Текст книги "Иностранная литература №02/2012"

– Я тут немного посплю, – Хикита лег на диван. – Вы тоже поспите по очереди. Как придет Годакэн, разбудите меня.

– Хорошо, – Кадзи кивнул и снова примотал руки и ноги Тамако клейкой лентой к стулу.

Мужчина в темных очках и Маса расстелили картон в углу комнаты и легли, а Кадзи и Сино пододвинули стулья к окну и сверкающими, как у котов, глазами пристально смотрели на дорогу. Тамако тоже не спала. Она находилась в возбужденном состоянии, поэтому даже если бы захотела, не могла заснуть. Когда начало светать, Хикита проснулся. Мужчина в очках и Маса встали – штаны у обоих оттопыривались спереди. Они уставились на Тамако.

Хикита за считанные минуты приготовил ужин, от которого накануне отказалась Тамако. Рассвело, прошло еще какое-то время, настало восемь часов утра.

– Приехал, – сказал Сино, послышался звук приближающейся машины, и все подошли к окну. Машина, похоже, была одна.

– Эми! – завопил Хикита, взглянув в окно.

– Вот подонок, – сказал Кадзи. – Он выкрал Эми-сан.

– Это ваша дочь? – рассеянно спросил Маса.

– Да. Черт!

Тамако догадалась, что дедушка в отместку за похищение внучки выкрал дочь Хикиты. Но кто же привез их на машине? Дедушка не умел водить. Ведь не могли же они приехать на такси.

Теперь уже мужик в очках заголосил:

– У них пулеметы. Пулеметы! Три пулемета, нет, четыре!

– Это винтовки, – сказал Сино дрогнувшим голосом.

– Берегись! Они сейчас будут стрелять! – закричал Кадзи и отбежал от окна вглубь комнаты, в сторону Тамако.

Все отскочили от окна, раздалось несколько оглушительных выстрелов, и оконные стекла разлетелись одно за другим. Тамако, привязанная к стулу, пыталась пригнуться, к ней подбежал Маса, повалил стул вместе с Тамако на пол и прикрыл ее сверху своим телом. Все это заняло секунд десять.

Мужчина в темных очках приблизился к окну с пистолетом.

– Идиот! Не надо! Не стреляй! – не своим голосом заорал Хикита.

– Привет, Хикита-сан, – послышался спокойный голос Кэндзо. – Верни мою внучку.

Хикита, высунувшись из окна, закричал.

– Не стреляй! Не стреляй!

– Не буду!

Тамако почувствовала, что пенис навалившегося на нее Масы затвердел и уперся ей в низ живота. Глядя в лицо Тамако, Маса прищурился и на его лице появилось блаженное выражение. “Только этого еще не хватало”, – Тамако содрогнулась от отвращения, громко выругалась и пнула Масу в живот коленками.

– Аа! Дебил! Отстань!

Маса перевернулся лицом вверх и засопел.

– Отпусти Эми!

– Тогда отдай мою внучку!

– Я отпущу ее, а ты отпусти Эми!

– Хорошо!

Хикита, громко пыхтя, подошел к Тамако, освободил ей ноги и поднял ее со стула.

– Я ее отпущу, так что не трогай Эми. Хорошо? Только скотч на руках оставлю, как есть.

Тамако с завязанными за спиной руками, подталкиваемая в спину Хикитой, вышла за дверь на лестницу. На пустоши посреди свалки стояла голубая машина, а перед ней – дедушка в кимоно с винтовкой наперевес держал за талию высокую девушку – на вид ученицу старшей школы. За спиной у него стояли трое. Все они направляли разнокалиберные винтовки в сторону окон второго этажа. Самый крепкий из них был хозяин “Жасмина” Синъити Накафудзи, а по бокам от него находились старые знакомые Тамако – Хироси Токунага и Юдзиро Татикава.

– Спускайся, – с улыбкой сказал Кэндзо Тамако.

– Отпусти Эми! Эми! – закричал за спиной у Тамако Хикита.

Как только Тамако начала спускаться по лестнице, Эми пошла ей навстречу. Похоже, и у нее руки были связаны за спиной, так что Тамако, опасавшаяся, что когда они сойдутся, Эми что-нибудь ей сделает, немного успокоилась. Как и подобает дочери гангстера, Эми обладала волевым лицом с острым подбородком. Тамако подумала было сделать “страшное” лицо, но не нашла в себе сил на это.

Они встретились у лестницы. Эми, которая была выше Тамако сантиметров на десять, бросила на нее взгляд сверху вниз. Тамако заволновалась, не толкнет ли она ее. Что, если опять начнется перестрелка? Но Эми только слегка прищелкнула языком.

“Тук-тук-тук”, – быстро застучали туфли Эми по лестнице, и Тамако тоже ускорила шаг. Ноги от долгой неподвижности затекли и немного заплетались. Тамако упала дедушке на грудь. От него пахло табаком.

Кэндзо громко позвал, глядя в сторону второго этажа здания.

– Эй, Хикита! Больше никогда так не делай, хорошо?

Хикита высунулся из окна.

– Значит, ты все-таки припрятал оружие.

– Не прятал. Просто знал, где его искать. Я верну оружие туда, где оно было, а ты, будь добр, больше никогда о нем не вспоминай.

Хикита молча сверлил Кэндзо взглядом.

– Понял? – Кэндзо направил на Хикиту дуло винтовки.

Хикита поспешно закричал:

– Понял, понял! – и втянул голову в плечи.

– Может, еще разок пальнем, для верности? – сказал Накафудзи.

– Уже достаточно, – ответил Кэндзо. – Если наделаем слишком много шума, кто-нибудь услышит и сообщит в полицию. Поедем скорее.

– У мужчины в солнечных очках пистолет, – сказала Тамако.

– Ничего, ничего, – Кэндзо закивал внучке. – Я буду целиться в окно.

– Ну, все в машину, – сказал Синъити. – Оружие сложите в багажник.

– Вот бы мне такую винтовку, – Татикава с сожалением погладил винтовку, которую держал в руках.

– Идиот. Что, если кто-нибудь найдет ее у тебя? Проблем не оберешься, – прикрикнул Накафудзи, отобрал ружья и забросил их в багажник.

Все в спешке уселись в машину. Видимо, это была машина Накафудзи, он сел за руль, и машина выехала со свалки. Бандиты не стреляли.

– Когда высадишь нас, отвези оружие на прежнее место, – попросил Кэндзо Накафудзи.

– Хорошо.

– А та девчонка – с характером, – сказал сидевший рядом с водителем Татикава, когда машина выехала на шоссе. Должно быть, он вспомнил, как они похищали Эми. – Она меня укусила за руку, пока я ее ловил, – он обернулся и показал Тамако окровавленный носовой платок, обмотанный вокруг руки.

– А Норико где? – Тамако, сидевшая на заднем сиденье между дедушкой и Хироси, обратила свой вопрос сразу ко всем.

– Норико ждет на станции, – сказал Хироси. – Родителям она ничего не сказала, просто сделала вид, что идет в школу.

Кэндзо вздохнул. Он выглядел озабоченным.

– Гранпа, спасибо, – с этими словами Тамако прижалась к руке дедушки.

– Угу, – рассеянно ответил Кэндзо.

– Годакэн-сан, вы не боитесь, что они будут мстить? – спросил Накафудзи, ведя машину.

– Они ничего больше не сделают.

– Тогда о чем ты волнуешься?

На вопрос внучки Кэндзо ответил со вздохом:

– Да вот думаю, как же я все это объясню Кэйити и Тиэко-сан.

* * *

В тот день, когда начались летние каникулы, Тамако вместе с кружком рисования отправилась делать наброски на гору Тэккодзан. Несмотря на то, что накануне прошел тайфун, стояла жара, два человека из группы почувствовали себя плохо, поэтому занятия закончили к двум часам дня, а домой Тамако вернулась около трех.

Перед настежь открытой калиткой их дома стояло несколько соседок. Заметив Тамако, они замолчали. Одна из них, произнеся: “А-а, Тамако-тян…”, опустила глаза, и остальные тоже отвернулись, скрывая слезы. Тамако охватило неприятное предчувствие. В груди будто вдруг выросло огромное черное облако.

– Гранпа! – закричала она и кинулась в дом.

В прихожей Накафудзи разговаривал с двумя лавочниками из торгового квартала. Он так на нее посмотрел, что Тамако уже не сомневалась: с дедушкой что-то случилось. Вбежав из прихожей в гостиную, Тамако увидела там отца с матерью, Хироси, Норико и еще нескольких соседей, друживших с Кэндзо. Перед ними на одеяле, расстеленном напротив токонома[33]33
  Токонома – стенная ниша в комнате японского дома.


[Закрыть], лежал дедушка. На его лице, казалось, еще блуждала легкая улыбка.

– Тамако, дедушка… – сказала мать и приложила к глазам полотенце, которое держала в руках.

Тамако упала на грудь дедушке и громко зарыдала. Все молчали. Никто ничего не говорил. Потом начала плакать Норико, а вслед за ней и Хироси. Когда плач Тамако перешел во всхлипывания, отец, поглаживая ее по спине, начал рассказывать:

– Твой дедушка спасал девочку, которая тонула в верховье реки.

После вчерашнего тайфуна уровень воды поднялся. Утром, часов в одиннадцать четырехлетняя девочка, которая играла на берегу с братом-младшеклассником, поскользнулась и упала в воду. Кэндзо, проходивший неподалеку, услышал крик ее брата и, увидев, как девочку быстро сносит течением, решил, что одежду снимать уже некогда, и прыгнул в воду. Он смог поймать девочку, но доплыть до берега в кимоно, удерживая ребенка, уже потерявшего сознание, было невозможно. К несчастью, все, кто в этот момент оказался на берегу, были людьми пожилыми. Они поддерживали его криками с берега, но никто не рискнул зайти в воду и попытаться ему помочь.

Наконец, Кэндзо удалось чудом добраться до берега, но, передав людям девочку, он, по-видимому, окончательно обессилел и ушел под воду. Его моментально снесло течением. Через двадцать минут спасатели вытащили его на берег, но искусственное дыхание не помогло. Он умер. Девочка сразу пришла в себя, но Кэндзо ушел из жизни, так и не узнав об этом.

Тамако все плакала, плакала и плакала. Она плакала и на следующий вечер на поминках, проходивших в одном из городских поминальных залов, и на похоронах, состоявшихся еще через день, после полудня. Три дня она не переставала лить слезы. Казалось, она выплачет все глаза.

На похороны – казалось бы, обычные похороны обычного пожилого гражданина, которому уже перевалило за семьдесят, – пришло на удивление много людей. В день смерти Кэндзо поздно вечером из Нагои приехали бабушка Мисао и дядя Масудзи с семьей, а на поминки собрались почти все родственники. Среди пришедших в день похорон были, как ни странно, Томоми и ее мать; пришли Матико, Сакасита, хозяин магазина фотоаппаратов “Акода”, Хироси с отцом Сёта-ро – владельцем рекламной конторы; хозяин рыбной лавки Дзёдзима с дочерью Тидори, Хидэо из “Санкити-дзуси”; троица Кацуми, Маи и Канна; Татикава, соседка Синдо, пианист Янагида-сан, босс Кикути-гуми Годзо Кикути вместе с Мацу-нага и еще несколькими членами банды, Накафудзи из “Жасмина”; спасенная девочка с родителями, дедушкой и бабушкой; Норико, преподаватели и школьные друзья Тамако; старики и домохозяйки, живущие по соседству; лавочники из торгового квартала и многие другие. Пришло множество загадочных знакомых Кэндзо, вроде представительного директора фирмы, гейши, юноши в инвалидной коляске, известного каллиграфа и кулинарного критика, часто появлявшегося в телевизионных программах.

Похороны закончились, родственники, посетив крематорий, разделили трапезу, и вернувшаяся домой семья Годай вчетвером, как и раньше, собралась выпить кофе в гостиной. Глаза у Тамако опухли от слез, а веки покраснели. Кэйити и Тиэко падали с ног от усталости.

– Я чувствую его запах, – сказала бабушка Мисао, глядя на открытую дверь комнаты Кэндзо.

– Я так ничего и не сделала для дедушки, – проговорила Тамако. Чувство утраты вернулось к ней с новой силой, и слезы вновь полились из глаз. – Гранпа для меня столько-столько всего сделал, а я ничего не смогла сделать для него, – Тамако зашмыгала носом. Слезы лились ручьем.

– Нет, – твердым голосом решительно сказал Кэйити. – Тамако, ты была для дедушки самой большой радостью в жизни.

– Да, – подтвердила Тиэко. – Ты не представляешь, как дедушка был счастлив только потому, что ты есть, что ты рядом – просто оттого, что ты, его внучка, живешь на белом свете. Это правда!.

– Тогда я должна была быть к нему ласковее, – слова отца и матери заставили Тамако горевать еще больше. – И вы… вы тоже должны были быть к нему добрее.

– Ты права, – Кэйти достал носовой платок и промокнул глаза. – Теперь я тоже так думаю. Думаю, что он был замечательным отцом.

Мисао уткнулась лицом в полотенце, которое все это время держала в руках, и громко заплакала.

– Ведь и я его любила. Хотела быть с ним нежной. Но любить его и быть рядом с ним было так тяжело…. У меня всегда сердце было неспокойно. Я мучилась, дергалась, волновалась… Я… не могла быть вместе с ним именно потому, что так любила его.

Тиэко тоже заплакала и сказала:

– Я понимаю вас, мама. Очень хорошо понимаю.

– Я думаю, что дедушка хотел умереть, – вдруг сказала Тамако.

Взрослые с удивлением посмотрели на нее.

– Что?

– Он как будто искал смерти. Когда якудза пригрозили, что убьют его, у него было такое необыкновенно радостное лицо… Потому он и не боялся опасности. Еще дедушка говорил Токунаге-куну, что если человек готов умереть, то для него нет ничего невозможного. Он пытался сделать все, что в его силах, не боясь при этом отдать свою жизнь.

– Да, я тоже это заметил, – Кэйити кивнул. – Но знаешь, Тамако, мне кажется, что все безрассудные поступки, которые совершал дедушка – все это было ради тебя. Он ради тебя готов был умереть. Понимаешь?

Тамако снова громко заплакала.

– Тамако, знаешь, что ты можешь сделать для дедушки? – сказал Кэйити. – Быть счастливой. Как он и хотел. А быть несчастной, это все равно что предать его память.

Тамако плакала и кивала, кивала и плакала. “Я должна стать счастливой, – подумала она. – Чтобы порадовать дедушку”.

– Он всю жизнь поступал только так, как подсказывала ему его совесть, – с грустным вздохом сказал Кэйити.

* * *

Бабушка вернулась в их дом и поселилась в комнате, где так недолго жил ее муж. Семья Годай зажила по-прежнему, пожалуй, даже спокойней, чем раньше. А все – благодаря Кэндзо. В школе Тамако любили, любили ее и соседи, и знакомые из торгового квартала.

Тамако поначалу боялась, что после смерти Кэндзо банда Хикиты снова начнет допытываться, где спрятаны деньги и оружие, но этого не случилось.

А у Тамако появилась мечта. Мечта о будущем, которую она постоянно обсуждала с симпатичной Норико. После университета Тамако хотела открыть с подругой рекламное агентство. Хироси тоже наверняка им поможет. И для осуществения этой мечты очень пригодятся деньги на чердаке, оставленные дедушкой Кэндзо.

Тосики Окада

Перевод Ирины Мельниковой

© Toshiki Okada

© Ирина Мельникова. Перевод, 2012

Итак, с этой минуты начинается (начинаем?) свободное время.

1

Женщина раскрывает на столе блокнот и начинает что-то писать.

В семейном ресторанчике из разряда сетевых есть одна девушка-официантка по фамилии Сайто, временная, конечно же, – такие в этом ресторане по будням почти ежедневно попадают в утренний график. По ее собственным словам, фамилия Сайто пишется иероглифами “запад” и “глициния”, но на значке нагрудном ведь только азбукой написано “Сайто”, поэтому обычному человеку, ну то есть просто посетителю ресторана, в общем-то, невдомек, какие там иероглифы.

По словам этой Сайто, утром в ресторане тишина, совсем пусто, только разве кто зайдет позавтракать, поэтому обычно заняться нечем и мысли бродят невесть где, того и гляди замечтаешься. Все-таки на работе, в мобильный телефон не заглянешь, и вот на днях, глупо конечно, но просто глазела на облака, которые попадали в поле зрения в окнах ресторана – то ли все равно было, куда смотреть, то ли это было самое простое. Летом ведь (а сейчас, между прочим, лето) облака, как это говорят, кучевые – они кудрявые и иногда, знаете, такой формы бывают, как следы бомбовых разрывов. И рассказывать-то неловко, но это чистая правда – Сайто порой сама бывает озадачена тем, что, хоть ей уже все двадцать пять, ее все еще может захватить подобное зрелище. Да это-то ладно, что плохого в том, чтобы ахать, будто ты зритель на представлении, думала она, продолжая внимательно вглядываться, ведь воодушевляет же кого-то картина фейерверка, а разве тут не то же самое? То же самое. Казалось бы, просто природное явление, не происшествие какое-нибудь, а вот затягивает – отчего это? Может, потому что необычно, а значит – все-таки происшествие? Ну, как бы то ни было, а задумываться ей случалось. Вот однажды еще подумала (это потом уже, в другой день), что в картинах природы больше реализма, что ли, да и масштаб совсем другой – вроде бы совсем что-то мелкое, но… И тут как раз возникает ощущение, что начинается (или начинаем?) свободное время. Да-да, вот и недавно, тоже на работе было: вроде бы для ресторана дело обычное, но смутно ощущаешь, что здесь это неуместно, – так нет же, пристали! Попросту говоря, ее кадрили, и так это было неожиданно, что Сайто смутилась.

Вообще-то, если задаться вопросом, что за место этот семейный ресторанчик и бывает ли там подобное отношение к официанткам, то ответ, по-моему, будет скорее “нет”, чем “да”. Я понимаю – в несетевых заведениях, в кафе каком-нибудь, но тут… Да, конечно, если выпадет очередь работать в субботнюю смену, то именно по случаю субботы дядьки средних лет, бывает, соберутся по нескольку человек, с обеда сидят за пивом и без конца окликают: “Сестренка, сестренка!” – прямо как в клубе знакомств. Но эти-то дядьки, мне кажется, в силу своего возраста не понимают тонкостей, и что семейный ресторан не такое место им невдомек, тут уж ничего не сделаешь. А на этот раз были обычные двое мужчин моего возраста или чуть постарше. Так и мелькнуло в мыслях: “Вы-то куда? Ведь знаете отлично, что у нас здесь за ресторан!”

По утрам изредка случается, что сюда забредут собутыльники, которые всю ночь просидели в близлежащих кабаках возле станции – если пили до самого утра, до пяти, то потом выбора нет, кроме как завалиться в круглосуточный семейный ресторан. Вот и эти двое мужчин – уж собутыльники ли, нет ли, не скажу – были, похоже, из этого разряда посетителей, они сидели друг напротив друга за столом у окна. Есть, знаете, такие столы на четверых возле окон…

За точно таким же соседним столом на четверых сидела одна женщина, и я у нее как раз принимала заказ. Эта женщина приходит регулярно, почти каждый день в это самое время – побудет с полчаса, а потом уйдет. Думаю, она сюда заглядывает перед работой, скорей всего так… А заказывает неизменно напиток за сто шестьдесят иен – можно выбрать что угодно, но она всегда пьет только одну чашку кофе. Я думала, что раз заказ всегда один и тот же, можно и не спрашивать, и так знаю, но все же спрашиваю: “Вы уже выбрали?” – и она, конечно же, опять выбирает “любой напиток за сто шестьдесят иен”. Приняв заказ, я уже иду прочь от ее стола, он под номером семнадцать, и, когда прохожу мимо соседнего стола номер шестнадцать – как раз за ним и сидят двое мужчин, – слышу, что ко мне обращаются, мол, “Простите, на минуточку…” Сперва я решила, что они хотят сделать заказ, но посмотрела на стол – а там уже что-то стоит. Наверно, еще что-то решили добавить, подумала я и говорю: “Слушаю вас!” Так вот представьте, они действительно просто со мной заговорили! Что-то вроде: “Вас Сайто-сан зовут, верно?” – “Да,” – говорю, а они: “Какими иероглифами записывается ваша фамилия?” – ну, все в таком роде… Мол, ваш иероглиф “сай” – тот, что чаще всего используется, обычное написание имени Сайто? А то, дескать, всякие разные есть Сайто, какие только иероглифы не встречаются для этой фамилии! Ну, я им самым невозмутимым тоном отвечаю, спокойно так говорю: “Нет, мои иероглифы “запад” и “глициния”, получается Сайто”…

2

Про женщину, которая что-то записывает в тетрадь

Она пишет что-то в дневнике, и если уж речь зашла о том, что именно пишет, то извольте узнать: “Есть один человек, с которым мы вчера вместе ужинали (мы уже несколько раз встречались), и вот после того, как вчера после ужина мы распрощались и разошлись в разные стороны, я посмотрела, когда последняя электричка, и оказалось, что на самом-то деле времени до отправления почти не осталось. Конечно, я перепугалась, ну и заспешила так, что даже бегом припустила – когда еще такое было! Как раз прибежала – и предпоследняя электричка только-только отошла. Вот хорошо-то, думаю, чудом на последнюю успела! Послала ему сообщение по мобильному и решила, что, пока есть время, посижу на скамейке. Взглянула, свободно ли там, и надо же, оказалось, нет свободного места! На скамье человек разлегся, пьяный, наверно. Это же с первого взгляда видно – пьяный дядька улегся на бок и занял всю скамью. Куцая вечерняя газетенка на животе вместо одеяла – не то чтобы он хотел согреть ею живот, а просто случайно так заснул, но ботинки снял почему-то. Уж все ли с ним в порядке, подумалось мне, но будить его особого желания не было. Вот такой пустячный случай, а больше вроде бы ничего примечательного”. Писавшая дневник женщина, быть может, намеревалась все это рассказать своему мужчине, такое вполне вероятно.

Версия, которая несколько отличается от изложенного выше

Да, это я пишу, это мой дневник. Есть один человек, с которым мы вчера снова встретились и вместе поужинали. Ну и после ужина, когда уже расстались, на станции со мной случилось одно маленькое происшествие, то есть для меня это было происшествие. Под происшествием я подразумеваю неожиданную встречу, и вот уже прошла ночь, сейчас утро, и я пишу здесь, сегодня, об этом происшествии. Это все, ну, то есть про это про все, я собираюсь ему рассказать – и вот пишу. “После того как мы уже расстались, я посмотрела, когда последняя электричка, и оказалось, что на самом-то деле времени до отправления почти не осталось. Конечно, я перепугалась, ну и заспешила так, что даже бегом припустила – когда еще такое было! Запыхалась вся и как раз прибежала – а предпоследняя электричка только-только отошла. Вот хорошо-то, думаю, чудом на последнюю успела! Ну и решила, что посижу пока на скамейке, подожду. Взглянула, свободно ли там, и надо же – оказалось, нет свободного места! Это же с первого взгляда видно – пьяный дядька. Этот дядька улегся на бок и занял всю скамью, а куцая вечерняя газетенка прикрывает ему живот вместо одеяла. Да, такой вот дядечка, ну мужчина этот. И очень он на моего покойного деда похож, который с отцовской стороны, давно уже он умер, я в начальной школе еще училась, в младших классах, во втором, что ли, или в третьем… А он тогда умер. И вот так на него этот дядька похож, что мне правда на минуту даже показалось: дед! Вот такой пустячный случай, а больше вроде бы ничего примечательного”. Ей, наверное, хотелось все это рассказать своему мужчине, то есть хочется и сейчас, и вместо того чтобы рассказывать, она вот таким вот образом излагает, и получается замена разговору.

(Женщина уходит. У нее на работе – там, где каждый день она должна выполнять свои трудовые обязанности, – рабочий день начинается в восемь часов сорок минут. Поэтому ей приходится вставать на эти вот двадцать минут раньше, чем другим, у кого обычная работа, с девяти до пяти. Вот так-то, и вставать ей всегда очень тяжело. Хотя, конечно, рабочий день нормированный и кончается ровно на столько же минут раньше. Но все же на душе бывает очень муторно, особенно в начале дня, в таком примерно роде: “Вот, уже на работу надо идти, уже время из дому выходить…” Как проснешься, так эти мысли, изо дня в день, изо дня в день, но все-таки втайне и гордишься собой чуть-чуть – встаю же, иду… Вроде бы, скажете, это само собой разумеется, но ведь оттого, что работа ровно на столько же раньше кончается, особо не становится легче по сравнению с другими людьми, не имеющими нужды по утрам в такую рань подниматься, никакого вам “плюс уравновешивает минус”. Каждый день идти на службу… Вот и стала перед рабочим днем заходить по мере возможности в семейный ресторан – рядом со станцией есть один. Словно ежедневное задание – зайти в этот ресторанчик. Каждый раз постараться быть на станции на полчаса раньше положенного, чтобы устроить себе хотя бы тридцать минут свободного времени, это с недавних пор так повелось. Но иногда никак не выходит подняться утром на полчаса раньше, и со станции приходится прямиком идти на работу – в такие дни я ужасно собой недовольна.)

Женщина. После того как мы распрощались и каждый пошел к себе домой, я посмотрела, когда последняя электричка, и оказалось, что на самом-то деле времени до отправления почти нет. Конечно, я перепугалась, ну и заспешила так, что даже бегом припустила – когда еще такое было! Как раз прибежала – и предпоследняя электричка только-только отошла. Вот хорошо-то, думаю, чудом на последнюю успела! Ну и решила, что посижу пока на скамейке, подожду. Взглянула, свободно ли там, и надо же – оказалось, нет свободного места! На скамье человек разлегся, пьяный, наверно. Это же с первого взгляда видно, что дядечка пьяный – улегся на бок и занял всю скамью. И очень он на моего покойного деда похож, который с отцовской стороны, давно уже дед умер, я в начальной школе еще училась, в младших классах, во втором, что ли, или в третьем… А он тогда умер. И вот так на него этот дядька похож, что мне правда на минуту даже показалось: дед!

Мужчина. Да-да. Вчера ты мне послала сообщение: “Едва успела, но все в порядке”.

Женщина. Это я, когда осталась одна, сама не знаю почему, разнервничалась, разволновалась и захотела с тобой поделиться, вот и послала. Поэтому. А рассказать про мои воспоминания, ну, про то, что мне тогда вчера вспомнилось – можно сейчас? Мы можем еще немного об этом поговорить? Я уверена, что именно тогда первый раз в жизни услышала выражение “в тяжелом состоянии”, и так ярко запомнилось… У меня много ярких воспоминаний, но я тогда, может быть, кое-что неверно толковала, ребенок же… Например, я тогдашняя само это вот “в тяжелом состоянии”, смысл этого выражения, тогда понимала так, словно оно значит “умер” – хорошо это помню. Так и осталось: мать говорит по телефону, и я слышу, она таким тоном говорит, словно то ли она, то ли ее собеседник, рассчитывают, что ребенок вот именно все поймет. Это вот что? Чтобы помягче выразиться, японская вежливость? Или деликатность чувств? Помню, я об этом размышляла, хоть и была ребенком. Ведь действительно, если сразу так и сказать по телефону, что дедушка умер, то это уж будет чересчур напрямик, и потому, наверное, не говорится без экивоков: дед умер – и все тут. Очень отчетливо помню, как я что-то подобное тогда думала. Еще телефон тогда был такой черный, пальцем надо было в дырочку – и поворачивать… Да, мать всякие эти правила знала, она-то, похоже, понимала, что раз говорится “в тяжелом состоянии” – значит, умер, она-то догадывалась. Я помню хорошо, как размышляла: а есть еще какие-нибудь взрослые правила, которых я пока еще не знаю? Да, помню…

3

Официантка. Выбрали что-нибудь?

Женщина. Да-да, прошу вас, кофе, пожалуйста. Не обязательно, чтобы можно было пить сколько угодно, достаточно просто чашки кофе.

Официантка. У нас есть услуга “Любой напиток за сто шестьдесят иен” – подойдет?

Женщина. Кажется, раньше у вас можно было по ходу дела, если вдруг захочется, поменять это на услугу “Напитки без ограничений”, и тогда пить сколько угодно, верно?

Официантка. Да, такое возможно и сейчас, все как обычно.

Женщина. Как-то раз, помню, делала так…

Официантка. Да-да, конечно. Вам кофе подать горячий? Женщина. Да, пожалуй…

4

Все, что изложено ниже, – ничем не обоснованные предположения официантки Сайто, но ей кажется, что, может быть, эта женщина думает сейчас про свои тридцать минут в ресторане как-то так: “Вот бы это время сегодня продлить и еще так вот посидеть…” – то есть ей хочется как-нибудь разок попробовать растянуть полчаса до часа, а то и до полутора часов, насладиться в полной мере, а уж потом только пойти на работу. Осуществить это у нее пока решимости не хватает, но она подумывает о том, чтобы предпринять что-то такое в будущем. Например, что, если даже в тот день, когда проспит, она все же проведет полчаса в своем ресторане, как заведено, и лишь после этого пойдет на работу? Она не раз думала о том, что надо непременно сохранять свои жизненные приоритеты…

Она сейчас как раз представляет себе легкую панику коллег по работе, когда она не придет вовремя. Они, вероятно, будут как-нибудь так переговариваться:

– Никто не знает, какой у Кога номер мобильного?

– А что? Что-то случилось?

– Координатор группы, за которую Кога ответственная, как там его фамилия, он тоже говорит, что от нее не было никаких сообщений. Что же произошло?

– Не может такого быть, чтобы на двадцать минут уже опаздывала – и никаких вестей!

Они так вот это обсуждают – и тут, как ни в чем не бывало, входит Кога.

– Да так… Проспала нынче. Ну уйду сегодня попозже. Двадцать минут прошло уже? Неужели? Вот пришла сегодня с опозданием. Но по правде говоря, проспала-то я не на двадцать минут, а гораздо больше, и порядочно времени сумела-таки сэкономить. Пусть это и покажется вам бахвальством… Мне ведь на электричке ехать на работу в среднем пятьдесят минут, и я обычно стараюсь приехать на станцию к восьми, ну чуть раньше, поэтому будильник ставлю на шесть. Ну встану, значит, потом час уходит у меня на сборы, чтобы в семь выйти из дома. Выхожу как раз к электричке, которая отправляется в семь часов одиннадцать минут, тогда и получается быть на станции к восьми. А потом, знаете, у станции есть семейный ресторан – иду туда. Я себе положила за ежедневное правило: с полчаса надо там провести, потому что это мое драгоценное свободное время. Ну а сегодня, хоть и надо было встать в шесть, я встала на час позже, в семь – казалось бы, и опоздать должна была на час? Но я собралась быстрее обычного и села на электричку в семь тридцать одну, таким образом сэкономив время, я свела часовое опоздание к двадцати минутам. Самой подумалось – вот это постаралась! Ну а после, все равно как при смене часовых поясов, просто время передвинулось, я на станцию приехала в восемь двадцать и полчаса, до настоящего момента, сидела в ресторане, потому и пришла только теперь.

Когда она все это проговорит, сослуживцы так и остолбенеют. Правда, если подумать, ее желание хоть разочек это осуществить, если бы она этому желанию последовала, было бы весьма рискованным, было бы так сказать шагом к собственной гибели – не в буквальном, конечно, смысле, но… Да, она понимает… И все-таки здорово было бы хоть разочек такое проделать – по мне так очень славно было бы попробовать…

Последнее – мысли официантки Сайто, ведь она все это нафантазировала, по своему обыкновению.

Женщина. (Такого уж переполоха на самом деле, думаю, не случится. Даже если и опоздаю, вполне возможно, никто не заметит, что я не пришла. Ну, положим, они не то что не заметят, а просто все, смутно понимая, что меня нет на месте, как бы не станут придавать этому значения, уверенные, что кто-то же, наверное, в курсе и знает причину…)

Женщина. Проспала сегодня, вот и пришла позже – минут на двадцать, наверное, да? Ну, пришла сегодня с опозданием, только ведь если я вдруг не приду на работу или вовсе на нее не стану ходить, в делах-то особого ущерба не будет. Может, вам мои слова покажутся странными, но есть же взаимное доверие в коллективе, ну чтоб подменили, если что… Оно есть, и я, хоть не уверена, можно ли об этом говорить, в душе считаю, что позволительно нам всем не напрягаться сейчас до такой степени, чтобы и время соблюдать до минутки, и на работу с опозданием уж не прийти… Те люди, которым можно обойтись без этого, для которых это не обязательно, про которых думают, тебе не к спеху, – их на самом деле полно, и разве все не считают, говоря по правде, что довольно-таки многие могут абсолютно спокойно стараться лишь в той мере, в какой это необходимо. Думаю, что я, безусловно, принадлежу к числу таких работников. Ну вот прикиньте – это, конечно, не доказательство, но для примера: сейчас ведь срочных звонков никаких нет?