор Кузьмич, сколько нам ехать до лагеря? – спросила я.

– Коли гладко пойдёт, до полудня прибудем, а коли с осложнениями, – повторил он слово, – то, как бог даст.

– Мирон Потапович, можно ли отложить операцию на три-четыре часа? – обратилась к Петухову. – Разумеется, без последствий для пациента.

– На три-четыре можно, – кивнул он, – Но если больше…

И без продолжения было понятно, что это риск. Причём рискованно, как проводить чистку здесь, так и откладывать до лагеря.

– Николай, – обратилась я к раненому, считая, что решить должен он, – вы всё слышали. Рану нужно вскрывать и чистить, но здесь только кухонные ножи и пыльные простыни, а в лагере – хирургические инструменты и, возможно, обезболивающее, если всё не израсходовали. В общем, я думаю, пусть Николай сам решит, как для него лучше.

Петухов, подумав, пожал плечами – он не возражал. Тоже видел, что риски примерно равны. Лях доверял авторитету единственного лекаря в обозе. Его задача – довезти нас всех живыми. По возможности. Если доктор и его помощница считают, что шансы на успех и неудачу одинаковы, то пусть выбирает тот, кого это касается в первую очередь.

Николай переводил растерянный взгляд с меня на Петухова, на казака и обратно на меня. На его лице читалось: «Ребята, вы чего? Очумели? Да разве ж я могу такое решить?».

– Вы правы, Катерина Павловна, – внезапно голос подал лекарь. – Не стоит делать операцию кухонным ножом, находясь в трёх часах пути от опытных хирургов.

Я видела, с каким облегчением выдохнул Николай. Кажется, он готовился к тому, что его начнут резать прямо сейчас.

Надеюсь, я была права и не зря убедила Петухова подождать до госпиталя.

Я заняла место рядом с Николаем на подводе.

– Признайтесь, вы влюбились и теперь преследуете меня, Катерина? – он очнулся от дрёмы, когда я коснулась его запястья, проверяя пульс.

– Вы угадали, Николай, – у меня не было часов, чтобы высчитать количество ударов, но они явно частили.

– Вы станете моей женой?

Я смотрела на бледное лицо, выступившие на лбу капли пота и, не вдумываясь в его слова, кивнула.

– Конечно, – ох, хоть бы довезти живым.

К счастью, последний участок пути прошёл без приключений.

Около полудня мы проехали через большую деревню, в которой кипела жизнь. Несколько женщин в телогрейках и платках что-то мыли у колодца. Здоровенный бородатый мужик колол дрова. Ему было жарко. Он скинул зипун и закатал рукава рубахи до локтей. Пара подростков складывала поленца на дровни.

– Николай, мы приехали, – я потормошила своего попутчика, желая обрадовать новостью.

Однако он отказывался просыпаться. Кажется, я проморгала момент, когда раненый впал в беспамятство. Дрожащими пальцами я зашарила по его шее в поисках пульса и едва не заплакала от облегчения, когда ощутила лёгкое биение под кожей.

Больше никогда не буду принимать такие решения! Иметь дело с их последствиями – то ещё испытание.

Я приготовилась спрыгнуть, как только подвода остановится, и сразу бежать к Петухову. Однако мы проехали деревню насквозь и двинулись дальше.

– Эй! – крикнула я вознице. – Куда мы едем?

– Здесь недалеко, – откликнулся партизан, махнув вперёд: – Вон, видать ужо.

Я посмотрела в указанном направлении. Дорога поднималась на склон пологого холма, на вершине которого стоял белоснежный двухэтажный особняк с белоснежными же флигелями, почти сливающимися со снежным покровом. Голые стволы деревьев смотрелись на их фоне особенно чёрными.

Усадьба выглядела бы прелестной, если б не была окружена грязноватыми пятнами армейских палаток. Так вот где разместился полевой госпиталь.

Сердце забилось в предвкушении. Скоро я увижу Машу. И Василису. Я ужасно соскучилась по своим девочкам.

Только сдам Николая на руки врачам.

– Помогите! – закричала я, как только обоз остановился. – У этого юноши воспалилась рана. Он потерял сознание.

Но, стоило мне слезть и сделать шаг в сторону, как Николай очнулся. Я не уверена, что он пришёл в себя, поскольку взгляд его словно бы блуждал в пространстве, не в силах сфокусироваться на чём-то определённом. Впрочем, как оказалось, он искал меня, а найдя, остановился. На губах Николая появилась слабая улыбка. Он протянул ладонь, и я легко её сжала.

– Вы не уйдёте?

– Нет, – ответила я, смиряясь с тем, что придётся подождать, пока мой подопечный отправится на операцию. И лишь затем начать поиски Машки.

– Помните же, вы обещали, – проговорил он совсем тихо, веки опустились.

Я решила, что снова потерял сознание. Однако когда его подхватили, чтобы перенести, и я выпустила его ладонь, Николай открыл глаза.

– Катерина… – произнёс он укоризненно, но так слабо, что я устыдилась.

– Простите, я вас не оставлю, обещаю, – снова сжала его пальцы.

Так мы и шли. Двое мужчин в армейской форме несли раненого, ухватив подмышки и под коленями. И я, держа его руку.

Хирургическая палатка располагалась в стороне от господского дома, видимо, чтобы не тревожить обитателей криками пациентов. Высотой она была примерно в полтора моих роста. А по площади – чуть больше комнаты в общежитии дорогобужского госпиталя.

Стенки из плотной парусины прибиты к длинным кольям, воткнутым в землю. Понизу к ткани крепились жердины, не позволяя холодному ветру устраивать сквозняки.

Стоящий у входа солдат отогнул полог, позволяя внести раненого. Я вошла тоже и мгновенно задохнулась от удушливого запаха крови, гноя и пота.

На первый взгляд казалось, что в палатке царит хаос. Кричали врачи. Стонали раненые. Вжикала пила, ампутируя конечность.

Однако внутреннее пространство было организовано грамотно, пусть и не гигиенично. Вместо хирургических столов здесь стояли наскоро сколоченные из необструганных досок. Часть по периметру, у стен, и три по центру, так, чтобы лекари не сталкивались и не мешали друг другу. У каждого стола – свой перевязочный аппарат, точнее то, что от него оставалось. Рядом тазик для использованных бинтов. А у входа, так, чтобы не мешала заносить пациентов, стояла большая корзина с ампутированными конечностями.

От взгляда на неё и на то, как обыденно помощник бросил туда, очередную кисть, меня замутило. Хотя прежде казалось, что в госпитале я привыкла ко всему. Однако на операциях мне бывать не доводилось. Здесь же шёл непрекращающийся операционный поток. Едва уносили одного раненого, его место на столе занимал следующий.

Похоже, незадолго до нас в усадьбу прибыл ещё один обоз.

К счастью, для Николая нашлось свободное место. Как только его положили, хирург с осунувшимся от усталости лицом придвинул ближе окровавленные инструменты.

– Вы что, даже не собираетесь их мыть? – возмутилась я.

– Кто вы такая? – только сейчас доктор заметил моё присутствие. – Женщинам здесь не место, как и посторонним. Выйдите вон!

– Это моя невеста, – подал слабый голос Николай, – пусть она останется.

Его слова не понравились хирургу. Он впился в меня недовольным взглядом. Однако меня этим было не испугать. Гораздо больше я боялась за своего подопечного.

– Вы обязаны мыть инструменты после каждого пациента, – я тоже смотрела ему в глаза.

– Вы разбираетесь в медицине, сударыня? – язвительно спросил он.

– Я помощница лекаря и знаю, что немытые руки хирурга, как и немытые инструменты, убивают не меньше солдат, чем французские пули! – этот высокомерный выскочка, считающий себя врачом, а по сути являющийся обычным коновалом, по-настоящему меня разозлил.

– Снегирёв, неси сюда воды! – крикнул лекарь.

В этом поединке я победила. И едва не задохнулась от возмущения, увидев, что принёс этот самый Снегирёв.

Глава 6

В руках он держал тазик с мутной розоватой водой.

– Вы издеваетесь?! – я повернулась к хирургу.

Тот вздохнул, словно имел дело с вздорной истеричкой и проявлял чудеса терпения.

– Снегирёв, принеси свежей воды, из колодца.

– Кипячёной! – поправила я.

– Кипятку на всех не напасёшься, – пробурчал Снегирёв, но вышел из палатки.

Надеюсь, он выполнит моё требование.

– Вы срываете нашу работу, – с усталым раздражением высказал хирург.

Я заметила, что он прав. Операции за другими столами приостановились. Все наблюдали за развитием событий. Может, это и есть мой шанс что-то изменить?

– Послушайте меня! – не пришлось даже сильно повышать голос. Казалось, даже раненые перестали стонать, заинтересовавшись происходящим. – Я работаю в госпитале. Мы выяснили, что гигиена лекарей и помощников очень важна для выздоровления раненых. Когда хирурги тщательно моют руки и инструменты перед операцией, раны лучше заживают, почти не бывает гангрены, и воспаления становятся реже. Ещё очень важно ежедневно делать перевязки, использовать чистые бинты. Рана должна содержаться в чистоте, как и сам пациент, его постель и одежда. Тогда люди перестанут умирать пачками и начнут выздоравливать.

Я обвела взглядом лица, стараясь понять их выражения. На некоторых читался неприкрытый скептицизм, другие, напротив, задумались над моими словами. Врачи вернулись к работе, но гул голосов не умолкал. Они обсуждали услышанное.

А я надеялась, что зёрна упали в подходящую почву и прорастут. Никто не заслуживает смерти лишь оттого, что хирург не слышал о важности гигиены. Особенно те, кто сражается за свою родину. Жертвует здоровьем, жизнью. Они заслуживают самого лучшего медицинского ухода.

Судя по взгляду хирурга, который сейчас будет прочищать рану Николаю, он меня уже возненавидел. Ещё бы, какая-то женщина уронила его авторитет, унизила перед коллегами, обесценила медицинский опыт. И всё это одним замечанием, что он не вымыл инструменты.

Но я думала не о достоинстве доктора, а о десятках или даже сотнях жизней, которые удастся спасти. Пусть я и заполучила врага. Ничего, как-нибудь переживу.

Снегирёв вернулся с водой.

– Кипячёная, – сообщил на мой вопросительный взгляд и поднёс тазик хирургу. – Ну, Михал Данилыч, давайте ручки сперва омоем?

Однако тот уже достаточно натерпелся. И обращение помощника стало последней каплей. Он отмахнулся, опрокидывая таз, из которого потекла вода, забрызгав Снегирёва.

Хирург подскочил ко мне, сунул указательный палец едва не в лицо и затряс им.

– Слушай ты, сударыня, на каком основании ты тут распоряжаешься? – зашипел он, пугая меня.

Я сделала шаг назад и чуть не выпустила руку Николая, о котором почти забыла. Совершенно неожиданно он сжал мою ладонь, не выпуская, а затем заговорил.

– Катерина распоряжается здесь на том основании, что она невеста наследника усадьбы Беззаботы, где мы находимся. Если я, конечно, не брежу.

– И кто же этот наследник усадьбы? – ехидно спросил хирург, видимо, позабыв, что Николай изначально представил меня своей невестой.

– Поручик Николай Дмитриевич Гедеонов, к вашим услугам, – мой подопечный дёрнул подбородком.

В другой ситуации это выглядело бы смешно, но сейчас мне было не до смеха.

– Что вы сказали, Николай? – но он уже не смотрел на меня, хотя продолжал так же крепко сжимать мои пальцы.

– Матушка здесь? – он спрашивал у лекарей. Получив утвердительный ответ, попросил: – Позовите её. Одну.

Снегирёв убежал исполнять поручение. Похоже, он был рад держаться сейчас подальше от Михаила Даниловича, который тоже покинул палатку, ругаясь сквозь зубы. Другие хирурги вернулись к своей работе. Однако то и дело с любопытством поглядывали в нашу сторону.

– Почему сразу не сказали, что вы сын хозяйки усадьбы? – спросила я, когда мы остались одни. По крайней мере, у этого стола.

– Я до последнего не был уверен, что это Беззаботы. Думал, мне снится, что я вернулся, – он слабо улыбнулся.

Я коснулась его лба. Температура повышалась.

– Николай, вам не следует долго разговаривать с матушкой. Рану нужно очистить. Мы и так теряем драгоценное время. Вы слышите меня?

– Как прикажете, – раненый поднёс мою ладонь к губам и поцеловал.

Эта игра в жениха и невесту начинала меня напрягать. Однако я не решалась завершить её. Если это утешает Николая, я потерплю немного. Всё равно он скоро потеряет сознание от боли, тогда и смогу уйти.

Полог палатки снова раскрылся. В проёме растерянно замерла женщина. Не слишком старая, но и не молодая. Убранные в причёску волосы щедро тронула седина. Фигура оплыла от родов, однако не потеряла вовсе природной стройности, лишь стала пышнее. Осунувшееся лицо со складками морщин, острый нос и подбородок, тонкие поджатые губы.

У этой женщины была воля и характер. Однако сейчас она выглядела очень уязвимой. Её взгляд безошибочно нашёл Николая и сразу потеплел.

– Николенька, – выдохнула она, устремляясь к сыну.

– Матушка, – он протянул к ней руку, второй, как ни удивительно, продолжал держать мою ладонь.

Женщина подошла с той же стороны, где стояла я, пришлось посторониться. Я бы и вовсе ушла отсюда, меня ждёт Маша. Но данное Николаю слово удерживало на месте.

– Матушка, познакомьтесь, это Катерина, – вдруг сообщил он, добавляя: – Моя невеста.

Что?!

– Катерина, это моя матушка, Надежда Фёдоровна.

Я заставила себя улыбнуться и пробормотать, как рада познакомиться. Однако эта игра перешла всякие границы. К знакомству с будущей свекровью я была совершенно не готова. Как оказалось, она тоже. Взгляд, которым хозяйка усадьбы наградила меня, выражал целый водопад эмоций, но радости там не наблюдалось. Её ответная улыбка больше походила на акулий оскал.

– Вы не оставите нас ненадолго? – спросила мать Николая.

– Разумеется, – я в очередной раз попыталась забрать ладонь из хватки нежданного жениха.

Надежда Фёдоровна заметила этот жест и коснулась плеча сына.

– Николенька, пусть твоя невеста отдохнёт с дороги, обещаю, что пригляжу за ней. Ты можешь быть покоен на её счёт.

– Благодарю вас, матушка, – произнёс он мимоходом и тут же перевёл взгляд на меня: – Катерина, обещайте, что никуда не уйдёте и будете рядом, когда операция закончится.

– Хорошо, я обещаю, – согласилась, досадуя на себя за это. Но что ещё я могла сказать?

И наконец покинула душную палатку.

Снаружи было хорошо. Светло и просторно. Я вдохнула полной грудью. Лёгкий морозец освежал лицо и мысли.

Что втемяшилось в голову этому Николаю? С чего он решил, что я должна стать его невестой? Ещё и матери представил. Она точно не обрадовалась такой новости.

Спустя пару минут мимо меня проскочил Снегирёв с новым тазиком, следом за ним шли служанки. Две несли фаянсовые кувшины для умывания, а третья – стопку белоснежных простыней.

Вышли они вместе с Надеждой Фёдоровной, которая отпустила девушек лёгким движением кисти, а потом ухватила меня за локоть. Да так сильно, что я сквозь пальто ощутила, как её пальцы впиваются в кожу.

– Ну а теперь, милочка, извольте рассказать, кто вы такая и как умудрились захомутать моего Николеньку?

– Да не нужен мне ваш Николенька! – я дёрнула рукой, но хватка у матери была под стать сыновьей. Пришлось предложить компромисс: – Отпустите меня, и я всё вам расскажу.

Надежда Фёдоровна отцепила пальцы, и мы пошли рядом в сторону большого дома. Со стороны, наверное, картина выглядела мирной и была наполнена семейным теплом, но между нами росло напряжение.

– Меня зовут Екатерина Павловна Повалишина, я работаю помощницей лекаря в Дорогобужском госпитале, ухаживаю за ранеными…

– Работаете? Вы не дворянского сословия? – перебила меня госпожа Гедеонова. В её голосе удивление мешалось с презрением.

Так и хотелось послать подальше эту снобку и пойти на поиски Маши. Однако Надежда Фёдоровна – хозяйка имения, где разместился госпиталь. Если она велит выгнать меня, куда я пойду? К тому же классовое разделение общества было нормой этого периода истории. Дворяне стояли выше остальных на сословной лестнице, вот и считали, что они лучше и достойнее. Даже если достоинства там кот наплакал.

– Я дворянского сословия, – ответила со всем доступным мне терпением. – Однако мою усадьбу сожгли французы, перебили моих людей, и, чтобы прокормить дочь, я вынуждена работать…

– Дочь?! – снова перебила меня Гедеонова. Правда, теперь я расслышала нотки паники. – Вы вдова?

– Я не была замужем, – решила не щадить её и выдавать информацию дозировано, чтобы неприятная дамочка получила массу эмоций.

Но долго тянуть паузу не смогла. Эх, не выйдет из меня актрисы. Лицо Надежды Фёдоровны побелело, взгляд наполнился ужасом. И я призналась.

– Маша – мне не родная дочь. Я встретила её пару месяцев назад совершенно одну. Мы пытаемся найти её отца, но всё, что о нём известно, он служит в русской армии. После войны я хочу удочерить её. Разумеется, если отец не отыщется.

Госпожа Гедеонова снова схватила меня за предплечье, а её взгляд впился в моё лицо.

– Молю, скажите, что вы смеётесь надо мною, – попросила она.

– Надежда Фёдоровна, – я вздохнула, пытаясь подобрать слова помягче. Всё-таки женщина волнуется за сына. А возраст у неё такой, когда уже следует поберечь нервы. – Вам не о чем переживать. Я не собираюсь замуж за Николая. Уверена, он пошутил насчёт свадьбы. Я пыталась заставить хирурга вымыть инструменты, и ваш сын назвал меня невестой, чтобы придать вес словам. Вот и всё.

– Я знаю своего мальчика девятнадцать лет, и уверяю вас…

– Что?! Девятнадцать?! – теперь уже я перебила Гедеонову.

Николай выглядел старше. Мне и в голову не приходило, что он столь юный. Какое там замужество! Вот же умудрилась вляпаться.

– Да, Николенька в августе праздновал именины, жаль, что не дома, – она вздохнула и продолжила: – Так вот, уверяю вас, если он что-то решил, его ничто не остановит. Раз он назвал невестой женщину старше себя, ещё и с ребёнком, Николенька женится на вас. Даже если отец пригрозит лишить его наследства, мой мальчик не послушает.

– Подождите, – это нравилось мне всё меньше. – Ваш мальчик должен послушать меня, потому что я не собираюсь за него замуж. В мои планы не входит замужество с незнакомым юношей. Простите, но я не люблю его, я всего лишь забочусь о раненых. Обо всех раненых. Не могу же я теперь за каждого выходить замуж?

– Так вы считаете моего сына недостойным себя? – её голос заледенел.

Я закатила глаза. Ну вот, приехали.

– Конечно, нет, Уверена, ваш сын – очень достойный молодой человек. Но я не могу выйти за него.

– Это почему же? – возмущённо спросила Надежда Фёдоровна, словно пару минут назад не давала мне понять, что это я недостойна Николеньки.

– Потому что я люблю другого и обещала его ждать.

Она помотала головой, не в силах поверить, что я это говорю.

– Давайте сначала успокоимся и всё хорошенько обдумаем, – Гедеонова погладила моё предплечье, как будто и правда пыталась успокоить. – Идёмте в дом, я прикажу набрать вам ванну и приготовить комнату. Вы наверняка утомились с дороги.

– Благодарю, я действительно немного устала.

Мы продолжили путь к дому, но не дошли. Потому что на крыльцо степенно вышла прелестная юная леди. На ней была красивая голубая накидка с меховой опушкой. Из-под голубого же капора выглядывали красивые локоны и аккуратно ложились на плечи. Следом за ней шла няня, нет, не няня. Мне хватило одного взгляда, чтобы узнать Василису. Неужели Надежда Фёдоровна приставила её к своей дочери? Или внучке?

Неважно, к кому, главное, что она разлучила её с Машей. И мне придётся очень серьёзно поговорить с хозяйкой усадьбы, ведь подобное недопустимо. Василиса принадлежит мне, Гедеонова не вправе ею распоряжаться.

Мои возмущённые мысли перебил громкий визг. Я даже не сразу поняла, кто это визжит. Неужели та аккуратная барышня?

– Кати! – закричала она и помчалась вниз по ступенькам.

– Машка?! – моё изумление было столь велико, что я застыла на месте.

И только когда она на всём ходу врезалась в меня, обхватывая своими маленькими ручонками, я поверила.

– Машка, это ты? – на глазах выступили слёзы. От счастья. Что мы наконец встретились. Что мы теперь вместе.

Я подхватила её, обняла крепко-крепко, прижалась, вдыхая родной запах, в который теперь вмешивались посторонние нотки взрослого парфюма.

– Marie, est-ce que les jeunes filles élevées se comportent comme ça?66
  – Мари, разве воспитанные барышни так себя ведут?


[Закрыть] – рядом вдруг зазвучала французская речь.

Я обернулась. Надежда Фёдоровна недовольно смотрела на мою Марусю. Я не поняла, что она сказала, но Машка сникла и собралась слезать с моих рук.

– Не отпущу, – шепнула ей и прижала ещё крепче, а затем посмотрела на Гедеонову. Может, она и хозяйка усадьбы, но мной и моими девочками командовать она не будет. – Надежда Фёдоровна, это моя дочь Маша, о которой я только что говорила. И я буду очень признательна, если в моём присутствии вы станете говорить с ней исключительно по-русски.

– Благовоспитанная барышня обязана знать французский, чтобы не прослыть провинциалкой, – фыркнула Гедеонова.

– Я не желаю, чтобы моя дочь говорила на языке нелюдей, которые грабят и жгут наши дома, убивают женщин и детей. Кстати, ваш сын сражается с французами. Может быть, не стоит восхвалять их язык хотя бы, пока ему второй раз очищают рану, нанесённую французским снарядом?

Надежда Фёдоровна ахнула и побледнела, схватившись за грудь. Возможно, я была излишне резка. Но я не знала, как иначе обозначить свои границы. С такими женщинами, как госпожа Гедеонова, которые привыкли распоряжаться всем и вся, лучше сделать это сразу. Пусть грубо, зато доходчиво.

Тем не менее, я поставила Марусю на землю, и мы взялись за руки. Василиса стояла чуть поодаль, не решаясь подойти. Поговорю с ней наедине. Думаю, с Надежды Фёдоровны пока хватит потрясений.

– Маш, вы шли гулять?

– Ага, – ответила она, тут же испуганно глянула на Гедеонову и попятилась, прячась за меня.

– Надежда Фёдоровна любезно предложила мне принять ванну с дороги. Может, вы с Василисой погуляете, пока я приведу себя в порядок, а потом встретимся и поговорим?

– Хорошо, Кати, – Машка выпустила мою ладонь, сделала шаг назад и присела в миленьком реверансе.

Гедеонова одобрительно хмыкнула.

Вася воспользовалась тем, что Надежда Фёдоровна на неё не смотрит, и коротко поклонилась мне. Я кивнула, улыбаясь, и прошептала безмолвно, одними губами: «После поговорим». Не знаю, поняла Василиса, что я сказала, или её порадовал сам факт моего внимания. Её губы разошлись в ответной улыбке.

Когда девочки направились по расчищенной дорожке в сторону парка, Гедеонова двинулась к крыльцу. Я пошла с ней.

– Катерина Павловна, – она впервые назвала меня по имени, к тому же запомнила полностью. Неужели больше не будет никаких «милочек», сопровождаемых презрительными взглядами? – Если вы хотите, чтобы Мария, повзрослев, заняла достойное место в обществе и сделала хорошую партию, вы должны уже сейчас позаботиться о её воспитании и образовании. Я уяснила ваше отношение к французскому языку, но он продолжает быть основным средством общения в высшем обществе. Вы же не хотите лишить девочку шанса на достойную жизнь?

– Конечно, не хочу, – Надежда Фёдоровна знала, куда давить.

Несмотря на неприязнь, возникшую с первого взгляда, я не могла не отдать ей должного: Гедеонова была умна и хорошо разбиралась в людях.

– В таком случае позвольте мне заняться образованием Мари, пока вы гостите в Беззаботах.

Стоило мне чуть-чуть приоткрыть дверь, ослабив охрану границ, как Надежда Фёдоровна вставила ногу в образовавшуюся щель. И собиралась расширять её, продвигаясь вглубь моей территории, пока полностью не захватит. Вот уже и Маша снова стала «Мари».

И всё же она была права. Я должна думать о будущем малявки. Гедеонова точно больше меня разбирается в благовоспитанных барышнях. К тому же это только пока мы гостим в Беззаботах.

Надеюсь, это продлится не слишком долго.

– Буду вам очень признательна, Надежда Фёдоровна.

– Вот и прекрасно, – улыбка, расцветающая на лице хозяйки усадьбы, говорила, что этот раунд остался за ней.