Читать книгу "Этот город нас сводит с ума! Роковой, блистательный и криминальный Петербург"

2. «Алтарный камень финских чернобогов». История Гром-камня

Самый известный из таких валунов, пожалуй, Гром-камень, который послужил основанием памятнику Петру-всаднику или, как чаще его называют, отсылая к поэме Пушкина, Медному всаднику. Интересно, что памятник действительно не имеет официального названия, – только «поэтический» вариант. Он стал первым в истории памятником Петру Первому, установленным по велению императрицы Екатерины II, а сейчас является одним из главных символов города.

Медный всадник. Фото К. Дворцовой

«Алтарным камнем финских чернобогов» назвал Гром-камень Максимилиан Волошин в поэме «Россия». Расколотый однажды молнией, этот валун долгое время был объектом поклонения местного населения, а позже – суеверий. Камень был найден в пределах нынешних границ Санкт-Петербурга, в Конной Лахте. По преданию, с этого камня Петр осматривал местность, когда принимал решение об основании здесь города. Также ходила легенда, что именно тут простудился Петр Первый, спасая во время наводнения матросов, что и привело к его смерти. На основе легенд и суеверий, окружающих Гром-камень, городской фольклор создал новый миф о том, что это была жертва героя камню. Эта история еще сильнее усилила сакральный символ памятника.

Еще один важный символ, фигурирующий в памятнике, – конь Петра. Для Ладожского края характерна связь фигуры скакуна и вождя-всадника, поскольку, по одной из версий, именно в Старой Ладоге покоится Вещий Олег, смерть которого была связана с его конем, а точнее, змеей, выползшей из черепа умершего животного. Только конь Петра, в отличие от коня Олега, попрал змею своим копытом, а император, гордо вздыбив своего жеребца над бездной, правит не только им, но и указывает путь всей России и последующим ее правителям. Так Екатерина Вторая, издавая указ о возведении этого памятника, хотела показать, что и она является продолжателем дел, начатых Петром Первым.

В истории Гром-камня оказался на Сенатской площади, интересен не только символизм, но и история того, как этот валун став неотъемлемой частью образа Санкт-Петербурга. Как известно, памятник Петру Первому на Сенатской площади в Санкт-Петербурге был создан французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе. По его задумке вздыбленный конь должен был стоять на «дикой» скале. Предполагалось, что основание будет сделано из нескольких хорошо подогнанных камней, но скульптор не оставлял надежды, что найдется необходимый ему по размерам большой валун.

По указу Екатерины II в 1768 году была снаряжена экспедиция по поиску необходимого камня в ближайшей округе. Ее инструктированием занимался президент Академии художеств Иван Иванович Бецкой, а на поиски камня был откомандирован каменотесных дел мастер Андрей Пилюгин. Во время экспедиции было найдено около 30 валунов в разных точках – под Гатчиной, на Нарвской дороге, в Кронштадте, на побережье Финского залива, а также на берегах и островах Ладожского озера. Все они не соответствовали требованиям, оказавшись достаточно хрупкими. В конце концов, крестьянин Семен Вишняков рассказал адъютанту Ивана Бецкого о некоем Гром-камне близ Лахты. Комиссия, занятая в экспедиции по поиску необходимого мегалита, сразу отправилась на осмотр данного камня и пришла к выводу, что он будет наилучшим вариантом для задуманного Этьеном Фальконе постамента к памятнику. Об этом адъютант сразу доложил Бецкому: «По словесному приказанию Вашего Высокопревосходительства велено было сыскать большой камень… который и сыскан на Выборгской стороне в даче его Сиятельства графа Якова Александровича Брюса близ деревни Конной, с которого камня… [нарисован] план… и кусок от края нарочно отшиблен, кои при сем представляю, а везти оный надлежит около шести верст до деревни Лахта, а оттуда на судне до означенного места…»

В результате фундаментом для монумента послужили не несколько камней, а части одного. Его размеры достигали 13,2 метра в длину, 6,6 метра в ширину и 8,1 метра в высоту. Под землю камень уходил на 4,5 метра, а его вес составлял 1600 тонн.

«Обтесывание камня Гром у Лахты». Гравюра Якоба Шлея по рисунку Юрия Фельтена

Задача переправки Гром-камня на место установки памятника была не из легких. Фальконе сразу заявил, что размеры валуна слишком велики для постамента к памятнику, но все же камень решили переправлять в его первоначальном виде и размере, немного обтесав его на месте и в процессе транспортировки. Для доставки валуна был сооружен специальный механизм на бревнах и железных катках с применением железных ядер – они и помогали передвигать огромную глыбу. После того как камень доставили к берегу Финского залива, он продолжил свой путь к месту установки памятника по воде на особой плавучей платформе.

Перевоз валуна от Конной Лахты до Сенатской площади занял пять месяцев. Из архива Георгия Попова. «История Гром-камня»

Пунктиром отмечен путь, по которому доставляли Гром-камень от места его нахождения близ Конной Лахты до Сенатской площади

После доставки камню придали нужную форму, хотя обтесывание его производилось и во время транспортировки. Фальконе же в это время занимался непосредственно созданием и отливкой статуи всадника. Тогда же у него возник конфликт с Бецким, который возглавлял процесс по сооружению монумента. Отношения их настолько обострились, что скульптор был вынужден до завершения работ покинуть Петербург. Фальконе отбыл во Францию в 1778 году, не застав окончательной огранки Гром-камня. Дела были переданы архитектору Юрию Фельтену. Торжественное открытие памятника состоялось 7 (18) августа 1782 года.

 
«И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне».
 

А. С. Пушкин. «Медный всадник», 1837

На месте, где раньше находился Гром-камень, позже образовался пруд, теперь именуемый Петровским. Сейчас он входит в число охраняемых природных территорий Санкт-Петербурга. Так, место валуна не осталось пусто, и вместо него теперь мы можем увидеть новый природный памятник.

Долгое время остатками Гром-камня считали Ольгинский валун – камень на берегу Финского залива неподалеку от места, где был найден и сам Гром-камень. Новейшие исследования ученых-геологов доказали, что это не так: анализ породы показал сильное различие структуры камня, используемого для основания Медного всадника, и Ольгинского валуна. На сегодняшний день нахождение остатков «алтарного камня финских чернобогов» остается неизвестным. Скорее всего, их могли использовать в строительстве сооружаемых тогда зданий или для мощения улиц, тем самым превратив их в часть гранитной мозаики города – главного мотива архитектурного рисунка Санкт-Петербурга.

Памятник Петру Великому (Медный всадник) на Сенатской площади. Фото А. Евстафьева

Медный всадник. Фото К. Дворцовой

Гармонично вписались в этот рисунок и египетские сфинксы, расположившиеся на противоположном от Медного всадника берегу Невы.

3. «Дети тысячелетий». Петербургские сфинксы

Словно продолжение гранитной набережной Васильевского острова, у широкого спуска перед зданием Академии художеств смотрят друг на друга два древних изваяния – египетские сфинксы.

После египетского похода Наполеона египтомания захватила весь мир. Интерес к культуре Древнего Египта достиг таких пределов, что египетские мотивы старались вплетать во многие памятники и строения архитектуры: мосты, декоры фасадов зданий, набережные… Так что установка древних скульптур в Петербурге, прибывших прямо из Египта, оказалась как нельзя кстати.

Сфинкс – существо из египетской мифологии с головой человека и телом льва. Древние египтяне приписывали этим каменным изваяниям силу и могущество богов, считали, что они обладают могуществом и умом и способны вселять страх даже в злых демонов. Когда фараоны обрели огромную власть сфинксов стали изображать с головой царствующего монарха. Им поклонялись, их боялись, ими восхищались.

Спустя тысячелетия, в другой части мира и в ином историческом периоде, в городе чуждой культуры образ сфинкса получил свое продолжение как символ чего-то вечного, хранящего истинную суть таинственности и побеждающего время. Скульптуры сфинксов, которые мы можем видеть сейчас в Петербурге на Университетской набережной Невы, были созданы более 3000 лет назад в древней столице Египта Фивах во время правления фараона Аменхотепа III, лицо которого и было навечно запечатлено древними скульпторами при создании этих фигур.

Сделаны сфинксы из очень плотного розового гранита, добытого в Асуанских каменоломнях на юге Египта. Подобных образцов, если говорить именно о фигурах сфинксов, не сохранилось ни в самом Египте, ни в музеях Европы. Эти изваяния не были частью аллеи сфинксов, более известной нам по изображениям входа в древнеегипетский храм, а входили в оформление заупокойного храмового комплекса, посвященного Аменхотепу III. Эти фигуры уникальны: они – прекрасный пример древнеегипетской скульптуры XIV века до н. э., эпохи «фараона-солнца», расцвета древнеегипетской цивилизации. Только представьте: в то время, когда эти изваяния уже охраняли погребальный храм фараона Аменхотепа III, здесь, на месте будущего Санкт-Петербурга, вероятно, было еще Литориновое море[1]1
  По некоторым оценкам, Литориновое море дошло до современных границ Балтийского моря примерно 2750 лет назад. – Прим. авт.


[Закрыть].

Восточный сфинкс на Университетской набережной. Фото А. Евстафьева

Заснеженные восточный и западный сфинксы на Университетской набережной. Фото К. Дворцовой

Аменхотеп III – фараон, правитель Египетского царства в XIV веке до н. э. (ок. 1388–1351 гг. до н. э.), сын Тутмоса IV и отец Эхнатона. Его тронное имя Небмаатра означает «Господин истины Солнца» или «Ра – владыка миропорядка». Именно на время его правления приходится расцвет египетской цивилизации.

Аменхотеп III провозгласил себя сыном бога солнца. Возведение его личности до божественного культа постоянно утверждалось и подчеркивалось в течение всего периода жизни правителя, поэтому чаще данного египетского вождя называют «фараоном-солнцем». Об этом нам говорят сохранившиеся с того времени древнеегипетские скульптуры, статуи, рельефы на стенах храмов, а также заупокойный храмовый комплекс Ком эль-Хеттан, который некогда и был украшен сфинксами, находящимися сейчас на набережной Невы в Санкт-Петербурге.

Храмовый комплекс впоследствии был разграблен. Он подвергся разрушительной силе природы и оказался погребен под многовековым слоем песка вместе со своими стражами-сфинксами. В 20-х годах XIX века их обнаружил греческий искатель древностей Янис Анатази, который на тот момент служил британскому консулу Генри Солту. Эксперты оценили сфинксов в 100 000 франков, что соответствовало 25 000 рублей серебром (по грубым подсчетам на современные деньги это примерно 31,5 млн рублей)[2]2
  Согласно конвертеру на сайте drevlit.ru.


[Закрыть], и выставили на продажу.

Идеей приобрести сфинксов загорелся российский писатель и путешественник Андрей Николаевич Муравьев. Во время аукциона его чуть было не опередили французы, но Французская революция помешала им в приобретении египетской находки. После долгих переписок с разрешения императора Николая I сфинксы были куплены за 64 000 рублей (примерно 80,5 млн рублей на современные деньги) и отправлены в Петербург, где в то время велись работы по сооружению пристани у Академии художеств по проекту архитектора К. А. Тона.

Работами над возведением пристани руководил инженер-полковник путей сообщения Е. А. Адам. Планировалось, что ее украсят бронзовые кони, но их отливка обошлась бы очень дорого – даже дороже, чем покупка египетских сфинксов и их отправка в Россию. В конечном итоге было принято решение украсить пристань именно ими. Однако при транспортировке одна из скульптур была повреждена – при погрузке ее на корабль сорвался трос, в результате чего был сбит фрагмент платка. Бороды их были сбиты еще в древности во время правления Эхнатона – сына Аменхотепа III, а не в итоге перевозки сфинксов из Египта в Петербург, как многие ошибочно думают.

С 1834 года, после завершения работ по сооружению пристани, сфинксы своим величественным видом стали дополнять окружающий архитектурный пейзаж набережной. Неизбежно они превратились в часть особого петербургского образа и прочно вошли в «петербургский текст»:

 
«Глаза в глаза вперив, безмолвны,
Исполнены святой тоски,
Они как будто слышат волны
Иной торжественной реки.
 
 
Для них, детей тысячелетий,
Лишь сон – виденья этих мест,
И эта твердь, и стены эти,
И твой, взнесенный к небу, крест.
 
 
И, видя, что багряным диском,
На Запад солнце склонено,
Они мечтают, как, – давно, —
В песках, над падшим обелиском,
Горело золотом оно».
 

В. Брюсов. «Александрийский столп», 1909

С тех самых пор сфинксов из Египта времен фараона Аменхотепа III иначе как петербургскими никто и не именует.

Образ петербургских сфинксов у многих ассоциируется с чем-то мистическим и загадочным, до сих пор внушая благоговение и страх, что, в свою очередь, порождает различные городские легенды. Например, есть поверье, что нельзя смотреть сфинксам в глаза на рассвете и на закате – именно тогда они могут подчинять себе любого и буквально сводить с ума. Так, в 1938 году во время реставрационных работ один из рабочих, вооружившись пескоструйным пистолетом, стал угрожать расправой окружающим и проклинать Сталина. При последующем допросе в НКВД рабочий-пескоструйщик утверждал, что смотрел в глаза сфинксов и в какой-то момент понял, что не может управлять собой и обязан следовать приказу совершить жертвоприношение. Эта история – лишь еще один пример того, как окружающая среда города и отдельные его элементы могут влиять на человека, тем самым формируя не только очередной миф, но и саму ткань образа города.

Египетские скульптуры – не единственные заморские гости Северной столицы. На Петровской набережной Невы уже в начале XX века появились китайские львы Ши-Цза. Изготовленные из маньчжурского гранита и доставленные из города Гирина в Санкт-Петербург, изваяния были первоначально подарены китайцами приамурскому генерал-губернатору Н. И. Гродекову. Он же, в свою очередь, решил подарить их Петербургу и сам оплатил транспортные расходы по отправке скульптур в столицу. Их решено было установить на недавно обустроенной и облаченной в гранит Петровской набережной напротив Домика Петра.

Ши-Цза – это два льва, а точнее – лев и львица со львенком, которые обычно устанавливались у входа в храм, дворец или на кладбище в Китае. В Петербурге они установлены у самой первой жилой постройки города – Домика Петра Первого, «первого дворца» Петербурга. Именно его и охраняют мифологические львы-стражи.

Гранитные камни издавна использовались не только как строительный и отделочный материал, но и служили надгробиями, которые, в свою очередь, иногда получали новую жизнь неожиданным образом. В начале 2000-х годов во время реконструкции тротуаров в центре города была обнаружена жуткая находка: оказалось, что бордюры, или, как их называют петербуржцы, поребрики, являются не чем иным, как надгробными плитами с захоронений XIX века. Комментарий по этому поводу газете «Комсомольская правда» дал Николай Лаврентьев – секретарь Петербургского Митрофаньевского союза, который занимается историей усыпальниц:

«В тридцатые годы прошлого века многие кладбища уничтожили: Смоленское, Митрофаниевское, Волковское… Выборгское – Римско-католическое, по воспоминаниям очевидцев, было вообще превращено в каменоломню.

В 1924 году Петербург накрыло одно из крупнейших наводнений. Водой смыло из города все деревянные плашки, которыми были выложены улицы. Советские власти нашли оригинальное применение надгробиям с кладбищ, закрытых через три года после трагедии. В угоду индустриализации мостовые выложили могильным гранитом. И дороги обновили, и новые пространства расчистили. Сколько всего улиц подверглось траурной облицовке, даже историки только могут предполагать».

Газета «Комсомольская правда» от 30 марта 2011 г.

Ши-цза. Фото А. Евстафьева

Надгробные плиты, использованные в качестве материала для бордюров или мощения улиц и площадей, были обнаружены на Большой Конюшенной улице, Миллионной улице, Невском проспекте, площади Ленина, Октябрьской набережной. Этот факт словно заново подкрепляет миф о городе, построенном на костях. Однако в нашем случае «кости» – это память об усопших, хранимая каменными плитами со старых кладбищ.

Гранитные набережные, каменные мосты, фасады и колонны дворцов и храмов привносят торжественность в облик Петербурга, но вместе с тем несут и загадочную и мистическую печать древности, закованную в камне – материале, ставшем доминантой в образе города и несущем в себе особую энергетику.

 
«Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит…»
 

А. С. Пушкин. «Медный Всадник», 1837

В гранит были одеты и стены главной крепости города, речь о которой пойдет далее.

Глава II. Петербургские тюрьмы

1. «Здесь будет город заложен…» Крепость-тюрьма

С раннего средневековья городом в России называли крепость и огороженное крепостной стеной место. Такая традиция сохранялась и в начале XVIII века во времена правления Петра I, стремившегося не только вернуть России ее земли на Балтике, но и прочно на них закрепиться, заложив новую цитадель.

Как мы уже говорили ранее, территория, на которой возник Санкт-Петербург, издавна входила в состав Древнерусского государства. Уже в IX веке здесь проходил путь «из варяг в греки», а в 1240 году на Неве, в месте впадения в нее реки Ижоры, состоялось сражение между крестоносцами и новгородцами, во главе которых был князь Александр Ярославич[3]3
  Именно после этой битвы он был прозван Невским. – Прим. авт.


[Закрыть]. В 1323 году в месте впадения Ладожского озера в Неву новгородцами была заложена крепость Орешек, которой в XVII веке после заключения Столбовского мира завладели шведы. Вместе с крепостью им берега Невы и Финского залива, называемые Ингерманландией. В начале XVIII века в ходе Северной войны Петр Первый вновь отвоевывает земли «отчич и дедич». Взятие крепости Орешек, а следом за ней шведской крепости Ниеншанц на берегу Невы становится предпосылкой к заложению нового города, ставшего впоследствии столицей Российской империи. Место его основания Петр выбрал сам еще до взятия Ниеншанца при осмотре близлежащих земель. Выбор его пал на Заячий остров в широком месте Невы близ ее устья.

Происхождение названия острова имеет разные версии. По одной из них, здесь действительно водились зайцы. По легенде, во время строительства крепости один из зайцев прыгнул на ботфорт Петра и прижался к нему, что рассмешило царя. Есть также версия, уходящая корнями в язычество. В финно-угорском племени ижора, населявшем ранее эти земли, существовал культ поклонения Заячьему богу – символу плодородия и жизненной силы. У славян таким богом был Перун, бог-громовержец. Возможно, на острове когда-то располагалось посвященное Заячьему богу капище. Так или иначе, название это появилось в письменных источниках XVIII века и существует и по сей день: «Заячий» – перевод с финского Енисаари или Яносаари, что и означает «заячий».

Именно в этом месте и решает Петр заложить крепость Санкт-Питер-Бурх по имени св. Петра, своего небесного покровителя. Позже это название унаследует и сам город, а цитадель-родоначальницу на Заячьем острове переименуют в честь святых апостолов Петра и Павла по расположенной на территории острова Церкви Петра и Павла, которая, в свою очередь, позже будет переименована в Петропавловский собор.

Изначально стены крепости были деревоземляными. Позже они были перестроены в камне и облицованы кирпичом по поручению Петра и под руководством приглашенного швейцарца итальянского происхождения архитектора Доменико Трезини. Кирпичное производство существовало на этих территориях еще в допетровскую эпоху, когда земли эти принадлежали шведам. В том числе производили кирпич и близ территории шведской крепости Ниеншанц (она находилась на Охтинском мысе, напротив нынешнего Смольного собора). Однако строительство Санкт-Петербурга требовало гораздо больше стройматериала. Именно поэтому на берегах рек Невы, Тосны, Ижоры, где имелись глина и песок, возводили кирпичные заводы. Во времена императрицы Екатерины II, в 1780-х годах, со стороны Невы стены крепости облицевали гранитом для соответствия облику противоположной Дворцовой набережной, уже ставшей гранитной к тому времени (работы по ее постройке были завершены в 1767 году).

Петропавловская крепость. Фото А. Евстафьева

Петропавловская крепость строилась как оборонительное сооружение. Омываемая с трех сторон Невой, а с четвертой – каналом, позже названным Кронверкским, по дополнительному земляному укреплению с северной части острова – кронверку, она имела удобное положение. Любые суда, заходившие в Неву с Финского залива, оказывались бы под ее обстрелом. И все же защитной она так и не стала: еще при Петре I были построены форты возле острова Котлин – там, где был основан город Кронштадт, таким образом, Петербург был защищен уже при подходе к нему.

Петропавловской крепости же нашли иное применение. Вышло так, что почти с первых лет своего существования сооружение, давшее начало Санкт-Петербургу и вместе со шпилем Петропавловского собора, призванным быть символом выхода России к Балтийскому морю, стало политической тюрьмой. Способствовало этому устройство крепостных стен, послуживших первым местом заточения узников:

«Крепостные стены Петропавловской крепости представляют собой обширный шестиугольник, охватывающий кольцом весь остров по его берегам. В углах шестиугольника расположены бастионы. Стены, соединяющие эти бастионы, носят названия куртин. Эти стены не сплошные, а полые внутри, и это давало возможность использовать помещения, устроенные внутри стен. Обычно внутренние помещения носили названия казематов и служили то для склада военных припасов, то для размещения войска, то для заключения там арестантов».

М. Н. Гернет. «История царской тюрьмы». В пяти томах. Т. 1

Одним из первых ее узников, как ни иронично, стал сын Петра I, царевич Алексей, уличенный в заговоре против собственного отца. По решению суда он должен был быть казнен, но казнь так и не состоялась: царевич скончался в 1718 году в казематах Трубецкого бастиона до приведения приговора в исполнение. Существует версия, что Петр не хотел выносить казнь царского сына на всеобщее обозрение и приказал убить Алексея тайно. Царевич был захоронен под лестницей колокольни Петропавловского собора.

В тот же 1718 год Петром I была учреждена Тайная канцелярия. Изначально она должна была заниматься расследованием дела царевича Алексея, но позже превратилась в орган политического сыска. Ее руководство было размещено в Петропавловской крепости.

Первым органом на Руси, подобным Тайной канцелярии, можно назвать созданную в XVI веке Иваном Грозным опричнину – по сути, царскую гвардию, выполнявшую функции службы политического сыска. В 1654 году царем Алексеем Михайловичем был учрежден Приказ тайных дел, его можно назвать первой официальной спецслужбой России. Приказ занимался расследованием преступлений против государства и самого царя и, как и опричнина, находился в непосредственном подчинении у царя. Он был упразднен после смерти Алексея Михайловича. После был создан Преображенский приказ, основанный Петром I в начале его царствования в 1686 году: сначала как управление Преображенского и Семеновского полков, а позже – как политический орган, занимавшийся вопросом претензий на престол царевны Софьи, старшей сестры Петра. Управлял этим ведомством Федор Юрьевич Ромодановский. Будучи доверенным лицом царя, он обладал большой властью и даже заменял Петра на государевом посту во время его отъезда в Великое посольство.

Портрет Ф. Ю. Ромодановского

Ромодановский был крайне неоднозначной личностью. Например, вот так его описывали современники:

«Князь Федор Юрьевич был человек нрава жестокого, не знал, как милуют. Вид его, взор, голос вселял в других ужас. Воров Ромодановский вешал за ребра: таким образом им было однажды повешено 200 человек. Неоднократно сам Петр упрекал Ромодановского в жестокости», – так писал о Ромодановском историк и археограф XIX века Н. Н. Бантыш-Каменский.

«Сей князь был характеру партикулярнаго; собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни; но его величеству верной был так, что никто другой».

Б. И. Куракин. «Гиштории о царе Петре Алексеевиче и ближних к нему людях»

Ромодановского называли «главным палачом России». Находясь в Великом посольстве, Петр отправил своему сподвижнику машинку для отсекания голов, также известную как гильотина, для «облегчения» дел, на что Ромодановский ответил, что машинку опробовал на крестьянине, арестованном за умышленное убийство посадского человека, и вполне ею доволен.

Преображенский приказ имел гораздо более широкую зону ответственности, которая не ограничивалась только политическим сыском. В круг его обязанностей входили охрана порядка в Москве, ведение судебных дел, а также контроль над продажей табака. Данное ведомство просуществовало до 1718 года – фактически до самой кончины Ф. Ю. Ромодановского.

На смену уже Преображенскому приказу пришла Тайная канцелярия Петра I. Ее возглавлял еще один сподвижник Петра I – граф Петр Андреевич Толстой. Он же участвовал в возвращении царевича Алексея из Неаполя, куда последний бежал в 1716 году в надежде найти поддержку в Европе. Граф Толстой выманил царевича обратно в Россию, пообещав ему милость и прощение со стороны отца.

Штат Тайной канцелярии был небольшим, порядка десяти человек, так называемых «экспедиторов», которые занимались расследованиями дел. Кроме того, в попытках обезопасить государственную идеологию сотрудники Тайной канцелярии отслеживали, собирали и документировали возникающие городские мифы, благодаря чему многие из них смогли дойти и до наших дней.

Сам государь принимал активное участие в деятельности ведомства. В графике Петра I был всегда выделен один день в неделе для работы в Тайной канцелярии: он выступал там как дознаватель, судья, иногда бывал и палачом. В народе это учреждение именовали «русской инквизицией», так как при допросах часто использовались различные пытки, в которых царь также принимал участие, а высшей мерой наказания арестантов была публичная казнь.

Сначала казни проводили на Троицкой площади, а позже – на Сытном рынке. Например, так описывал один иностранный гость казнь обер-фискала Алексея Яковлевича Нестерова и его сослуживцев, обвиненных в хищении государственных средств:

«Первый, кому отрубили голову, был один фискал, клеврет обер-фискала Нестерова, служивший последнему орудием для многих обманов. Когда ему прочли приговор, он обратился лицом к церкви Петропавловской крепости и несколько раз перекрестился; потом повернулся к окнам Ревизион-коллегии, откуда император со многими вельможами смотрел на казнь, и несколько раз поклонился; наконец в сопровождении двух послужников взошел на эшафот, снял с себя верхнюю одежду, поцеловал палача, поклонился стоявшему вокруг народу, стал на колени и бодро положил на плаху голову, которая была отсечена топором».

Портрет П. А. Толстого

В качестве тюремных камер сначала использовали казематы в стенах крепости. Позже в Петропавловской крепости были построены специальные помещения для заключения: Секретный дом в Алексеевском равелине и тюрьма в Трубецком бастионе, многим внушавшие страх в течение почти двух веков.

Равелины – это дополнительные угловые укрепления крепости, обращенные на запад и восток. Они были отделены от остальной части здания рвами, заполненными водой, для их большей изоляции. Во времена императрицы Анны Иоанновны равелины были обложены каменными плитами. Тогда же они и получили свои названия: обращенный на запад к Васильевскому острову равелин был назван в память деда императрицы царя Алексея Михайловича, в память же ее отца был назван другой, Иоанновский равелин.

При Екатерине II за стенами Алексеевского равелина было воздвигнуто новое деревянное сооружение, которое начало служить основным местом заключения, хотя, если обратиться к многочисленным сохранившимся записям, казематы для арестантов были все равно обустроены по всей территории крепости. При Павле I в 1797 году было построено каменное здание тюрьмы Алексеевского равелина, заменившее ветхую деревянную постройку. На тот момент состояние помещений в деревянном здании оставляло желать лучшего: как говорилось в отчете ревизора, там было «тесно, душно и неудобно». Солдатам-стражникам запрещалось разговаривать с заключенными, в камерах царила кромешная тьма, стены были пропитаны сыростью.

Вот как описывает первое впечатление от помещения для заключения один из арестантов:

«Видя себя совершенно в темноте, я сделал два шага вперед, но лбом коснулся свода. Из осторожности простерши руки вправо, ощупал прямую мокрую стену; поворотясь влево, наткнулся на мокрую скамью, и на сей севши, старался собрать рассыпавшийся мой рассудок».

«Записки Винского», 1877

Новая каменная тюрьма, воздвигнутая при Павле, была рассчитана на содержание порядка двух десятков арестантов в одиночных камерах. Кроме двадцати пронумерованных комнат в тюрьме было четыре помещения без номеров, называемых просто казематами, а также кухня. Часть комнат была отведена для администрации тюрьмы, далее шли номера для арестантов благородного звания, после них – для среднего класса. Самая скудная обстановка была в безномерных казематах для низшего класса: если в предыдущих номерах были волосяные тюфяки или тюфяки из оленьей шерсти, то здесь можно было надеяться только на тюфяки, набитые мочалом.

В соответствии с классом и происхождением отличалось и питание заключенных: например, в первые двенадцать номеров было положено давать хлеб белый, в остальные – только черный. Было также разработано меню, в которое входили говядина, поросята, гусь, жареные цыплята. Правда, ни в одном из воспоминаний заключенных мы не находим подтверждения данной информации. Есть лишь упоминания о том, как в Алексеевском равелине их морили голодом и холодом. Постоянная сырость и плохое освещение от сальных свечей и коптилок-ночников еще сильнее омрачали будни арестантов. Впрочем, и праздничные дни мало чем отличались. Согласно официальным бумагам, в эти дни предполагалось особое меню, которое, судя по всему, доставалось лишь работникам администрации тюрьмы.

До наших дней также дошли инструкции для офицеров и смотрителей Секретного дома Алексеевского равелина, наказывающие обеспечить строгий караул секретным арестантам, препятствовать их побегу и попыткам самоубийства. Там же говорилось о запрете караульным солдатам передавать заключенным какие-либо новости и общаться с ними свыше необходимого. Были там и указания насчет соблюдения чистоты в камерах и окуривания их можжевельником. В инструкции от 1812 года значилось, что для караула изолированной тюрьмы требовалась целая рота солдат в 50 человек. Дело в том, что к каждому заключенному прикрепляли по караульному, который должен был находиться в камере круглосуточно, не вступая ни в какие разговоры с арестантами. То есть одиночное заключение проходило под постоянным присмотром немого стражника. Прогулки заключенным разрешались либо в коридоре тюрьмы, либо в имеющемся внутри садике только в одиночку, но в сопровождении караульного.