Текст книги "Точка после «ять»"

Глава V

Утром я проснулся совершенно разбитым. Спустившись к завтраку, я увидел в столовой Аглаю. Она стояла у окна, и темные круги под ее красными глазами свидетельствовали, что она тоже провела бессонную ночь.

Не успели мы поприветствовать друг друга, как в столовую вошла Надежда Кирилловна. Она была одета по-дорожному, и вид у нее был самый решительный.

– Аглая, друг мой, я вчера перед сном вспомнила об одном важном деле: в нашей бывшей усадьбе на Клязьме мне нужно успеть забрать кое-какие вещи, пока они не попали к князьям, да и бумаги посмотреть. Придется на пару дней уехать, – сказала она. – Ты не хочешь составить мне компанию? Кучер уже закладывает экипаж.

Кузина побелела.

– Простите, матушка, но мне что-то неможется, – прошептала она и схватилась за резную спинку стула.

– Боже мой, конечно! Такие события, такие нервы. – Тетка перекрестилась сама и осенила крестным знамением дочь. – Хорошо, оставляю вас с Михаилом Ивановичем под надзором нашей кухарки. Аглая, ты побереги себя! Михаил Иванович, а вы присмотрите за сестрой, будьте так добры. Да, и не забудьте написать матушке обо всех наших злоключениях. – И она, распрощавшись с нами, вышла во двор, на ходу раздавая прислуге последние распоряжения.

Мы остались в столовой одни. Аглая, собирая с подоконника в ладонь опавшие лепестки герани, молча смотрела в окно: во дворе лакей Тихон, одетый в длинный синий кафтан и шапку с меховой опушкой, укладывал в легкую бричку для дальних поездок теткин багаж.

Я подошел к кузине почти вплотную.

– Могут ли векселя оказаться на вашей летней даче? – прошептал я.

– Едва ли, – так же тихо ответила Аглая. – Отец никогда не хранил там ничего важного или ценного.

– Однако ваша матушка, вероятно, желает удостовериться в этом лично. В любом случае ее отъезд ненадолго развязывает нам руки.

– Вы намерены снова идти в отцовский кабинет?

– Мы должны попытаться ухватить эту нить! Или же убедиться в том, что в кабинете и в доме вовсе нет никаких документов и что нужно искать в другом месте. Проверим все, другой такой случай вряд ли представится.

Аглая помолчала, а потом бросила скомканные сухие лепестки в цветочный горшок:

– Кухарка после завтрака отправится за провизией, и я позабочусь, чтобы она не позабыла об этом. А горничную и вовсе отпущу. Маша наверняка будет рада выходному дню.

– Стало быть, вы больше не боитесь? – улыбнулся я.

– Не боюсь. Днем я чувствую себя намного уверенней.

– Разрешите мне пригласить Данилевского? Он может нам пригодиться. – Я вспомнил вчерашнюю сцену с теткой в саду.

– А я тогда позову Липу, – согласилась Аглая. – Она не простит мне, если мы соберемся для такого дела без нее.

Совсем скоро теткин экипаж с грохотом выехал со двора, а после завтрака, прошедшего в задумчивом молчаливом ожидании, кухарка засобиралась на рынок. Меж тем я вышел за ворота, подозвал первого попавшегося уличного мальчишку, дал ему несколько медяков и поручил снести одну записку в дом купцов Егоровых, а вторую – на квартиру моего приятеля-студента.

Не прошло и получаса, как в нашей гостиной появилась Липа, одетая в гранатовое платье с кружевом, обворожительная, как всегда, а следом за нею – и Данилевский.

– Вы оба бледны, будто увидели привидение, – сказала нам вместо приветствия Липочка.

Мы с Аглаей только молча переглянулись.

– Дом в полном нашем распоряжении на пару часов, не более, – сказал я.

Кабинет купца Савельева соединялся внутренней дверью со спальней, так что осмотреть мы могли сразу два помещения. Комнаты тщательно прибрали, но следы вторжения все же остались: все ящики бюро были пусты – вероятно, бумаги из них просто свалили в мешок, да так и вывезли. То же самое было проделано и с ящиками большого тяжелого стола. На его столешнице, ножке и на полу рядом еще виднелись следы чернил: судя по всему, чернильницу в спешке опрокинули и отшвырнули прочь.

– Да, это явно сделали при обыске, – подтвердила Аглая. – Отец всегда был предельно аккуратен.

Мы, стараясь не шуметь, ходили по кабинету, осматривали, скрючившись, каждый угол стола и бюро, вставали на цыпочки, пытаясь заглянуть за шкаф, но толку из нашего исследования не выходило.

Наконец Данилевский выпрямился.

– Нет, так дело не пойдет! – заявил он. – Мы действуем не по правилам. Барышни, присядьте, пожалуйста.

Липочка и Аглая послушно опустились на диванчик, стоявший у двери.

– Мы суетимся и не знаем, что и как искать, – продолжил студент. – Давайте определимся с нужными действиями и их последовательностью. Я поясню: мы пядь за пядью осматриваем комнаты от окон до дверей и ничего не пропускаем. В бюро, – он вытащил ящик и приложил его к боковой панели, – проверяем ящики: их длина должна совпадать с глубиной шкафа. Если это не так, то ищем внутри потайное отделение. Панели на стенах надо простучать, половицы – тоже. Главное – выявить под ними возможную пустоту, ибо звук над тайником будет не короткий, тихий и сухой, а протяжный, гулкий и громкий. Все диваны и кресла следует тщательно прощупать, ножки – попробовать открутить: внутри них тоже можно что-то спрятать, свернув в трубочку, например бумаги, письма, векселя…

Так мы и поступили, однако результатов спустя полчаса напряженной и кропотливой работы не достигли решительно никаких.

Я привинтил обратно ножку маленького кресла и поднялся.

– Уважаемый мсье сыщик! Знаете, что я думаю обо всем этом? – спросил я Данилевского. – Едва ли мы сможем тут что-то найти, если по этому принципу дом явно уже неплохо обыскали.

– У тебя есть другие предложения? – отозвался тот, стряхивая сор с рукавов кителя.

– Ну, для начала стоит перестать заниматься заведомо бесполезной работой.

– Я думаю, Миша прав, – сказала Липа. – Тут до нас кто-то так тщательно все проверил, что даже на ящиках бюро ни пылинки. А некоторые из них явно поместили не в свои ячейки. – С этими словами она поменяла два ящичка местами, и те, щелкнув под пальцами девушки, встали в гнездах гораздо ровнее, нежели стояли до того.

– Мне кажется, пора уходить, – прервала наш спор Аглая. Она поднялась и вышла из отцовского кабинета.

Мы не стали с ней спорить, молча спустились и прошли за ней в беседку.

– Простите меня, но я не могла там более находиться, – вздохнула Аглая, садясь на скамейку. – Боже, какие могут там быть тайники?! Я не хочу видеть этих векселей и не понимаю, что они нам дадут. Разве это поможет доказать, что отца убили?

В саду скрипнула калитка. Это вернулась домой кухарка, ведя за собой носильщика, навьюченного корзинками и мешками с явно солидным запасом провианта.

– Вовремя мы ушли, – проговорил Данилевский, проводив взглядом эту маленькую процессию.

Однако в возвращении кухарки с рынка имелись и преимущества, поскольку совсем скоро для нас в саду был накрыт стол и выставлен горячий самовар.

После обеда и чая мы еще долго сидели, болтали и смеялись над шутками Данилевского и над веселыми последними новостями, услышанными от Липы, пока не заметили, что вечер уже принялся раскрашивать небо в золотисто-багряные тона.

Данилевский выпил еще чашку чаю, заев ее очередным большим калачом, и с благодарностями распрощался.

– Ах, я, как и всегда, совершенно забыла о времени! Мне тоже давно пора. – Олимпиада повернулась ко мне, и ее глаза лукаво блеснули. – Михаил Иванович, вы не проводите меня?

– Почту за честь, – ответил я, втайне радуясь поводу побыть с Липой наедине.

Аглая с насмешливым укором посмотрела на нас и исчезла в глубине сада.

Дом Липы, утопавший в зелени, находился совсем недалеко от усадьбы Савельевых. К нему от дороги, по которой мы шли, вверх по холму вилась тропинка.

– Михаил Иванович, давайте прогуляемся. Весь день такая духота! Мне ужасно не хватает воздуха! – сказала Липа, накидывая на плечи свой палантин. Полупрозрачный, такого же густого гранатового оттенка, как и ее платье, он развевался в первых порывах предгрозового ветра, окутывая красными языками шелкового огня то бледную шею, то запястья девушки, видневшиеся между оборками рукавов и кружевной тканью перчаток.

Я остановился, всматриваясь в багровеющее небо, на которое с одного края стремительно наползала темная клубящаяся облачная пелена. Неужели снова будет дождь?

– Тучи обойдут нас стороной, я уверена, – прищурилась моя спутница. – Хотите, я покажу вам место, где гулять в сумерках особенно удивительно?

– Только если дома вас не хватятся… – скорее из вежливости, нежели из искреннего опасения ответил я.

– Пойдемте, Миша, тут недалеко. – Липа свернула на боковую тропинку и побежала с холма вниз, в сторону от своего дома.

Я поспешил за ней. Небо стремительно темнело, но гранатовое платье девушки мелькало впереди, разрезая сгущавшиеся сумерки, и мне ничего не оставалось, как только стараться не отстать.

Наконец Липа остановилась.

– Вот мы и на месте, – сказала она, чуть запыхавшись. – Теперь можно идти спокойнее.

Я перевел дух и осмотрелся. Мы стояли у невысокой оградки кладбища. Мне стало немного не по себе, Липа же была совершенно спокойна и даже, как мне показалось, весела. Она потянула на себя почерневшую от времени калитку, но та не поддалась, и я поспешил к девушке на помощь.

– Кладбище дает огромную свободу. Я это уже давно поняла. Подумайте только, никто и слова не скажет против того, что я хожу сюда одна. А ведь девице приличествует сопровождение даже при обыкновенных прогулках. Никто не спросит, отчего я тут… – С этими словами Липа неспешно обходила по узким тропинкам старые замшелые каменные плиты и потемневшие деревянные кресты.

Некоторые могилы утопали в цветах, другие были совсем заброшены. Невольное любопытство подталкивало меня по очереди читать эпитафии на надгробных камнях, и мне казалось, что со всех сторон до меня доносятся предостережения и нравоучения, исполненные житейской мудрости всего человечества. Здесь были и краткие выдержки из Ветхого Завета, и бесталанные, но пронизанные искренней любовью четверостишия, и сухие сдержанные слова о чьей-то давно прожитой жизни – пара строк, вырезанных на могильном граните.

Вдали среди предгрозового вечернего сумрака светился огонек: это над входом в старую замшелую часовню горела лампада.

Липа свернула на боковую дорожку и остановилась.

– Миша, вы были когда-нибудь на могиле вашего дядюшки? – спросила она, уже второй раз называя меня любезнее, чем того требовали обстоятельства.

Я покачал головой. Действительно, во всей этой суете с наследством я позабыл, что дядя был мне и просто родственником, близким, родным человеком. Мне стало неловко.

Липа обернулась:

– Хорошо здесь! На кладбище все чувствуешь намного острее. Да и память проясняется.

Я остановился у нового деревянного креста и холмика земли, горбившегося перед ним. Напротив, у соседней могилы, почти целиком вросла в землю низенькая каменная скамейка. Я перчаткой смахнул с нее бледные сухие прошлогодние листья и сел. Мой взгляд скользнул по кресту, на котором темнели резные буквы: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится».

Я вспомнил себя мальчишкой, вспомнил свое детство и дядю, изредка приезжавшего к нам в гости, вспомнил однажды подаренную им деревянную лошадку и сладости, которые он всегда нам привозил. Отрезы тканей, преподнесенные им моей матери, были столь богатыми, что потом удивляли весь город. Я вспомнил, как боялся дотрагиваться до этой материи, насколько тонкой и воздушной она казалась. Вспомнил я и огромный стол, который накрывали к дядюшкиному приезду, и большого гуся, которого выставляли на огромном рдяном блюде в окружении сморщенных печеных яблок. Дядя очень любил мою голубятню и спрашивал меня о ней, и вместе мы ходили смотреть молоденьких голубков диковинных пород, которых мне дарили на именины или на Пасху.

Сверкнула молния, и через секунду по небу покатился раскат грома.

Липа схватила меня за руку:

– Скорее отсюда, а то вымокнем! – И она побежала вперед, увлекая меня за собой.

Но дождь уже хлестал вовсю.

Мы стремглав пронеслись через лабиринт тропинок, затерянных между могил, к часовне, прямо на огонек лампады. Массивные каменные ступени церквушки, расписанные теперь темными водяными струями, были покрыты слоем опавшего липового цвета. В жару камни раскалялись, и цветки на них просушивались до бледно-желтой трухи. Сейчас юбки Олимпиады смели их прочь, оставив за девушкой чистую дорожку.

Липочка подбежала к двери и дернула позеленевшую ручку. Часовня была открыта, мы вошли внутрь.

– Я думаю, это подходящее укрытие, – сказала Липа, убирая со лба мокрую прядь волос, и шагнула вперед. – Боже! Посмотрите, как красиво!

Большие кусты сирени, росшие снаружи, закрывали маленькие окна часовни, и поэтому внутри было темно. Лишь у иконы Троицы горела лампадка, а слева от нее в полутьме слабо сверкал образ Богоматери.

Мы подошли ближе.

На окладе иконы сидели десятки светлячков. Старинный киот у маленького приоткрытого окошка стал пристанищем для этих удивительных насекомых, спасавшихся от ненастья.

– Это просто волшебство, – прошептала Липа. – Какое невозможное украшение…

Снаружи вовсю шумела гроза. Струи ливня, казалось, слились в один нескончаемый поток. Последние просветы на небе исчезли за тучами, и мир погрузился в дождь. В часовне было сухо, чуть душно, тепло и таинственно. Присесть было некуда, поэтому я снял сюртук и разложил его на полу подкладкой вниз.

– Ваши родные уже, наверное, вас хватились, – сказал я, жестом приглашая Липу присесть и отдохнуть.

– Ничуть, – отозвалась девушка. – Они уверены, что я осталась у Аглаи. Так уже было много раз.

– Что же, укрыться тут и подождать явно лучше, чем промокнуть и схватить лихорадку. Перед свадьбой-то…

– Ах, вы уже знаете? Аглая рассказала? – кокетливо спросила Липа.

– Нет, Надежда Кирилловна как-то упомянула об этом. О вашем приданом и о том, что благородное семейство вашего избранника слишком высоко ценит свое благородство.

Липа, подобрав мокрый подол платья, села рядом со мной на сюртук, по-детски поджав под себя ноги.

– Слишком высоко, – согласилась она. – Ну а мне все равно, что мой отец занимается торговлей скотом. Зато долгов карточных у него нет и дом наш не заложен.

– Значит, вы против вашего союза?

– Если говорить по правде, то нет. Представляете, не против! Мой нареченный беден, но его титул откроет многие двери и мне, и моему отцу. И знаете, новое положение даст мне чуть большую свободу, нежели теперь, может, и гораздо большую. Да уж не так и противен мне жених. Он не стар, он учтив и образован. Осталось только договориться о том, во сколько голов скота они оценивают свою фамилию и титул. Правда, это занятно? Титул, стоивший нескольких тысяч коров, оплаченной закладной и большого дубового шкафа с итальянской резьбой. Вам смешно? Мне – очень! И когда я появлюсь на свадебном балу, то среди розовых мраморных колонн залы я буду представлять себе не людей, а тысячи пасущихся и мычащих буренок, и закладные будут играть в карты за ломберными столиками… Право, это очень мило! Вы осуждаете меня?

– Даже мысли не было.

– Ах, а я себя иногда осуждаю! Вы, наверное, думаете, что я должна любить и потому быть счастливой, либо же быть несчастной и страдать оттого, что судьба связывает меня с чужим человеком против моей воли? Но открою вам секрет: все неверно! Мне было бы скучно просто любить. Страдания мне более отрадны, и эта свобода тоже, когда я могу приходить сюда по ночам, чтобы побродить по кладбищу и подумать о своем. Да, представьте, меня тут несколько раз замечали – ночью, среди могил – и ни разу не решились даже близко подойти, а я ведь умышленно прихожу сюда именно в светлом платье.

– Это просто удивительно! Я не успел заметить в вас склонности к меланхолии и мистицизму.

– Это самая оберегаемая моя тайна. Я и вправду полюбила это кладбище, а если бы это заметили дома, то эти прогулки мне бы тут же запретили. Но не запрещают. И, стало быть, не замечают. – И Липа вздрогнула.

– Вы озябли? – спросил я.

– Нет. И давайте сегодня будем говорить друг другу «ты». Вам, Миша, совсем не идет ваше «Михаил Иванович», – шутливо прогудела Липа, произнося мое имя. – Чересчур солидно для вашего юного и бледного лица!

– «Олимпиада» тоже звучит втрое длиннее и тяжелее, чем хотелось бы, – не остался я в долгу.

– Вот видишь, – будто бы улыбнулась в полутьме девушка, – значит, сегодня – Липа…

Мелкая сладкая дрожь волной прокатилась по моему телу.

– Липа, дай мне руку, – попросил я.

Боясь повернуться к ней лицом, краем глаза я заметил, как она медленно и аккуратно сняла перчатку, а потом потянулась и своими длинными тонкими пальцами взяла меня за руку.

У меня перехватило дух и застучало в висках. Казалось, время замерло, и никому не нужно было ни оправдываться, ни в чем-то признаваться, ни говорить о чем бы то ни было. Я остатками сознания мог только молиться, чтобы из глубины дождя внезапно не возникла перед нами чья-нибудь мокрая фигура, не вторглась в наше темное, теплое, мрачное и такое красивое убежище и не нарушила нашего уединения.

Липа положила голову мне на плечо. Я почувствовал своей щекой пряди волос, выбившиеся из ее прически, я услышал ее дыхание. Пальцы ее в моей руке почти не двигались, но, казалось, они говорили гораздо красноречивее любых слов – о любви, о вечных клятвах, данных друг другу мужчиной и женщиной перед Богом и людьми… А может, о том, что сейчас наши руки сплетены и что эта старая часовня, холод этого каменного пола, этот запах воска и ладана, этот дождь и этот миг только наши, и они навсегда останутся нашим общим воспоминанием.

Я любовался пальцами Липы в моей руке, а потом вдруг поцеловал их. И еще. И еще… Мысли, стук сердец, дыхание, время – все остановилось и растворилось в темноте часовни.

Но дождь, увы, заканчивался. Небо посветлело, и казалось, что ночь обратилась вспять. Нужно было возвращаться.

Мы поднялись. Я нехотя надел свой сюртук, и Липа отряхнула пылинки с его рукавов и воротника. Я повернулся к ней и, едва удержавшись от того, чтобы не поцеловать ее, только бережно поправил непослушный локон, вьющийся у ее виска. Еще несколько мгновений мы стояли и смотрели друг другу в глаза, не промолвив ни слова.

Потом мы вышли за дверь. Наших раскрасневшихся лиц коснулся свежий вечерний ветер. Липа снова взяла меня за руку, и мы, прыгая через лужи, закружили вокруг могил по пути к воротам кладбища.

– Теперь мы снова в мире людей, и нам снова придется быть осторожными, – сказала Липа. И, помолчав, добавила: – Зато теперь у нас есть тайна.

Она подошла ко мне вплотную и поцеловала меня прямо в губы.

От калитки ее дома я с легким кружением в голове и на ставших будто бы ватными ногах неторопливо доплелся в сумерках до усадьбы Савельевых. Ворота были уже закрыты, но внизу под ними оставалась щель, которую обычно по ночам закладывали доской-подворотней. Щель эта была достаточно широкой для того, чтобы протиснуться в нее взрослому человеку, но после дождя под воротами разбухла такая грязь, что войти в дом инкогнито этим путем я не отважился.

Свернув за угол и пройдя дальше вдоль ограды, я добрался до уже знакомой мне калитки. Она бесшумно распахнулась передо мной. Я скользнул по дорожке к дому и мягко толкнул дверь черного хода, которая тоже оказалась незапертой. Я мысленно поблагодарил Аглаю за предусмотрительность и неслышно, как тень, не скрипнув на лестнице ни единой половицей, поднялся к себе.

Уже лежа в постели, по обыкновению, с карандашом в руке листая свою записную книжку, я не мог не думать о Липе. Все события ушедшего дня просто померкли в моей памяти, вытесненные одной – главной – новостью и переполнявшими меня чувствами. Случившееся казалось мне сном. И перетекая сознанием из мнимого сна в настоящий, я видел Липу, которая обворожительно улыбалась мне, как тогда, при прощании, перед тем как скрыться за калиткой. И клянусь, что эту улыбку я буду хранить в своем сердце до самого конца жизни…

Глава VI

Савельевский дом пробыл в нашем распоряжении три дня. На руку нам был не только отъезд Надежды Кирилловны, но и заметная в связи с ним утрата ретивости в делах со стороны кухарки и горничной, посему Аглае не приходилось особенно утруждаться в изобретении поручений, дабы отослать прислугу из дому. Данилевский и Липа, напротив, зачастили к нам. Они являлись в гости прямо к завтраку, успев по пути через уже согретый солнцем сад своим смехом и шутками распугать прочь из сиреневых кустов всех соловьев и зарянок, неделикатно прервав их восторженные утренние концерты. Расставались же мы лишь под вечер, после ужина и душистого чая, когда по небу уже разливался закат, зной в саду уступал место прохладному ветру, несшему аромат ирисов, пионов и белой акации, и стрижи резво бросались вдогонку за шмелями, стремясь посытнее поужинать на сон грядущий.

Днем же мы внимательно – комнату за комнатой – осматривали дом. Верхние покои, кладовые, чердаки – пядь за пядью мы осмотрели, ощупали и простучали все стены, полы, потолки и мебель. К концу третьего дня поисков оставалось признать, что наши усилия оказались тщетными. Мы ничего не нашли.

К вечеру третьего же дня вернулась Надежда Кирилловна. Она выглядела утомленной и явно недовольной своей поездкой. Поэтому я предположил, что, если ее и занимали мужнины бумаги, в имении на Клязьме найти векселя ей тоже не удалось.

Мы с Липой подолгу беседовали обо всем этом, гуляя по узким извилистым дорожкам уже знакомого мне погоста. С приездом тетки мы снова вспомнили об осторожности, но наши сумеречные прогулки по кладбищу продолжились, поскольку именно там мы с моей возлюбленной не боялись быть увиденными вместе, и теперь я знал куда больше укромных тропинок, тайком ведущих от крыльца усадьбы Савельевых прямо до ее дома.

Однажды поздним вечером я, вернувшись домой уже знакомой дорогой, проскользнул в усадьбу через заднюю дверь и бесшумно поднялся по лестнице в свою комнату, залитую белым холодным светом луны. Наверное, уже в сотый раз я мысленно поблагодарил за мастерство тех плотников, что так добротно, почти ювелирно сработали этот тихий, безмолвный купеческий дом. Но потом вдруг меня словно молнией ударило…

Утром я, наскоро умывшись и надев свой костюм, выскочил в коридор. Оглядевшись, я одернул на себе сюртук и чинным шагом неторопливо спустился по лестнице. Потом так же поднялся. Потом снова сошел вниз и взбежал вверх. И еще раз. Затем всем своим весом я налег на резной набалдашник деревянных перил и попытался покачать его.

– Мишенька, вы себя сегодня хорошо чувствуете? – раздался из передней голос Аглаи. – Мы вас ждем к завтраку, а вы, кажется, уже в третий раз никак не дойдете до столовой.

Я еще раз сбежал вниз по ступеням.

– Очень вам советую, сестрица, проделать то же самое, – ответил я. – Попробуйте! Это просто удивительно!

Аглая подобрала подол платья и поднялась наверх.

– И что же здесь такого удивительного? – обернулась она ко мне.

– А вы не понимаете? От половиц – ни единого скрипа. – Я снова сделал по ступеням несколько шагов вниз и вверх.

– Ну, для этого не стоило устраивать такие забеги. Батюшка не терпел дурно сделанных и плохо прилаженных вещей, и он любил рассказывать, что, когда строили этот дом, первый нанятый им плотник в ответ на его требование сработать лестницу ладно начал уверять, что дерево всегда скрипит, и отец велел его рассчитать и выписал другого аж из самой Самары! С тех пор прошло более десяти лет, и по сей день здесь так ничего и не заскрипело. – И Аглая ласково скользнула пальцами по деревянным перилам.

Я подхватил кузину под руку и зашептал:

– Вот в этом-то все и дело! Вы помните ту грозу и нашу ночную вылазку? Помните, что нас тогда остановило?

Аглая изменилась в лице.

Мы, озираясь, прошли к кабинету. Я взялся за ручку: дверь, как и в прошлый раз, громко и протяжно заскрипела.

Аглая подняла на меня взгляд, полный недоумения:

– Но она, кажется, всегда так…

– В том-то и дело, понимаете? – перебил я кузину.

– Нет, любезный братец, не понимаю, – похоже, начала сердиться Аглая.

– Дядя не терпел дурно сделанных и плохо прилаженных вещей, но с несовершенством этой вещи он спокойно мирился.

– Вы полагаете? – девушка покосилась на дверь.

– Мы тут все бегали туда-сюда мимо нее, – сказал я. – Как, впрочем, и ищейки князя. И никому и в голову не пришло проверить!

Дверь была примечательной: большой, толстой, тяжелой, сработанной в венецианском стиле. Темное лакированное дерево блестело в лучах солнца, бьющего в окна кабинета. С внешней стороны панели были лаконично оформлены в виде удлиненных ромбов, окаймленных тонкими резными планками с растительными мотивами. Внутренняя же, кабинетная, сторона была настоящим произведением искусства – верхом мастерства итальянской резьбы по дереву. Из центра дверного полотна на нас взирала выточенная с мельчайшими подробностями морда оскалившегося льва, заключенная в резной круг; вокруг нее в профиль располагались так же искусно выполненные головы баранов – их мощные рога обвивала длинная и густая лавровая ветвь. Выше и ниже звериных барельефов к краям двери тянулись резные гроздья винограда: тонкие прожилки листьев, крупные гладкие ягоды, вьющиеся хвостики молодых побегов – все это было исполнено чрезвычайно скрупулезно. Тяжелая медная ручка, казалось, с трудом пробивалась наружу сквозь все это замершее изобилие флоры и фауны.

Мы внимательно осматривали дверь с обеих сторон, постукивали костяшками пальцев по панелям, вертели ручку, нажимали на головы, глаза, носы и зубы животных, на львиные уши и бараньи рога, на виноградные кисти и листья в надежде, что где-то сработает тайный механизм.

– Ничего, – хмыкнула Аглая.

– Проверять последовательно каждый вершок, – проговорил я себе под нос, осматривая петли.

Потом я просунул пальцы под дверь и ощупал ее края изнутри и снаружи. Затем встал на цыпочки и провел рукой по верхней грани дверного полотна.

– Похоже, там сверху есть какая-то небольшая неровность, – выдохнул я, откашливаясь и отряхивая испачканные в пыли ладони.

Аглая вынула из рукава платок и протянула его мне. Я вытер пальцы и огляделся.

В кабинете, кроме хозяйского тяжелого стола, бюро, шкафа, кресла и небольшого диванчика, стоял еще видавший виды стул, обтянутый потертым бархатом, но выглядел он не слишком-то прочно.

– Миша, вы думаете, что нужно осмотреть дверь сверху? – спросила Аглая, заметив, что я взглядом примериваюсь к стулу. – Если хотите, я могу забраться туда. Меня он, пожалуй, сдюжит.

Я подтащил стул к двери. Сбросив домашние туфли, Аглая оперлась ладонью на мое плечо и встала на сиденье.

– Тут, наверху, явно какая-то планка… – проговорила она сверху, нажимая рукой на край двери.

Вдруг из-под ее пальцев послышался негромкий щелчок. По лицу Аглаи я понял: она что-то нашла. Кузина, привстав на цыпочки, заглянула куда-то будто бы внутрь двери, а затем, помедлив секунду-другую, запустила в невидимый для меня проем пальцы.

Она, сосредоточенно нахмурившись и закусив губу от азарта, начала что-то искать, потом пыталась нечто подковырнуть, зацепить, а потом – и вытянуть наружу, с возгласами досады и раздражения теряя и роняя это нечто обратно. Подув на пальцы и помахав ими в воздухе, она снова принималась за дело с утроенным усердием.

А затем я с замиранием сердца увидел толстый конверт из плотной грубой серой бумаги. Под рукой Аглаи он медленно и неохотно полз из недр тайника наружу, то и дело застревая, будто таинственная дверь, словно вышедшая из старой арабской сказки, не желала по своей воле отдавать хранимую ею тайну пытливым бесцеремонным чужакам, позабывшим благоговейно произнести перед ней древнее магическое заклинание.

Наконец конверт выскользнул из тайника и шлепнулся на пол. Аглая снова щелкнула потайной заглушкой, спрыгнула со стула и схватила меня за руку. Мы, совершенно ошеломленные, стояли над конвертом и молчали.

Вдруг на лестнице послышались шаги. Черт возьми, как же мы могли забыть? Уже давно, должно быть, подали завтрак, и Надежда Кирилловна, не дождавшись нас за столом, видимо, отправилась на поиски. Зачем я вообще увлек сюда Аглаю в ту пору, когда в доме полно народу?!

Едва я успел носком сапога оттолкнуть нашу находку под маленький диванчик, стоявший у стены кабинета, на пороге возникла хозяйка дома.

Она с удивлением взглянула на дочь, которая стояла на полу разутая, в одних чулках, и на меня, с растерянностью державшего в руках старый потертый стул.

– Любезные мои, вас не дозовешься! – Тетка уперла кулаки в бока, туго обтянутые бархатом. – Все уже давно остыло! И позвольте, барышня, узнать у вас, что вы тут проделывали с отцовой мебелью?

Мы с кузиной переглянулись.

– Тут дверь скрипит ужасно… – пролепетала Аглая. – Досаждает донельзя! Мы вот и захотели взглянуть, что же можно сделать.

– А мысль прислать сюда Тихона с масленкой не пришла в ваши светлые головы? А я еще удивляюсь тому, как быстро изнашивается обивка… Завтрак готов, пойдемте уже за стол.

Вслед за Надеждой Кирилловной мы покорно вышли из кабинета.

У меня кружилась голова, горело лицо и чесались руки, когда я закрывал за собой дверь: покидать комнату, так и не распечатав таинственный конверт, который был уже у нас в руках и который теперь оставался без присмотра лежать в пыли под диваном!

За столом я сидел как на иголках. Есть совершенно не хотелось, но я заставлял себя жевать овсянку и хлеб с вареньем, почти совсем не чувствуя их вкуса. Когда же с завтраком было покончено, выяснилось, что Надежда Кирилловна совсем не торопится отпускать нас от себя. В чайных чашках звякали серебряные ложечки, тетка поочередно спрашивала то меня, то Аглаю о каких-то совершеннейших пустяках, и я прилагал невероятные усилия, чтобы вникать в смысл ее вопросов и давать на них связные ответы.

Аглая, похоже, испытывала подобные чувства.

– Миша, меня немного знобит, – в конце концов сказала она. – Кажется, я забыла в батюшкином кабинете свою лазоревую шаль. Вы не могли бы принести ее?

Я вскочил со стула, едва не перевернув чашку.

– Да-да, конечно же, сию минуту, – пробормотал я и рванул к дверям.

– Михаил Иванович, – попыталась остановить меня тетка, – останьтесь, пожалуйста! Пусть Маша принесет. Она как раз сейчас должна там прибираться.

Но я предпочел сделать вид, что не расслышал слов Надежды Кирилловны, и, улизнув из столовой, резво взбежал вверх по лестнице.

Дверь кабинета была приотворена, и из-за нее слышался чей-то мурлыкающий голос. Я заглянул внутрь. Горничная, напевая себе под нос модный пошловатый романсик, большой пушистой метелкой смахивала пыль с бюро. По ее безмятежному виду я предположил, что конверт еще не обнаружен, и, выпрямившись, шагнул через порог.