Текст книги "Иностранная литература №12/2011"

III

 
Оттуда, со страниц
книги, которая приоткрывается
в памяти, до меня долетает
шум деревьев в распадке между
отвесными склонами, где я бежал
по каменистой тропе
на закате, один, уходя все дальше от дома,
чтобы выцарапать на камне
под заговорщицким небом
собственные инициалы
и этим оставить знак
имени с его тайной.
 
 
А небеса повторяли
цвет земли.
 

VI

 
Босыми ногами идя по земле, ступая
по лозам будущего ноябрьского вина,
по каменистому дну сухого распадка,
по лучам, которые впитывала земля.
 
 
Нога оставляла след
на поверхности мира, мараясь
в залитой светом глине. И окуналась в канаву,
чтоб слиться в одно со светом.
 
 
Ноги впечатывались в лучи.
Солнце было не больше
стопы человека.
 

VII

 
Сириус или Капелла, Поллукс или Вега?
 
 
Сколько раз я видел ее, подрагивающую в высоте,
над горами, которые уже покрывала
ночная чаща, или, с руками под головой,
откинувшись навзничь
на августовский песок
неторопливой дюны, еще хранящей тепло,
и сколько раз мне хотелось
приоткрыть ее именем
азбучную тайну небес
и узнать то слово, которое выводили
снова затепленные светильни, ясную как день
тайну, начертанную запредельным огнем
на лучезарном выгибе подрагивающего неба.
 

 
Голоса в просеках света ниспадающие в средоточие
медлящих просек в глубине только этот свет
чеканящий неподвижные очертания только
сплетенные нити света живая скала в глубине голосов
неподвижных как скалы свет распластывается в
полете свечение соли и ожившей скалы
отшлифованных незамутненными голосами голосами
в новых просеках ego dormio полет купальщицы
между скалами медлящего звучанья это запел сам
полдень проблеск в морской глубине соткавший из
света глазок между скалами отшлифованных
очертаний каждый шаг был как голос каждый глаз
был как голос вздымая иссеченную светом воду ego
dormio над светом в хордовой лаве взморья голоса
словно те же хорды контур перехлестнутый край
исполинской чаши ego dormio земноводное которое
дышит светом голосом света тем временем как в
морской глубине свет вздымает кораллы скал
вздымает хоралы скал вычерченных голосами et cor
meum и вот et cor meum горы в расщелинах
хордовых голосов горы в расщелинах света
незамутненные воды простерты над узким
пространством в ловушках солнца которое полнит
высокие голоса а те рассекают воду за выгнутыми
горами висящими силой света купальщица застывает
над скалами задохнувшимся земноводным ego dormio
ego dormio et cor meum vigilat[7]7
  Цитируется латинский текст Песни Песней (5:2) – “Я сплю, а сердце мое бодрствует”. Его перекладывали на музыку многие композиторы барокко, в данном случае имеется в виду мотет Клаудио Монтеверди. (Здесь и далее – прим. перев.)


[Закрыть]
 

1

 
Еще раз эти голоса с их темной
и ясной песней. Как они смогли
с такой неукоснительностью снова
вернуться к средоточью – ликованью,
 
 
которому конца нет? Вновь и вновь
я ставлю ту же запись “Spem in alium” —
напев, преображенный высотой
в прозрачный голос, словно веет просто
 
 
дыханье, поглотив людскую страсть,
и словно голос просто отдается
течению, и это говорят
земля и небо, растворясь в звучанье.
 
 
Теперь ты знаешь: музыка открыта,
как рана, вознося тебя волной
неиссякающего к средоточью
тебя и мира, растворенных песней.
 
 
Неосязаемо сквозят миры,
как раны, и волна спадает с неба
на землю, от которой вновь и вновь,
восходит музыка, не иссякая.
 

2

 
Но, может быть, он все же иссякает,
хор этих звуков? Может ли иссякнуть
источник всякой ясности, откуда
до нас доходит всякий свет? Да, запись
 
 
заканчивается, но в нас гудит
беззвучная волна, и мы в потемках
квартиры словно слышим тишину
иную, тишину намного глубже,
 
 
волну истока в высоте миров.
Лишь тут я молча говорю: спасибо
за осязаемый, за несказанный
небесный хор, спасибо, Томас Таллис.
 

 
И так миновали дни. И годы.
 
 
И явилась Смерть, и прошла своей губкой
                              вдоль зарослей, и не осталось
никого из живых и даже полслова
                                        ни об одном из живших.
 
 
Но в глубине все опять бурлило и закипало,
                                   и вставали другие деревья,
и в пещерах роился свежий приплод,
                                  и тканина не распускалась.
 
 
И они опять были здесь, со своей борьбой
                                  и любовью, своей печалью
и радостью, и каждый считал их единственными,
                           сотворенными для него одного,
а это было все то же, ведь жизнь на земле
                          появилась только из крика боли,
который издал Господь,
                                      и, когда крик повторялся,
строй этой жизни воссоздавал не новый Голос,
                                                                   а отзвук,
блуждавший туда и обратно,
от бездны к бездне.
 

 
Жаркое лето, дубы,
поля золотого жита.
Главный колокол пробил
к вечерне. Под небесами грает
стайка средневековых ворон,
и один за другим собираются клирики
в крестьянских одеждах. Запах воска
в храмовых нефах, холод
старых камней.
 
 
Ты грустишь на плите,
юноша, словно рядом с тобой
подруга – не умерла, не спит,
просто ушла в себя, в свою тайную,
на тебя одного обращенную нежность.
Читать, мечтать, следить, как проходит время,
а мысли бегут как вода.
Вот она, вечность. Жить не живя.
Умереть не умирая. И слушать
далекий, как сердцебиение дня,
перезвон бубенцов в темнеющих тополях
и ручей в осоке.
 

 
Я вспоминаю шляпы с широкими полями,
ленты из черного и лиловатого шелка.
В высоких зеркалах со снятой фаской рам —
агония черных небес
над взморьями и городами,
сиротство в неприкрытом смысле слова.
Ни богов, никаких высоких материй.
Европа в мыслях занята другим.
Рим, Париж, Мадрид, Лиссабон,
провинции роз, —
царством смерти стал для них этот вечер
в тебе.
Они ушли, все старшие
собратья. По ним осталось поле,
рисунок лёта
и зазор в пространстве.
Они теперь в тебе, занозы, шип любви,
эти тени между тенями.
Оливы, пальмы, кипарисы,
наставники, наш родословный ствол.
 

 
Вот я, взгляни. Мой рот затянут мхом,
крутой зимой здесь только снег бывает —
сядь рядом, путник.
Когда на плитах ливень
чеканит серебристые короны
и в кипарисах молча гаснет день,
мне снишься только ты. Но ты далёко.
Вот имя, прикоснись к нему, смахни
с померкших букв нападавшие листья
и скрюченные лепестки давнишних
цветов. Окликни же меня, скажи мне:
что ветер – неужели всё унес
как будто розмарин зазеленел?
 

Посвящается Соледад

 
Что мы знаем
о вековых дорогах сквозь грязь и жижу?
Что мы можем вспомнить
о прошедшей войне,
о тех деревушках среди виноградных садов?
О тех деревенских плясках
на зеленых полях и о свете карбидок,
когда лишь святая вечерняя синева
остается меж старых, перезабытых надгробий?
 
 
Осень, ты моя осень.
Что мы знаем о той войне?
Скажи, почему синева, священная синева
напоминает о тех, кто уже никогда не вернется,
тех, кто ушли
стародавним утром
по вековым дорогам сквозь грязь и жижу?
 

 
Шестьдесят лет назад, ровно в этот же день,
в Саламанке скончался дон Мигель де Унамуно.
Говорят, та зима была крайне жестокой,
хоть и не такой, как в следующем, тридцать седьмом
(Теруэль, перебои с едой, температура ниже нуля),
или еще через год, в феврале и марте
тридцать девятого, та, оставшаяся в памяти
беззвучным застенком страха,
когда каждый, босой, бездомный,
в отчаянье ждал конца,
а тот был только началом еще горших мучений.
Всего минуту назад, через шестьдесят лет
после той смерти, про которую ты не вспомнил,
ты принес из сада несколько роз,
если такое имя подходит
вот этим крохотным, эмалевым цветкам,
почти белым, одним бутонам,
еще не нашедшим форму.
Опускается вечер, голубоватый,
как дымка в глазах грудничка,
как призрак умершего,
в чьих глазницах – заледеневший пруд
со вмерзшими в него конькобежцами.
Тянется путеводная нить,
соединяя тот тридцать шестой, Унамуно
и эти крошечные цветы. Тайный путь,
проходящий через твоего отца, ту войну,
снег и вьюгу тридцать девятого,
и снег, который сейчас посыпает сад,
но так и не ляжет жестоким, жестким покровом
под ледяной рукой, пытающейся из этих роз
смастерить хоть маленький праздник,
                                       единственную надежду.
Тайный путь, похожий на тебя самого,
пришедшего вот сейчас,
                              под вечер святого Сильвестра
в этот дом, который ты донимаешь расспросами
и который рассказывает о давнишнем,
об умерших, предчувствиях, озареньях
безо всякого вывода,
просто чтобы ты почувствовал:
                                    жизнь – словно этот снег,
который еще не лег, а уже растаял.
 

 
Вот она,
пугающая смерть.
Конец подступил,
а у тебя так и нет ответа.
Хрустальный стакан,
цветок на столе
и боль, что уходишь,
а сердце не понимает
смысла трех этих
простейших
вещей.
 

Жизнь пошла по тропке дальной, где История не бродит…

Ана Мария Матуте

Перевод Надежды Мечтаевой

© Ana María Matute, 1961

© Надежда Мечтаева. Перевод, 2011

Вечером они поссорились. Легли в постель злые друг на друга.

Такое бывало с ними и раньше, но в последнее время ссоры вспыхивали особенно часто.

В деревне все – а уж о соседке, Марии Лауреане, и говорить не приходится – знали, что в семье у них неладно, и от этого было еще горше – не любила она сор из избы выносить.

Она лежала без сна, глядя в стену. Нарочно отвернулась от него – не хотела на него даже смотреть. Его тело тоже потихоньку отодвинулось, и сейчас он лежал на самом краю кровати. “Того гляди, на пол свалится”, – встревожилась было она, но потом услышала, как он захрапел, и ненависть вспыхнула с новой силой. “Вот он всегда такой. Дикарь неотесанный. Бездушный грубиян”. Он спал, а она все никак не могла уснуть. Лежала, не сводя глаз с беленой стены, отделявшей ее от всего мира – словно она сама себя заключила в тюрьму.

Несчастная она. Да, несчастная! Хотя бы сейчас, самой себе, признайся, наконец. И сама виновата – зачем вышла замуж без любви? Ее мать, простая женщина, крестьянка, не раз говорила, что выходить замуж без любви – грех. Но она была гордячкой. “Гордость всему виной. Хотела отомстить Маркосу, только и всего”. Сколько себя помнила, она всегда была влюблена в Маркоса. Луиса почувствовала, как глаза наполняются горячими слезами. Она закусила губу. Ей вспомнилось время, когда она была юной и счастливой, несмотря на бедность. Лето… Сбор урожая… “Маркос”. Вот они стоят возле окружающей сад стены – она и Маркос. Солнце сияет, слышно, как в канавах за стеной журчит вода. “Маркос…” Почему же все так вышло? Почему? Маркос женился на старшей дочери судьи – неуклюжей, туповатой девице, да еще и не первой молодости. А Маркос на ней женился. “Никогда не думала, что Маркос так поступит. Никогда”. Но почему же, почему ей до сих пор так больно? Ведь столько лет миновало! Она уже, кажется, все забыла – все равно прошлого не вернуть. Да и не мудрено забыть – время, бедность, заботы и не такое из головы выбивают. “Из головы-то они выбивают… но старая боль еще таится где-то в душе, в самом потаенном уголке. И выплескивается наружу в такие минуты, как эта…” Потом она и сама вышла замуж. За Амадео. Он был нездешний. Нанялся работать на шахту. Бедняк из бедняков. На таких даже последние поденщики смотрели свысока. Плохое это было время. Она раскаялась уже в день свадьбы. Не любила она его и знала, что никогда не полюбит. Никогда. Ничего с этим не поделать. И вот что из всего этого вышло. “Неладно мы живем. Ох, неладно! У этого человека нет сердца. Бездушный, черствый, неотзывчивый. Можно быть бедным, но… Я сама из крестьянской семьи, но мы, крестьяне, люди воспитанные, чуткие друг к другу. Сердечные и участливые”.

Да, сердечные и участливые. “И только этот!” В последнее время она часто ловила себя на том, что называет мужа “этот”, вместо “Амадео”. “Если бы у нас хоть ребенок был…” Но детей не было, хотя жили они уже долгих пять лет.

На рассвете она услышала, как он встает с постели. Услышала шаги на кухне, звяканье посуды. Подумала злорадно: “Завтрак себе готовит. Вот и пусть готовит сам. Не буду вставать”. Ужаснулась: “Неужели я его ненавижу?” Думать об этом не хотелось. И она закрыла глаза. Мать всегда говорила: “Ненавидеть – грех, Луиса”. С тех пор как мать умерла, ее слова, которые она прежде пропускала мимо ушей, стали казаться исполненными особого смысла, новыми и пугающими.

Амадео ушел на работу. Как всегда. Она слышала, как хлопнула входная дверь. Потом поудобнее устроилась под одеялом и уснула.

Проснулась поздно и в плохом настроении. Кое-как прибрала в доме. Когда вышла во двор покормить кур, в дверь курятника просунулось лицо – “Вылитый хорек!” – Марии Лауреаны.

– Слышишь, соседка, у вас вчера опять крик стоял…

Луиса кинула на нее гневный взгляд: “А твое какое дело?”

Мария Лауреана довольно улыбалась: “Да ладно, брось. Мы тут все тебя понимаем. Все, поверь. Он тебя не стоит…”

Соседка еще долго что-то говорила тоном притворного сочувствия. Луиса стояла нахмурившись. Она не вслушивалась в слова Марии Лауреаны, но слышала ее голос, который вливался в уши, словно яд. Она знала все, что ей скажут. Она уже привыкла.

– Брось ты его, брось… Уходи к своим сестрам, и пусть живет, как хочет.

Эта мысль раньше не приходила Луисе в голову, но сейчас она ухватилась за нее: “Вернуться домой!” Снова взяться за крестьянский труд? А что? Разве она к нему с детства не привыкла? “Освободиться от ‘этого’. Уйти от него”. Ее захлестнуло странное чувство: она торжествовала победу, но радость была горькой. “Надо подумать”, – сказала она сама себе.

Однако все вышло совсем по-другому: домой не вернулся он.

Сначала Луиса не придала этому значения: “Вернется, куда денется”. Но прошло уже два часа с того времени, когда он обычно входил в дом. Два часа – а его нет как нет. Она уже давно приготовила ужин и теперь сидела у двери и лущила фасоль. На бледно-голубом небе сияла прекрасная бездушная луна. Гнев Луисы превратился в тоску, и тоска эта проникала все глубже в сердце. “Несчастная я, несчастная!” В конце концов, она поужинала одна. Подождала еще немного и легла спать.

Проснулась Луиса на рассвете от вдруг охватившего ее страха. В постели рядом с ней никого не было. Она поднялась и босиком прошла на кухню. Ужин Амадео стоял нетронутый. В домишке царила тишина. В груди у Луисы похолодело, но она лишь пожала печами и сказала сама себе: “Ну и черт с ним! Пусть убирается со своими причудами!” Потом снова легла в постель и подумала: “Он всегда ночевать приходил”. В деревне редко кто из мужчин всякую ночь проводил дома: все пили в таверне, иногда напивались до бесчувствия. Но “этот” – что правда, то правда – так не поступал никогда. Да что там говорить: странный он, и весь сказ.

Она попыталась уснуть, но это ей не удалось. Слушала, как бьют часы на церкви и думала о небе, залитом лунным светом, о реке, о себе. “Несчастная. Несчастная, и все!”

Наступило утро. Амадео не возвращался. Не вернулся он и на следующий день. И через день. Острая мордочка Марии Лауреаны возникла в дверном проеме: “Эй, соседка, что происходит? Люди говорят, будто Амадео на шахте не появляется. Ох, дождется – уволят его!”

Луиса побледнела. Почувствовала, как слабеют ноги. “Это от ненависти, – подумала она. – Только от ненависти”. И, глядя в глаза Марии Лауреане, пожала плечами: “Я про то не знаю. И знать не хочу”. Повернулась спиной к соседке и снова принялась за работу.

– Может, оно и к лучшему, – не унималась соседка. – Сколько ты с ним горя хлебнула!

Мария Лауреана ушла, и Луиса снова осталась одна. Совсем одна. Силы покинули ее, и она опустилась на стул. Нож выпал у нее из рук и глухо стукнулся о пол. Ей было холодно. Очень холодно.

За оконцем кричали стрижи, журчала по камням река. “Это ты виноват, Маркос, ты! Потому что Амадео…” И вдруг ей стало страшно. Так страшно, что у нее задрожали руки. “Амадео меня любил. Да, любил”. Разве могли быть в этом сомнения? Амадео был грубым, молчаливым, мрачноватым… Нежностей от него ждать не приходилось. Он не любил рассказывать о прошлом, но из тех немногих фраз, что он обронил, она поняла, что у него было тяжелое детство и безрадостная юность. Амадео был беден и зарабатывал на жизнь – себе, ей и детям, которых они могли бы иметь – непосильным трудом, подрывавшим его здоровье. А она? Была она ласкова с ним? Пожалела его хоть раз? Понимала его?

Она посмотрела на его стул, на его нестираную одежду, на стоявшие в углу ботинки с налипшей на них грязью и почувствовала, как к горлу подкатывает комок: “Если он меня любил… А вдруг он себя жизни лишил?” Кровь прилила к вискам. “А что, если и вправду?” И она больше никогда о нем не услышит? Никогда не увидит его? Никогда не будет он сидеть, задумавшись о чем-то, рядом с ней у огня – огромные руки сцеплены в замок, черные волосы упали на лоб. Усталый, печальный… Печальный! Как же она раньше об этом не задумывалась? По ее щекам покатились слезы. Она думала о сыне, которого у них не было, о склоненной голове Амадео. “Он всегда был печальный. Печальный и неразговорчивый. И в детстве был такой же – грустный, забитый мальчик. А я? Кем я была для него?”

Она вскочила со стула и бросилась к двери. Со всех ног побежала к шахте. Добежала, задыхающаяся, потная. Нет, никто его не видел. Никто ничего не мог сказать. Мужчины смотрели на нее сурово, в их глазах она читала упрек. Ей было стыдно.

Луиса вернулась домой, бросилась на кровать и расплакалась: она потеряла своего спутника жизни. “Он – единственное, что у меня было в этом мире”. Так что же: выходит, его присутствие было для нее важно? Очень важно?

В отчаянии прижимала она к груди грязную одежду и испачканные ботинки мужа. “Его присутствие. Его молчание. Его склоненная голова, полная воспоминаний. Его взгляд”. Его тело рядом с ней в постели ночью. Большое темное тело, полное жажды, которой она не понимала. Это она была бессердечной и грубой. Это она думала только о себе. Его присутствие рядом… Ладно, пусть. А любовь? Разве она не важна? “Маркос…” Снова нахлынули воспоминания. Но сейчас они стали бледными, расплывчатыми, холодными… Так что ж любовь? Важна она или нет? В конце концов, она сказала себе: “Да кто его знает, что такое любовь! Выдумки это все!”

В доме было пусто. Она была одна.

Амадео вернулся. Было уже совсем поздно, когда она увидела его, устало шагавшего к дому. Луиса бросилась к двери. Лицом к лицу застыли они на пороге, глядя в глаза друг другу, не в силах вымолвить слова. Он был грязный и усталый. Наверняка голодный. Она думала лишь об одном: “Он хотел уйти, бросить меня, и не смог. Не смог. И вернулся”.

– Входи, Амадео, – сказала она со всей нежностью, какую способна была вложить в свой грубый крестьянский голос. – Входи, а то я тут уже вся извелась.

Амадео сглотнул, обнял Луису за плечи, и они вошли в дом.

Марсьяль арендовал землю у Лукаса Медиодиа. Участок был далеко, за рекой, на границе с землями Пинаресов. Было Марсьялю лет сорок. Он жил холостяком, с матерью, пока та не умерла, в старом полуразрушенном домишке у дороги.

Он слыл весельчаком и любителем выпить, хотя, по общему мнению, “не злоупотреблял”. Без него не обходилось ни одно торжество, а в мае, в День Святого Креста, его не раз выбирали качибиррио — предводителем праздника, и мы до сих пор помним, как он танцевал: красный шелковый платок на поясе, в руках украшенный разноцветными лентами посох.

Марсьяль был трудягой, но зарабатывал мало.

К нам, детям, он относился с трогательной нежностью. У него всегда находилось для нас угощение – терн, сливы, соты диких пчел: он знал, что это были запретные и оттого еще более желанные лакомства. Он помнил бесчисленное множество историй про лиса и кролика. Он умел плести силки и делать дудочки из конопли. Мы его очень любили и частенько прибегали в домишко у дороги, когда Марсьяль приходил с работы.

Он встречал нас приветливо – жители гор всегда по-особенному вежливы друг с другом, и мы хорошо понимали эту вежливость, хотя она и отличалась от той, которой учили нас. Пока Марсьяль, голый по пояс, мылся у колодца, растираясь куском холстины, он здоровался с нами, обращаясь к каждому по имени, ни разу не забыв и не перепутав ни одного и строго соблюдая порядок: начинал всегда с самого старшего и заканчивал самым маленьким.

Иногда он расспрашивал нас о городе и, выслушав наши невнятные ответы, некоторое время сидел задумчиво, покачивая головой.

– Ты хотел бы жить в городе? – спросил его однажды мой старший брат.

– Не знаю, – отвечал Марсьяль, почесывая бровь. – Там, поди-ка, все не как тут.

И вдруг Марсьяль переменился. Мы узнали об этом в начале лета, когда вернулись в деревню после долгой зимы, проведенной в городе. Первые сведения поступили, как водится, из кухни. Стоило переступить ее порог, и ты оказывался во владениях Марты и служанок, а выйдя за калитку и спустившись к конюшне и коровнику, понимал, что ты в другом мире – в мире гор. Тому, кто преодолел эти два рубежа, открывались все тайны и разгадки всех загадок.

И о переменах, происшедших с Марсьялем, мы узнали там же.

– Он теперь не тот, что был, – говорил старшина арендаторов Марино. – От прежнего Марсьяля и следа не осталось. Ходит мрачный, невеселый. Точно сглазили его.

– Ничего и не сглазили, – возразила Марта. – Это его жадность сгубила.

Мы навострили уши. И вскоре уже знали: у Марсьяля появилось сокровище, и он боится, что это сокровище у него украдут.

– Сокровище?! – мы рты раскрыли от изумления. – Какое сокровище, Марино? Расскажи!

– Большое сокровище, – назидательным тоном произнес Марино, сворачивая папироску. – А нашел он его, когда землю копал.

– А тебе откуда об этом известно? – недоверчиво спросил мой брат.

– Да уж известно, – медленно, глядя прямо ему в глаза, ответил Марино. – О таком люди всегда узнают, паренек. Говорят, Марсьяль откопал горшок, полный золотых монет, и вот с тех пор он и лишился покоя. Наверное, спрятал горшок где-нибудь у себя дома, и теперь у него вся радость пропала: живет в страхе, что его ограбят. Всем повторяет, что у него ничего нет, и приходит в бешенство, стоит кому хоть слово сказать. Как примет пару рюмок, так и начинает твердить: “Ничего я не нашел, отвяжитесь от меня! Ничего я не нашел!” И вот это-то хуже всего: никто его не спрашивает, а он все о своем талдычит. И с каждым днем все хуже. Это уже не тот Марсьяль, какого вы знали, детишки. И лучше вам к нему не ходить – добром он вас не встретит.

Мы были поражены рассказом Марино, но все же не последовали его совету и на следующий же день, едва дождавшись часа, когда Марсьяль обычно возвращался с работы, отправились в домишко у дороги.

Поднимаясь по склону, мы, как обычно, громко звали старого друга. Марсьяль сидел у двери своей лачуги. И первое, что нам бросилось в глаза, было хмурое и серьезное выражение его лица. Оробев, мы остановились, а он сказал нам: “Шли-ка бы вы домой, мелюзга. Некогда мне с вами возиться”.

Да уж, Марсьяль изменился сильно. Огорченные, мы зашагали обратно.

Еще пару раз мы пытались возродить былую дружбу с Марсьялем и каждый раз возвращались домой ни с чем. Мои братья вскоре забыли обо всем этом и занялись другими делами, а я не могла забыть, меня эта история тревожила. Я все время думала о Марсьяле и донимала Марино расспросами:

– Почему он говорит, что никакого клада он не нашел? Почему, Марино?

– Потому как нашел он его на земле Лукаса Медиодиа и теперь, видно, боится, что хозяин у него это сокровище потребует.

– А он требовал?

– Лукас-то? Да нет, Лукас в клады не верит, – в голосе Марино прозвучало некоторое пренебрежение.

Несколько раз я видела Марсьяля в таверне и не могла не заметить, что пил он куда больше, чем прежде. И что, как говорила Марта, “вино обратилось против него”. Из таверны он выходил злым и раздраженным. П,еплялся к встречному и поперечному, и дело не раз кончалось потасовкой.

А раньше, бывало, выпив вина, он пел песни. Очень красивые, хотя и немного грустные.

И вот однажды случилось то, чего опасалась Марта: ночью в дом к Марсьялю забрались какие-то люди, оглушили его ударом по голове и перерыли весь дом. Весть об этом разнеслась по округе мгновенно. И вскоре перепуганная Марта рассказывала: “Помнишь беднягу Марсьяля? Ну, того, что клад нашел? Вот беда-то с ним приключилась! Забрались к нему воры, стукнули палкой по голове, чуть не убили! Все перерыли, все перевернули. Даже кирпичи из пола вывернули!

– А сокровище нашли?

– Не знаю. Никто не знает. А он только плачет и все клянется, что никакого сокровища у него нет. А уж правда то или неправда – кто знает!

Из-за разбитой головы Марсьяль пролежал несколько дней, и дедушка, зная, что тот живет один, поручил Марте наведываться к нему и снабжать всем необходимым. Я упросила Марту брать меня с собой, хотя и знала, что дедушка рассердится, если узнает.

Мы каждый день приходили в домишко у дороги и помогали Марсьялю чем могли, а он лежал с перевязанной головой и, пока Марта прибирала в доме и готовила ему еду, все жаловался, словно ребенок. В те дни он и впрямь походил на ребенка. Или на птицу.

Воров вскоре нашли: ими оказались сыновья Марии Антонии Луке – двое мальчишек четырнадцати и шестнадцати лет. Они во всем признались. Сказали, что хотели украсть сокровище Марсьяля, но не нашли его. Жандармы забрали их и увезли, а Марта все рассказала Марсьялю. Он к тому времени чувствовал себя уже намного лучше и, когда Марта умолкла, сел на кровати и заговорил:

– Марта, закрой хорошенько дверь. Я хочу кое-что сказать тебе и девчушке. Вы ко мне обе были добры.

Марта, сгоравшая от любопытства, сделала, как он просил, и мы обе уселись и приготовились не пропустить ни слова из того, что услышим.

– Сокровище существует. Я и вправду нашел клад, – начал Марсьяль. – Чертов клад! От него мне одни несчастья! Так вот, Марта, это свое сокровище я отдаю тебе. Чтоб ты им распорядилась, как посчитаешь нужным.

– Да ты что! Что ты такое говоришь? – Марта в испуге закрыла лицо фартуком. – Как я могу его взять? Да и боюсь я твоего сокровища.

– Не будь дурой. Сделай, как я прошу. Ты ведь наверняка знаешь, кому оно могло бы пригодиться…

– Тогда расскажи все хозяину. И пусть он распорядится. А мы в денежных делах ничего не смыслим.

– Хозяин! – произнес Марсьяль таким тоном, словно говорил о солнце, дожде или о бескрайних чужих землях. – Для хозяина никакое сокровище не сокровище.

Он поднялся. Подошел к комоду и выдвинул один из ящиков. Засунул в него руку, пошарил там и вынул дощечку – у ящика было двойное дно, под ним-то Марсьяль и хранил свое сокровище.

Он еще раз пошарил в ящике, потом погрозил нам кулаком:

– И поклянитесь, что никому не расскажете!

Марта перекрестилась, и я сделала то же самое.

– Клянемся, – дрожащим голосом произнесла Марта. – Клянемся и обещаем раздать все тем, кто нуждается.

Марсьяль медленно разжал кулак – и на его широкой загрубелой ладони блеснула золотая монета.