Текст книги "Точка после «ять»"

– Скажи, а кто может подавать жалобы и прошения? Только вдова? – насторожился я.

– Любой близкий родственник, – обрадовал меня своей осведомленностью Данилевский.

Но Аглая вздохнула:

– Ну и что это даст? Вот возьмутся опрашивать подписавшихся свидетелей, так Шепелевский, например, наверняка будет мертвецки пьян, и от него вовсе ничего не добьешься. Его после запоя только батюшка и мог в человека превратить! Мы его даже ни разу не видали после нашего приезда.

– А кем вам приходился Шепелевский? – спросил я.

– Арефий Платонович был одним из батюшкиных приказчиков. Тот его давно, до моего рождения, из Самары в Москву призвал. Когда-то он был вполне надежным работником, но последние лет пять дела у него с выпивкой все хуже, особенно после больших праздников. Отец его жалел, не гнал прочь, доверял ему. Но… Нет, в суде его слова и в грош ставить не будут!

– Зачем же останавливаться перед первым же препятствием? – воскликнул я. – В завещании стояла еще подпись некоего Семена Осиповича Хаймовича. Вы что-нибудь слышали об этом человеке?

– Нет, – покачала головой Аглая. – Я, как и маменька, впервые увидела это имя. Но, наверное, нужно справиться у отцовых компаньонов. Батюшка ведь со многими купцами дела вел. Те, быть может, это имя слыхали.

За нашими спинами вдруг загрохотали колеса. Мы обернулись. По почти пустой улице неслась бричка. Сквозь поблескивавшую на солнце листву и кусты, отделявшие мостовую от бульвара, сложно было что-либо точно рассмотреть, но было очевидно, что лошадь понесла и уже не слушается возницу. Затем кто-то вскрикнул, и раздался звук, будто мешок с картошкой бросили на деревянный пол. Экипаж понесся дальше и исчез за поворотом. Все стихло.

Потом на противоположной стороне мостовой, опустившись на панель, тонко и пронзительно закричала какая-то женщина. Улица будто очнулась. Из дверей домов, из лавок, из выходивших на бульвар переулков стали появляться люди. Они тоже что-то кричали друг другу и размахивали руками.

Мы, словно онемев, подошли ближе. На дороге, разметав в стороны ноги и руки, ничком лежал человек в строгом черном костюме. Его цилиндр откатился в сторону, и теплый ветер теребил пряди тонких седых волос, обрамлявших блестящую лысину. В нескольких саженях от нас в грязи валялась раскрытая и разорванная кожаная папка с золотым гербом.

Половые, выбежавшие на шум из ближайшего трактира, перевернули лежащего. Лицо его было мертвенно бледным.

Аглая вскрикнула. Я тоже узнал погибшего. Мы постояли еще немного, а потом развернулись и пошли прочь от этого страшного места. По бульвару за нашими спинами летели, подгоняемые ветром, гербовые листы с печатями, рассыпавшиеся из разорванной папки Игнатия Фроловича Рыбакова, личного юриста купца первой гильдии Петра Устиновича Савельева.

Глава IV

Проснулся я, когда за окном уже вовсю светило солнце, приближаясь в движении своем к зениту. Голова мучительно ныла. Медленно, как тяжелый сон, в памяти всплыли печальные события вчерашнего дня.

Первым делом я распахнул окно, и в комнату ворвался теплый свежий ветер. Затем я добрался до умывального прибора и, зачерпнув руками прохладную воду, омыл лицо. Стало чуть легче. Придя немного в чувство и одевшись, я спустился вниз.

Там коридорный передал мне два письма. Первое было от Надежды Кирилловны: она настоятельно просила меня пожить в ее доме до выяснения всех обстоятельств, связанных с дядюшкиным завещанием. Во втором Аглая писала, что убедила Надежду Кирилловну пригласить меня к ним в дом, и просила не отказываться. Не теряя времени понапрасну, я оставил у коридорного записку для Данилевского с сообщением о своем переезде, собрал вещи, расплатился и покинул гостиницу.

У ворот дома Савельевых меня встретил уже знакомый лай собаки, но на этот раз я беспрепятственно добрался до крыльца. Откуда-то из глубины дома доносились голоса: Надежда Кирилловна явно чему-то возмущалась, Аглая же говорила сдержанно, но было ясно, что они о чем-то спорят.

Осторожно постучав в приоткрытую ради сквозняка дверь, я вошел в переднюю. Разговор стих. Навстречу мне из столовой вышла Надежда Кирилловна.

– Вот и вы, голубчик! А Маша как раз должна была подготовить для вас комнату. Уже все, полагаю, и готово. Чай подадут через три четверти часа, и вы как раз успеете освоиться. Маша! – Хозяйка хлопнула в ладоши, призывая к себе где-то замешкавшуюся горничную. – Проводи гостя!

Я в знак благодарности поклонился.

– А у меня еще столько забот! – продолжила тетка. – Вот еще и приказчик наш попросил рассчитать его. Это ж надо – в такое-то время! Чую, перешел он, как и все мужнино наследство, к Кобриным, вот как пить дать. И ведь не совестно ему, нет. И все беды прямо одна за одной. Даже горничную не докличешься!

Из столовой появилась Аглая. Улыбнувшись мне, она сказала:

– Матушка, по-моему, Маша побежала встречать разносчика, ведь сегодня он обещал нам свежий филей. Михаила Ивановича я и сама провожу наверх, в его комнату. А вы отдохните, вам волноваться неполезно.

Отведенные мне покои были небольшими, но довольно уютными. Тяжелые темно-синие оконные гардины будто впитывали струившийся снаружи дневной свет, не позволяя лишнему проникнуть внутрь. Из-за гардин в комнату кокетливо заглядывали розовые бальзаминчики, сидевшие в горшке на подоконнике. У стены белела кровать, украшенная по углам четырьмя стальными полированными шарами и увенчанная горой пышных подушек. Тусклый медный умывальный прибор был доверху наполнен водой. Тут же стоял громоздкий старый сундук, готовый поглотить все мои скромные пожитки. У кровати в киоте на стене висела икона, настолько старинная и потемневшая, что разобрать изображенный на ней лик было весьма затруднительно.

Аглая гостеприимным жестом пригласила меня войти.

– Я очень рада, что вы перебрались к нам, – сказала она. – Теперь мне будет не так тревожно. Сегодня ночью я ни секунды не спала! Мне все казалось, что сейчас я увижу нашего поверенного. Глупости какие… А сегодня и наш приказчик заявил, что уходит от нас.

– К сожалению, я узнал об этом еще третьего дня, – ответил я. – В вашей лавке он беседовал с одним из князей Кобриных. Это же тот самый человек, что сидел рядом с нами в суде при оглашении завещания, верно?

– Да, это он, Стратон Игнатьевич Огибалов, главный управляющий в делах отца. – Аглая вздохнула.

Мы спустились в переднюю и вышли в сад. Стол под ветвистой яблоней уже был накрыт к чаю. Вокруг порхали бабочки, над самоваром вился дымок. Чуть поодаль, в глубине сада, белела маленькая беседка, окруженная пышными кустами боярышника и увитая лозами девичьего винограда. Мы проследовали к ней по хрустящему гравию дорожки и вошли внутрь.

Кузина села на скамейку.

– Аглая Петровна, – пробормотал я, примостившись рядом, – прошу вас простить мне мои вчерашние слова о наследстве.

Девушка покачала головой.

– Пустое… – ответила она. – Вам нечего виниться! Все вокруг будто помешались на этом наследстве: Огибалов, Шепелевский и прочие. Все, кому доверял мой отец. – Аглая усмехнулась. – Лет десять Огибалов был его правой рукой, и теперь оказывается, что он все знал? А через неделю-другую он просто займет свое место у Кобриных. Как гладко все у них.

– Но этого нельзя так оставить! – воскликнул я. – Нужно подать прошение о пересмотре!

Аглая лишь недоверчиво пожала плечами.

– Самовар еще не готов, – ответила она, – а мне так не хочется сидеть на месте.

Мы вышли за ворота. Тишь и уединение беседки сменились шумом улицы, грохотом повозок и гамом пробегающих мимо стаек уличных мальчишек. Под сенью склонившихся над улицей зеленых вязов, посаженных по обе стороны дороги, мы пошли к золотившейся невдалеке церкви.

Знакомую долговязую фигуру Данилевского я заприметил еще издали. Он махнул нам рукой с противоположной стороны улицы и прыгнул на мостовую, чуть не оказавшись под колесами несущегося по ней шарабана.

Наконец он поравнялся с нами.

– Мне удалось выяснить много занятного, – выдохнул Андрей. – Но приятного мало.

– Да не томи ты со своими реверансами, – не выдержал я.

Данилевский выразительно огляделся. Аглая, поняв, чего тот опасается, свернула за угол и повела нас за собой каким-то узким тихим переулком.

Немного помолчав, Данилевский наконец начал свой рассказ:

– Я дал по гривеннику парочке мальчишек-посыльных из лавки Савельева, чтобы они мои записочки снесли по адресу, да заодно мы с ними очень душевно поболтали. Я им рассказал в красках о вчерашнем ужасном происшествии на бульваре у здания Гражданской палаты, а они мне – о последних днях жизни купца Савельева. Говорят, хозяин чувствовал себя вполне сносно, из дому, правда, не выходил, но делами занимался. В день его смерти посыльные ходили от него с корреспонденцией к купцу Винокурову: у партнеров намечалась крупная сделка по продаже леса. Записки носили несколько раз…

– Именно это вы и хотели нам сообщить? – не оборачиваясь, перебила Данилевского Аглая. – Что мой отец до последнего своего дня оставался трудолюбивым человеком?

– Нет, главное не это! – с нажимом ответил, глядя ей в затылок, Данилевский. – Посыльные видели в день смерти Савельева у ворот его дома карету князей Кобриных. И на следующий день она тоже там появлялась несколько раз. Уверяют, что не могли ошибиться, ибо очень уж хорошо ее знают. Подозреваю, что свидетелей сего факта найдется гораздо больше, если принять во внимание, как о том судачат в городе…

Повисло напряженное молчание. Аглая шла впереди, мы едва поспевали за ней, и я не мог видеть ее лица, но стан девушки, и без того стройный, казалось, еще сильнее выпрямился, а движения ее стали еще более резкими и отрывистыми.

Мы вышли из переулка на широкую улицу и остановились у кованых витых ворот, за которыми в яблочно-сиреневых зарослях утопал большой купеческий особняк, весьма похожий на дом Савельевых.

– Давайте вернемся домой, выпьем чаю и все спокойно обсудим, – сказала Аглая. – Только я зайду за Липой.

С этими словами она коснулась тяжелого кольца, висевшего в пасти привинченной к калитке медной львиной головы, и громко постучала.

Ей открыли, мы с Данилевским остались снаружи.

Вскоре Аглая вернулась вместе с подругой. Олимпиада Андреевна одарила нас лучезарной улыбкой, и я в ответ не смог скрыть свой смущенно-восхищенный взгляд.

Мы повернули обратно к дому Савельевых. Нам оставалось свернуть за угол, чтобы оказаться перед нужными нам воротами, однако Аглая, сделав шаг, вдруг отпрянула назад и остановила нас жестом руки. Мы вчетвером, скрытые пышным кустом сирени, остались за поворотом улицы.

К воротам савельевского дома подъехал черный экипаж, запряженный парой вороных лошадей. Дверца кареты распахнулась, с подножки спрыгнул человек в мундире с блестящими эполетами на плечах и бодрой походкой вошел в калитку.

– Князь… – обернувшись к нам, беззвучно, одними губами, прошептала Аглая.

Мы переглянулись.

– Он здесь явно инкогнито, – сквозь зубы процедил Данилевский. – Гербы, вон, фамильные на карете завешены, да и не по рангу ему совсем на простой конной паре выезжать.

Аглая поманила нас пальцем, и мы двинулись за ней в противоположную от ворот сторону. Пройдя с полсотни саженей, я увидел в ограде маленькую неприметную дверцу.

Кузина, сунув руку в обрамлявшую дверь листву, щелкнула невидимой для нас задвижкой, и мы один за другим проскользнули через эту тайную калитку в сад.

Аглая, потянув меня за рукав, прошептала Липе и Данилевскому:

– Подождите нас здесь!

Наши спутники остались у ограды. Я же последовал за кузиной по узкой тропинке, извивавшейся среди деревьев и выведшей нас к тыльной стороне дома.

– В последние годы отца мучила водянка, и ему было тяжко принимать посетителей наверху, в своем рабочем кабинете, – проговорила Аглая. – Поэтому внизу он приказал устроить для себя приемную, чтобы вести переговоры там. Думаю, матушка поведет князя именно туда.

Мы прошли вдоль дома и оказались среди густых кустов сирени прямо под окнами приемного кабинета. «Только бы Сапсан не решил обходить свои владения именно сейчас», – подумал я, поскольку мое появление в них он всегда отмечал громким заливистым лаем.

Я осторожно заглянул в окно. Как раз в эту минуту дверь распахнулась, и в кабинет, следуя за Надеждой Кирилловной, и вправду вошел нежданный посетитель. Хозяйка дома прошла в дальний угол, к столу, и, встав там, замерла в ожидании.

Князь же остановился у зеркала, висевшего на стене у самой двери. Он вынул из кармана маленькую щеточку и принялся аккуратно расчесывать свои усы. Он был вовсе не так стар, как мне ранее представлялось, – лет, наверное, тридцати пяти, – холен, солиден и, в отличие от своего младшего брата, не выглядел хлыщом и вертопрахом.

– Почтенная Надежда Кирилловна, – низким голосом проговорил князь, по-прежнему разглядывая в зеркале свои идеально подстриженные усы, – спешу вас заверить, что новость о завещании поразила меня не меньше, чем вас.

Потом он повернулся к окну, и мы с Аглаей отпрянули, боясь оказаться замеченными.

Князь подошел к Надежде Кирилловне и продолжил:

– Я бы не стал беспокоить вас своим визитом без лишней надобности, понимая, сколь необходимо вам уединение в столь тяжелую минуту. Но, сказал я себе, ведь именно на мою поддержку для своей семьи рассчитывал покойный Петр Устинович. Посудите сами: дело, которое чрезвычайно заботило его, он передал нам с братьями – кому же продолжать его вести! Ведь и капиталов наших в общих с Петром Устиновичем прожектах более чем достаточно. Однако, задал я себе вопрос, только ли свои капиталы доверил мне покойный? Нет и нет! Его семья также непременно должна оставаться под моим покровительством.

Он приблизился к Надежде Кирилловне и поцеловал ей руку.

Вероятно, это было прилично в дворянских кругах, но Надежда Кирилловна была купеческой женой, и этот жест почтения ее явно смутил.

– Что же… вы предлагаете, любезный Евгений Константинович? – вздохнула она.

– Поддержку! В особенности финансовую. Я намерен выдать вам расписку, по которой вы сможете получить в банке двадцать тысяч рублей. Думаю, это лишний раз докажет мою искренность. Однако… – Князь на секунду запнулся, словно от смущения. – Мне даже как-то неловко вас просить об этом, но я хотел бы уладить один пустяк.

– Какой же?

– Я, Надежда Кирилловна, не менее вашего покойного мужа привык держать свои дела в полном порядке. И хочу забрать некоторые бумаги, которые оставались у Петра Устиновича на сохранении. Я веду речь о старых векселях моего отца. Вам они совершенно ни к чему, а мне весьма потребны: семейный архив всегда надобно держать в порядке. Знаете ли вы что-нибудь о них?

Надежда Кирилловна замялась:

– Я была столь далека от дел и бумаг Петра Устиновича… Надо бы расспросить управляющего. Может, он что-нибудь знает.

В кабинет вошла горничная, держа в руках поднос с чаем и сластями. Мы тем временем продолжали стоять на нашем посту и слушать, но князь Кобрин вскоре распрощался. Его шаги послышались сперва в коридоре за кабинетом, затем на крыльце, потом на посыпанной гравием дорожке. Наконец до нас донеслось фырканье лошадей, щелканье кнута, скрип рессор и удаляющийся цокот копыт.

Когда все стихло, мы поспешили вернуться к калитке. Только здесь мы вздохнули свободно. Аглая тихо засмеялась, прикрывая рот рукой, как хихикают маленькие девочки, прежде чем прошептать подружке на ухо какой-нибудь пустяковый секретик. Как ни странно, смеяться подобным образом захотелось и мне: слишком уж сильное напряжение мы испытали в этот час. Теперь мы оба прыскали и тряслись от смеха, будучи неспособными выговорить ни слова.

– Похоже, князь почтил своим визитом ваш дом, чтобы рассказать пару фривольных анекдотов? – промолвил Данилевский, переводя удивленный взгляд с меня на Аглаю.

– Нет, не совсем, – пытаясь подавить нервный смех, ответил я. – Князь хочет получить назад свои векселя.

– Векселя?

– Ага. – Я снова глупо хихикнул.

– А вот это интересно! Выходит, он уверен, что бумаги остались у семьи покойного.

Мы замолчали и обернулись к Аглае. Та пожала плечами:

– Что вы оба на меня так смотрите? Я впервые слышу об этих ваших векселях! О чем это вы ведете речь?

Я коротко пересказал кузине все то, о чем несколькими днями ранее мне поведал Данилевский: о старом князе, у которого ее отец служил управляющим, о выкупе Савельевым у кредиторов всех долговых обязательств и о спасении им княжеского семейства от неминуемого разорения. Не забыл я упомянуть и о том, что после приобретения всех векселей управляющий уже перестал быть управляющим, а стал успешным купцом, в руках которого, помимо его собственных, оказались все капиталы княжеской семьи.

– Все так запутано, – прижала пальцы к вискам Аглая. – Вы хотите сказать, что мой отец спас их семейство от разорения, но и всеми их богатствами пользовался лишь по своему усмотрению? Это же шантаж!

– Если хочешь миллионами ворочать, зайчиком остаться не выйдет, – ответил Данилевский. – Но когда маленький капитал прикладываешь к капиталу посолиднее, да еще и сам выбираешь нужных людей для крупных сделок, неудивительно, что дела идут в гору.

– Значит, все савельевское наследство они почитают за свое, – подвела итог Аглая. – Теперь у них есть и миллионы, и возможность их тратить. И все же, выходит, выкупить у отца векселя при его жизни они так и не смогли. И где-то они до сих пор хранятся. Вот бы их отыскать! Их же, наверное, можно выгодно продать.

Разговаривая, мы вышли из сада и подошли к дому. В этот момент на крыльце появилась Надежда Кирилловна, которая полным удивления и недовольства взором принялась изучать нашу компанию.

Прятать в кустах долговязую фигуру Данилевского было уже поздно, и я с мучительным напряжением всех своих умственных способностей стал соображать, как бы объяснить присутствие незнакомого молодого человека рядом с двумя незамужними девицами без соответствовавшего приличиям представления его персоны их родителям.

– Разрешите, Надежда Кирилловна, представить вам моего товарища по гимназии, – не слишком уверенным голосом отрекомендовал я своего приятеля тетке. – Случайно встретились на прогулке! Я даже не знал, что он сейчас в Москве.

– Почему же случайно? – Отодвинув меня плечом в сторону, Данилевский шагнул вперед. – Надежда Кирилловна, я очень давно хотел оказаться вам представленным и рекомендованным. Как и многие наши земляки, мой старший брат получил место благодаря покровительству вашего супруга, Петра Устиновича, что во многом предопределило его счастливую судьбу на службе.

– Вот как? – Надежда Кирилловна сменила гнев на милость.

– Да, я хотел, честно вам признаюсь, последовать примеру брата и, попросив аудиенции у Петра Устиновича, спросить его совета и, возможно, оказаться полезным на какой-нибудь службе под его началом или началом его помощников. Но, к моему глубочайшему сожалению, когда я прибыл в Москву, я узнал о постигшем нас всех несчастии. Поверьте, уважаемая Надежда Кирилловна, не отсутствие рекомендаций от вашего любезнейшего мужа, храни Бог его душу, расстроило меня, но то, что я не смогу выразить ему всю ту благодарность от всего нашего семейства, которую хотел бы высказать лично. Ведь сколько земляков Петр Устинович вывел в купцы, скольким дал лучшую судьбу…

Весь этот монолог лился из уст Данилевского так искренне, что Надежда Кирилловна даже позволила подхватить ее под руку и увлечь с крыльца к яблоне, под которой был накрыт к чаю стол.

– Да-да, вы совершенно правы… м-м-м… Андрей Федорович? Совершенно правы, – вздыхала она. – Ах, скольким людям помог мой несчастный покойный муж! Я всегда ему говорила: дескать, еще немного, и вся Самара переедет в Москву, а он всегда неизменно мне отвечал: «Свои надежнее». И ведь такие дела делались, такие капиталы в ходу были! Спасибо вам за теплые слова. Вот скольким помог, а разве кто-нибудь ко мне пришел? Так, после похорон лишь пару карточек визитных оставили, и все. Оставайтесь, любезный Андрей Федорович, на чай! Уже и самовар готов, а горничная наша у разносчика халвы да райских яблок в сахаре накупила.

Мы с девушками пошли следом.

– И как это у него получается? – прошептала рядом со мной Липа.

– Не представляю, – ответил я, – но, пожалуй, я вычеркну из списка обязательных дел посещение театра.

Липа чуть слышно рассмеялась и отвернулась к Аглае, делая вид, что смахивает с рукава ее платья букашку. Я же, из последних сил состроив приличествующую случаю серьезную физиономию, шагнул к столу.

За чаем Данилевский продолжил обхаживать Надежду Кирилловну. Пожалуй, и десятой доли его обаяния с лихвой хватило бы на то, чтобы заполучить у хозяйки дома дозволение свободно приходить и проведывать меня по «старой гимназической дружбе».

После трапезы Андрей, сославшись на дела, отложенные до вечерней поры, попросил разрешения покинуть нас. Я вызвался его проводить, и мы вышли из сада за ворота.

– Ну и брехло же вы, Андрей Федорович! – не удержался я. – В вас погибает талант актера. Или, может, авантюриста?

– Импровизация. – Студент вытянул вверх указательный палец. – Учитесь!

И мы оба расхохотались.

– Ну что же, – сказал Данилевский. – По крайней мере, я теперь получил законную возможность появляться в вашем доме.

– Это сейчас так важно? – ответил я. – Помнится, раньше нам для веселых встреч было достаточно трактиров и студенческих вечеров на съемных квартирах.

Андрей кончил смеяться.

– Клянусь весами Юстиции! Если ты решил наследство кузины с теткой отдать за так их сиятельствам, – нахмурился он, – да и сам хочешь остаться ни с чем, то это, конечно же, совсем не важно. Однако разве это будет правильным? А вот если векселя найти, тут уж разговор другой будет. Очень может статься, что бумаги спрятаны где-то в доме. Мне это чрезвычайно любопытно. Я как будущий адвокат очень хочу помочь вам утереть нос князю и его своре.

– Да, ты прав. Как мы поступим дальше?

– Попробуй узнать у Аглаи, где и как ее отец хранил деловые бумаги. Где-то же он спрятал векселя, да так, что их не нашли лучшие сыщики. А работали для старшего князя именно они, уж не сомневайся! Шансов немного, но, как показывает жизнь, все мы знаем гораздо больше, чем нам кажется. Вдруг Аглая вспомнит что-то такое, что приведет нас к тайнику… Векселя – наш единственный козырь, хотя после оглашения завещания я не могу быть уверенным, что он окажется достаточно сильным. Кто знает, сколько там задолжал старый князь?

Я вернулся домой с первыми грозовыми раскатами. Липу я, к своему разочарованию, в гостях у Савельевых уже не застал, а вскоре и Надежда Кирилловна, сославшись на головную боль, покинула нас с кузиной и поднялась к себе. От нечего делать я устроился коротать вечер в большом кресле в гостиной, взявшись за газеты. Тут же Аглая читала книгу, расположившись на миниатюрной козетке и облокотившись на круглую бархатную подушечку с длинной бахромой и кистями. Мягкий боковой свет лампы, стоявшей рядом на столе, отбрасывал на стены комнаты тени и делал профиль Аглаи похожим на лик Клеопатры с полотна Кипренского.

Тишину и уют гостиной нарушали лишь шум дождя, рокочущий гром и всполохи молний в окнах. Через несколько минут, так и не перевернув ни одной страницы, Аглая захлопнула книгу.

– Нет, так совершенно невозможно читать! – воскликнула она. – Не могу отделаться от этого гнетущего ощущения. Будто мы сами очутились в каком-то жутком романе. Эта гроза, эти векселя, этот князь, слухи, завещание… Вам не страшно?

Я отложил газеты и с напускным спокойствием ответил:

– Если наши подозрения верны, то самое страшное уже произошло. Убийство и подлог – чего еще нам бояться? Или вы считаете, что они могут зайти дальше?

– А вы умеете успокоить. – Кузина резко села на своей козетке и отбросила книгу в сторону.

В комнате повисло напряженное молчание. Было слышно только, как дождевые капли барабанят по крыше.

– Аглая, вы можете предположить, где ваш батюшка мог спрятать ценные деловые бумаги? – наконец не вытерпел я.

– Я думаю об этом весь вечер и ничего не могу придумать. – Аглая пожала плечами.

– Нам надо осмотреть кабинет вашего отца, – предложил я.

В ответ Аглая покачала головой:

– Когда мы с матушкой вернулись домой, там был жуткий беспорядок. Князь объяснил это необходимостью собрать и забрать какие-то важные документы.

– Но мы же знаем теперь, что тех самых важных документов они не нашли, – не сдавался я.

– Вы хотите идти туда сейчас, в такую темень, когда кто-нибудь может нас услышать? – Кузина, возражая мне, все же поднялась и укуталась в висевшую на спинке козетки шаль.

За окном снова ударил раскат грома.

– Днем это сделать почти невозможно. – Я все пытался заразить Аглаю своим азартом. – Наши поиски не ускользнут от бдительного взгляда вашей матушки. А сейчас такая буря за окном! Она заглушит любой случайный шум.

Искра молнии на мгновение осветила лицо Аглаи, придавая ее испуганному взгляду долю античной трагичности. Девушка встала и дрожащей рукой взяла со стола лампу. Пламя за стеклом качнулось и затрепетало.

– Что же, этот день и так был ужасен. В самый раз закончить его посещением кабинета моего покойного отца, – пробормотала кузина, сделав упор на предпоследнем слове.

Мы, стараясь ступать как можно тише, вышли из гостиной, осторожно прошли по коридору, озаряемому грозовыми всполохами, и поднялись вверх по лестнице. Подойдя к двери кабинета, Аглая остановилась и обернулась ко мне:

– Это совершенно необходимо?

Не ответив кузине, я отстранил ее и толкнул дверь. Петли предательски заскрипели, весь дом, как мне показалось, содрогнулся.

Втянув головы в плечи, мы замерли в ожидании топота ног прислуги, сбегающейся с разных концов усадьбы. Аглая, закрыв ладонью рот, вжалась в стену.

Но на шум никто не откликнулся. Большой темный дом все так же безмолвствовал. Только за окнами шумел дождь, на пару с ветром стуча в стекла ветками цветущих в саду деревьев.

Я опять взялся рукой за дверную ручку, и в сумраке снова раздался громкий протяжный скрежет. Аглая схватила меня за рукав и покачала головой. Мне пришлось подчиниться.

Мы вернулись в гостиную, и Аглая упала в кресло.

– Все, достаточно! Никаких ночных обысков и осмотров, никаких расследований и догадок! Подлог, убийство, смерть юриста, заверившего завещание… Мне и днем уже ходить страшно, а уж ночью… Нет, это невозможно, увольте! – Она стукнула кулачком по подлокотнику кресла и вдруг, закрыв лицо рукой, тихо расплакалась.

Я совершенно растерялся. Не зная, что делать и с какой стороны подступиться к этому огромному и неудобному креслу с плачущей в нем кузиной, я беспомощно озирался в поисках графина с водой. Потом я просто встал перед сестрой на колено и взял ее за руку.

Немного погодя, Аглая всхлипнула, вздохнула и чуть улыбнулась мне сквозь слезы:

– Все в порядке, Мишенька, со мной все в порядке. Идите, милый, спать.

Мне ничего не оставалось, как отправиться в свою комнату.

Раздевшись и умывшись, я вспомнил, что так и не написал письма матери, но сил у меня больше не оставалось, и я решил отложить это дело на завтра, набросал лишь несколько строк в своей записной книжке. В комнате из-за грозы было немного зябко, да и переживания ушедшего дня давали о себе знать колючим холодком по коже, поэтому я забрался в кровать, предчувствуя вероятное приближение лихорадки.

«Не слечь бы ненароком, – подумал я. – Это было бы нынче совсем некстати».

Сон все не шел. Гроза закончилась. Шум за окном стих, и только с кровли еще то тут, то там срывались крупные капли воды и звонко шлепались в натекшие под окнами лужи. Я встал и приоткрыл окно. Сад дохнул на меня своим влажным, терпким и сладким ароматом. Но легче мне не стало.

Вдруг в пустынном безмолвии дома мне послышался скрип. Я обернулся к двери и прислушался. Тишина… Я на цыпочках подошел к двери и замер. Тихо…

Я затаил дыхание. «Неужто показалось?» Удивившись правдоподобности своей иллюзии, я вздохнул и тут снова услышал этот звук – это был скрип. Скрип двери в хозяйский кабинет.

Кто-то вошел в кабинет? Вор? И дом, и двор заперты, и на дворе полно прислуги. Аглая? Она сейчас слишком напугана, чтобы снова пойти туда. Тетка, Надежда Кирилловна? Но почему сейчас? Уж она-то всегда может это сделать днем. Слуги? В самом доме живут только горничная да кухарка, но едва ли им что-то может понадобиться в хозяйском кабинете.

Я сел на кровать и снова прислушался. Было тихо. И все же мне мерещились шаги, стуки, скрипы, какой-то шелест и позвякивание. Голова плыла. Я лег в постель и лежал, совсем не шевелясь и стараясь разом расслышать хоть что-нибудь и не слышать ничего.

Сколько это продолжалось, не знаю, так как силы, видимо, окончательно покинули меня, и я сам не заметил, как наконец уснул.