Текст книги "13 дверей, за каждой волки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/13-dverey-za-kazhdoy-volki-264714.jpg)
Автор книги: Лора Руби
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Ангелы из крови и камня
Оставив всех в собственных версиях ада, я решила навестить ангела посреди двора. Высеченная из белого мрамора, с раскинутыми огромными крыльями, она стояла на трехъярусном каменном постаменте, как украшение на свадебном торте. Ангел держала за руку маленькую девочку, а рядом с ней сидел мальчик, читающий книгу. Монахини говорили сиротам, что статуя присматривает за ними, оберегает их. В хорошую погоду дети собирались вокруг нее, рассаживаясь на постаменте, как и многочисленные птичьи стаи. Но сейчас сироты были в церкви, и дождь со снегом падал серебристой завесой, так что статуя находилась в моем полном распоряжении.
Расположившись на камне у ее ног, я стала рассказывать обо всем, что видела утром: от голодных младенцев до Фрэнки, которую сбросили с кровати, и девушки с разбитым лицом. Ангел была моей исповедницей; отцу Полу я бы ничего не рассказала, даже если бы могла. Я видела отца Пола в полосатой пижаме, свернувшегося в кровати, как ребенок. А если вы видели кого-то в полосатой пижаме, свернувшегося, как ребенок, с двигающимися под веками глазами, трудно думать о нем как о человеке, которому можно доверить свои самые сокровенные тайны и величайшие грехи; как о человеке, который может дать вам отпущение. Наверное, грешно осуждать пижаму священника, поэтому я покаялась и в этом. Затем я, как всегда, сказала ангелу, что люблю ее крылья и хочу знать, как получить собственные.
«Как ты стала ангелом? – спросила я. – Как ты отсюда выбралась? Почему я здесь? Разве я мало заплатила?» Я ждала ее ответа, хоть это было глупо и невозможно. А потом глупым и невозможным мне показался весь мир: разве ангелу трудно дать небольшой совет? Не думаю, что я так много прошу.
«Это твоя проблема, ты никогда не думаешь, что просишь слишком много», – произнес чей-то голос. Он принадлежал не ангелу, моей матери и звучал у меня в голове. И сетовал так, будто мы обе по-прежнему живы. «Ты никогда не думаешь ни о ком, кроме себя, никогда!» Я проигнорировала голос и рассказала ангелу о сандвичах с тефтелями, говяжьей солонине и кофейных пирожных на Небесах. Тоже невозможные вещи. Ангел не стала возражать.
Когда я надоела ангелу, а она – мне, когда ее прекрасная улыбка стала больше напоминать усмешку, я покинула двор. В детстве я слышала о привидениях или, скорее, о местах, где они появляются: старых домах, кладбищах, темных ночных дорогах. Девочки в коттедже Фрэнки по-прежнему шептались о воскресшей Мэри, прекрасной девушке в белом, которую сбила машина, когда она возвращалась домой с танцев в «Уиллоубрук Бол рум», что в пригороде Чикаго. Говорят, теперь она идет на северо-восток по Арчер-авеню, пока ее не подбирает к себе в машину какой-нибудь ничего не подозревающий молодой человек. Она всю дорогу молчит, а когда они проезжают мимо кладбища Воскресения, исчезает.
И тем не менее, в отличие от многих других, я не брожу по кладбищам. Ладно, я брожу не только по кладбищам. Я спускалась на лодке по реке Чикаго, объехала на поезде вокруг всего Чикаго-Луп, а на автомобилях – каждый дюйм в городе и за его пределами. Я ходила куда хочу и когда хочу.
Но есть у меня и любимые места. Гуляя по кладбищу Святого Генриха и приветствуя могилы: «Здравствуйте, леди, здравствуйте, джентльмены», – как-то раз я прошла сквозь кованую ограду на улицу. Миновала приютскую оранжерею и лавку «Ангельские цветы», где мальчики из приюта выращивают цветы, срезают, собирают в букеты и продают. Дальше находятся лавка мясника и хозяйственный магазин на углу. Поскольку было воскресенье, улицы заполняли люди, надевшие под пальто лучшую одежду для церкви. Они держались за воротнички и шляпы и ежились от дождя со снегом. Они не обращали внимания на двух мужчин с покрытыми морщинами и сажей лицами, которые распивали на крыльце бутылку, смеясь сквозь испорченные зубы. Мимо с грохотом проехала большая машина, забрызгав хорошо одетого джентльмена на тротуаре. Пострадавший потряс кулаком, но машина не притормозила ни ради мужчины с кулаком, ни ради лежащей посреди улицы растерзанной женщины, чьи руки и ноги переломились во многих местах. Интересно, сколько раз она умерла? Два? Двести? Через несколько секунд женщина соскреблась с асфальта и пронеслась мимо меня – огромный розовый паук, убегающий по тротуару.
Я оставила женщину-паука и продолжила свой путь то пешком, то по воздуху. Магазины, многоквартирные дома, наглухо закрытые решетки превращались в размытые полосы. Я неслась вдоль тротуаров и плыла по улицам, пока не добралась до одного из своих любимых мест – побережья озера Мичиган. Озеро было таким красивым, особенно подернутое блестящей вуалью мокрого снега… А вода и воздух – полны тайн. Я села на песок и стала наблюдать за взмахами русалочьих хвостов над спокойной гладью. Опять ворвался голос мамы: «Русалок не существует! Брось эту сказочную чепуху». Но я заткнула уши пальцами и запела так, как, по моим представлениям, поют русалки: бессловесное гудение, от которого вибрирует в груди, достаточно сильное, чтобы нарушить течение. И хотя я не могла ощущать ни песка под собой, ни вибрации, я представляла, что моя русалочья песня завлекает в воду ничего не подозревающих мальчишек, которых ждет счастливый и восхитительный роковой конец.
«Хватит, я брошу эти непристойные книжки в огонь. Ты выйдешь замуж за Чарльза Кента и будешь благодарна, слышишь меня? Ты меня слышишь? Слушай…»
«Слушайте», – сказала я мокрому снегу, песку, воде.
Слушайте.
Слушайте.
Слушайте.
* * *
Когда я вернулась в приют, месса закончилась, и Фрэнки с остальными девочками ушли в убогое помещение, которое монахини называли столовой. Каждая девочка получила чашку «постума»[4]4
Популярный в те годы заменитель кофе.
[Закрыть] и кусочек хлеба со смальцем. Как бы Фрэнки ни была голодна, она не могла есть этот хлеб и этот жир. Хлеб был черствым, смалец – густым и липким. Другие девочки без умолку болтали о новенькой, которая неделю назад выбросилась – или ее вытолкнули? – из окна второго этажа и разбилась. (Никто из девочек не знал, что эта бедная душа сейчас стоит прямо здесь, у стола, и рвет на себе окровавленные волосы.) Фрэнки отдала свой хлеб другой девочке со странным именем Лоретта, которая ела все. Лоретта завернула хлеб в салфетку и спрятала в карман. Позже, во дворе, она тайком от монахинь вытащит его и съест.
Как раз этим Лоретта и занималась: глодала скользкий, жирный хлеб, когда другие девочки уговаривали Фрэнки поиграть в мяч. Она могла подавать сильно и далеко и бегала как угорелая кошка, но у нее не было настроения, хотя дождь со снегом наконец прекратились. Вместо игры она взобралась на горку для катания, чтобы посмотреть через ограду. Двор был разделен на две половины: мальчики – в одной, девочки – в другой. За исключением дней посещений и, возможно, походов в церковь, Фрэнки могла видеть брата только с вершины этой горки. И хотя позже днем они встретятся, она хотела глянуть на него сейчас. Он рос так быстро и так сильно менялся, что порой, когда входил в комнату для посещений, она его не узнавала. Это пугало ее, непонятно почему.
Вот он, среди стайки мальчишек, которые почесываются, как собаки, из-за колючих шерстяных штанов. Если Вито и увидел Фрэнки, он понимал, что нельзя ей махать. Другой мальчик этого не знал. Только он поднял руку, как к нему подскочила монахиня и отвесила такой подзатыльник, что Фрэнки удивилась, как у него глаза не выскочили на асфальт. Она не хотела, чтобы мальчишки махали ей, пока не отрастут волосы, и не хотела никого подвергать неприятностям. Она развернулась, чтобы слезть, но на лестнице кто-то стоял. Тони.
Хотя Тони была всего на год младше Фрэнки, виделись они редко, потому что жили в разных коттеджах. Это вполне устраивало Фрэнки. Ее сестра была почти такой же самовлюбленной, как и Стелла Заффаро. И Тони не волновало, если она подвергала кого-нибудь неприятностям. Она помахала мальчишкам, словно подавала знак.
Фрэнки ткнула ее локтем в колено.
– Прекрати!
Тони уронила руку.
– Ты мне ногу оторвешь!
– Уж лучше голову!
Тони опустилась позади Фрэнки на костлявые коленки, уткнувшись ими в спину сестры.
– Ты просто злишься, потому что у меня есть парень.
– Тот мальчишка? Он еще ребенок. Вы оба еще дети.
– Да ты ревнуешь.
– А ты дура. Я злюсь не потому, что ты считаешь, будто у тебя есть парень. Я злюсь потому, что каждый раз, когда у тебя неприятности с монашками, у меня – тоже.
У Тони хватило совести покраснеть.
– Я не виновата.
– Еще как виновата.
Непонятно, как это удалось Тони, но однажды она улизнула с мальчишкой. Отец Пол нашел их в кондитерской на другой стороне улицы: они пили лимонад из одного стакана через две соломинки. Хотя отец и монахини так и не выяснили, что именно натворила Тони с тем мальчишкой, девочку беспощадно выпороли. А потом сестра Джорджина заставила Фрэнки вымыть все раковины в ванной, хотя та ничего не натворила ни с каким мальчишкой. Пока что.
Вскоре после того сестра засекла Фрэнки, когда та корчила рожи у нее за спиной и трясла пальцем, как делала сестра Джорджина, когда на что-то сердилась. Это было уже после отбоя, и Фрэнки намотала волосы на примитивные бигуди. Сестра Джорджина обрезала все до единой кудряшки. Она бросала их по одной в помойное ведро, где те плавали, как мыши, которых иногда находили утонувшими в туалете.
– Монашки рассказали папе о твоем так называемом парне? – спросила Фрэнки.
С лица Тони пропала усмешка.
– Думаешь, расскажут?
– Ага. А если не они, то я.
– Если хочешь, чтобы я молчала, когда у тебя появится парень, держи рот на замке, – предупредила Тони.
Фрэнки подумала, что, когда у нее появится парень, ей хватит ума не сидеть с ним в кондитерской у окна, где их кто угодно может увидеть.
– Идем, – сказала она. – Скоро время посещений.
– Интересно, что папа хочет нам сказать, – заметила Тони. – Думаешь, у него появилась квартира побольше?
– Нет, – ответила Фрэнки и отпихнула колени сестры, чтобы заставить ее пошевеливаться.
Они спустились по лестнице. Некоторые сироты пойдут в комнату для посещений, чтобы повидаться с отцами и матерями, тетями или какими-нибудь дальними родственниками, проявившими к ним участие. Остальные будут играть в карты или слушать радио. Они никогда не выглядели счастливыми, эти дети, которых никто не смог – или не хотел – навестить. Фрэнки решила не злиться на Тони.
По крайней мере сегодня.
* * *
Пока они ждали отца в комнате для посещений, Тони сидела как на иголках. Фрэнки пришлось прижать рукой колени сестры, чтобы та не раскачивала под ними скамейку. Но собственные коленки Фрэнки тоже пытались дергаться против ее воли. В кармане у нее лежал новый рисунок – по ее мнению, почти лучшая из всех работ. И хотя Фрэнки не позволяла себе слишком надеяться, ей не терпелось показать его отцу. Чтобы увидел, как хорош ее рисунок. И чтобы похвалил.
Через пару минут пришел Вито, держа в руках свернутую кепку и все еще почесываясь из-за колючей шерсти.
– Привет, девчонки!
Он сел рядом с Фрэнки и притих. Раньше он никогда не был такими тихим. В последнее время он вел себя так, словно находился в миллионе миль от сестер и стал для них слишком взрослым. И Фрэнки опять рассердилась.
– Почему ты не помахал мне?
– Ты хотела, чтобы меня тоже побили? – буркнул Вито. – Или чтобы меня остригли, как тебя?
Он сказал это беззлобно.
– Тебе бы это больше пошло, – пробормотала Фрэнки, дергая себя за волосы. Опять.
Вито улыбнулся.
– Ну, ты выглядишь и вполовину не так плохо, как следовало бы.
– Нет, она выглядит вдвое хуже, – сказала Тони и хлопнула в ладоши, как маленькая из Дома малютки. – Папочка!
Вот он, идет через огромную комнату. На нем черный костюм и длинный шерстяной плащ, который развевается сзади, словно какая-то накидка. Сдвинутая набок шляпа, смуглая кожа и черные глаза делают его похожим на кого-то из знаменитых актеров, о которых вечно болтает Стелла Заффаро: может, на Тайрона Пауэра?.. Ему пришлось пройти через толпу детей, ждущих собственных родственников, и Фрэнки заметила, что некоторые девочки постарше наблюдают за ним, одергивая юбки, словно могут обратить на себя его внимание, только если у них будут ровные подолы. Фрэнки хотела запомнить их лица, чтобы потом подбросить им в постели какую-нибудь гадость. Но все же не стала этим заниматься, потому что учуяла запахи тефтелей и свежего хлеба. Отец шел прямо к ним с большой сумкой еды, посрамив всех присутствующих в комнате.
– Привет! Привет! – обратился к ним отец.
С его свободной руки свешивались зеленые туфли, прекрасные женские туфли на хорошем каблучке. Фрэнки была уверена, что это для нее. Наверное, следовало слушать отца Пола, сказала она себе. Наверное, следует радоваться тому, что тебе дают.
И тут Фрэнки заметила, что находится за спиной отца. Точнее, кто. Повисла на нем, словно он – ее собственность. И Фрэнки больше не видела, что ей дают. Она видела только то, что у нее отнимают.
На луну
Вот что я знала о своей маме. У нее были кремово-белая кожа и безупречная осанка. Ее волосы поседели к двадцати пяти годам. Сердясь, она крепко сжимала губы, словно зашитые. Ее самым ценным украшением был набор обручальных колец с жемчужинами и бриллиантами, которые она носила на левой руке. Я часто просила дать мне их примерить. Она говорила, что день, когда мой отец надел эти кольца ей на палец, был самым счастливым в ее жизни, и она никогда их не снимет.
– Даже когда умрешь? – спросила я.
Ее лицо потемнело как грозовая туча.
– С тобой что-то не так.
Вот что Фрэнки знала о своей маме. Ее звали Катерина Коста. Она приплыла на корабле в Америку с Сицилии в 1918 году. Она ни слова не знала по-английски и не знала здесь никого, кроме троюродной сестры, у которой могла пожить, пока не найдет работу. Но вместо этого она встретила сапожника, отца Фрэнки, и вышла за него замуж. Они жили в квартире за обувной лавкой. Она родила троих детей: Витторио, Франческу и Антонину. Они сделали ее такой счастливой! Вот почему все были потрясены, когда она достала из ящика стола в лавке пистолет, который отец держал на случай, если залезут грабители. Потрясены тем, что она выстрелила в комнате, где они спали, и случайно ранила отца Фрэнки. Но она только хотела посмотреть, как нажимать на курок, – вот что она сказала отцу Фрэнки, что отец Фрэнки сказал тете Марион, что тетя Марион сказала Вито и что Вито сказал Фрэнки. Их мать никого не хотела застрелить, она никогда бы не совершила такого греха. Отец Фрэнки выбросил пистолет и отдал детей в приют Ангелов-хранителей, чтобы их мама могла отдохнуть. Через некоторое время она оправилась, и все вернулись из приюта. Родители пытались завести еще одного ребенка, но мама Фрэнки умерла, и младенец – тоже.
Когда Фрэнки была маленькой, она расспрашивала об этом Вито так часто, что ему надоело.
– Ее больше нет, – сказал он. – Папа должен работать, и тетя Марион – тоже. Мы пока живем в приюте. Я больше не хочу говорить о маме.
Но Фрэнки по-прежнему хотела говорить о ней. Поэтому она рассказала эту историю Тони, добавив деталей для красочности. Сказала, что видела портрет мамы: та была красивой, с длинными темными кудрявыми волосами. С большими шоколадными глазами и загорелой кожей. Ее смех звучал как колокольчики в рождественских песнях, которые передавали по радио. Ее изящные руки порхали как бабочки, когда она говорила. Фрэнки сказала, что мама любила их больше всего на свете. И даже когда она держала пистолет, чтобы проверить, как нажимать на курок, она хотела, чтобы ее дети были счастливы. Она всегда хотела только этого.
Сейчас в заполненной людьми комнате для посещений, где звучали принужденные приветствия, болезненно бледная женщина, которая не была мамой Фрэнки, протягивала совершенно не порхающую руку. На ней не было никаких жемчужин и бриллиантов, только тонкое серебряное кольцо на безымянном пальце.
Фрэнки знала, что это такое. Разумеется, знала.
Она сложила руки на груди.
– Что это?
Женщина посмотрела на Фрэнки, словно та была тупа как пень.
– Обручальное кольцо, Франческа.
Женщина подождала, может, думая, будто кто-нибудь из детей скажет что-то более умное: «Ого! Поздравляю! Шикарное кольцо!».
Но они молчали. Все трое уставились на отца. Он положил на стол коричневую сумку и начал выкладывать ее содержимое: завернутые в газету сандвичи с тефтелями, яблоки, домашнее арахисовое печенье, твердое и с такими острыми краями, что могло оцарапать нёбо, но все равно вкусное. Другие семьи пялились на всю эту замечательную еду, едва не высунув до земли языки.
Фрэнки же собственный язык казался куском кожаного ремня. Язычком ботинка.
Наконец Вито сказал женщине:
– Поздравляю.
И, наклонившись, слегка поцеловал ее в щеку.
– Спасибо, Вито, – ответила она.
Он стал слишком взрослым для сестер. Фрэнки крепче сжала на груди руки. Она ни за что не поцелует эту женщину, ни за что. Да у нее губы отсохнут и отвалятся! И будет она без волос, без рта и вообще непонятно на кого похожая.
Кстати о волосах.
– Франческа, у тебя были вши? – поинтересовалась женщина.
– Нет, – ответила Фрэнки.
Женщина выгнула дугой бровь, как это делала Стелла, когда репетировала перед зеркалом актерскую мимику. Кровь прилила к щекам Фрэнки.
– Я просто захотела короткую стрижку.
– О, – произнесла женщина, – ну, это…
– Ужасно, – сказала Тони. – Она выглядит как лишайная.
– Э-э-э… как?
Она – Ада, их новую мачеху зовут Ада, – похоже, никогда не понимала, о чем они говорят. Или притворялась, что не понимает.
– С лишаем, – пояснила Тони. – Только если бы она была лишайная, ей на голову натянули бы носок с лекарством от лишая. Так что, будем есть?
Ада сморщила губы, так что они напомнили мокрую бумагу.
– Кажется, мне больше не хочется есть.
Отец улыбнулся широко и ослепительно, как ни в чем не бывало, словно ничего не изменилось. Не обращая внимания на сложенные руки Фрэнки, он обнял ее и погладил почти наголо стриженный затылок.
– Bella! – сказал он. – Bella!
Фрэнки когда-то знала итальянский, говорила на нем до трех лет. Теперь же помнила лишь несколько слов, в том числе это. Ей захотелось плакать.
Отец обнял Тони и хлопнул по спине Вито.
– Свадьба – хорошая новость, а? Все счастливы?
Тони чужое счастье не интересовало, только собственное.
– Папочка, эти туфли мне?
– Франческе. А для тебя вот это.
Порывшись в сумке, он вручил Тони книжку бумажных кукол с фигуристкой на обложке.
Девочка завизжала, словно ее ткнули вилкой.
– Соня Хени! Папочка, спасибо!
Фрэнки пожалела, что у нее нет вилки. Тони такая дура, у нее в голове сплошная каша. Сбегать с мальчишками! Играть бумажными куклами! Тони не может определиться, восемнадцать ей или восемь. Фрэнки ткнула ее локтем, но Тони пихнула в ответ.
Папа подвинул туфли к Фрэнки.
– Надень.
Фрэнки не хотела – не перед ней, – но все же скинула старые туфли и обула новые. В отличие от других сирот, которые ходили в поношенной благотворительной обуви, растоптанной под чужую ногу, Фрэнки, ее брат и сестра носили новую, которую отец делал специально для них. Как всегда, туфли были превосходны – более чем превосходны, изящны и женственны, отчего Фрэнки стало только хуже. Она прошлась перед отцом взад-вперед. Туфли казались тяжелыми, как кирпичи.
– Папочка, – захныкала Тони, которой уже надоела бедная Соня Хени, – я есть хочу.
Отец разломал на куски арахисовое печенье и раздал всем. Затем снял плащ и повесил на спинку стула, достал из сумки нож и принялся резать сандвичи.
Фрэнки сунула в рот печенье, и оно показалось ей камнем. Тони с жадностью ела свое, рассыпая крошки сахара и арахиса. Вито хмуро смотрел на свой кусок, будто не знал, что это такое.
Тони потянулась за его печеньем.
– Если ты не будешь…
Темные глаза Вито вспыхнули, и он отнял свою долю у Тони.
– Уймись.
– Не надо драться, – вмешался отец. Учитывая его акцент, это прозвучало примерно так: «Не на-ада дра-атса». – Всем хватит.
Разгладив газету, он положил на нее нарезанные сандвичи и жестом пригласил садиться за стол. Все взяли по куску и начали есть. Говорили мало. Томатный соус капал с подбородка Тони, словно кровь, но она этого не замечала. Тефтели оказались вкусными, как обычно, но желудок Фрэнки будто был задраен наглухо, как субмарина. Наконец она сдалась и, оторвав кусок газеты, завернула в нее свой сандвич.
– Надеюсь, ты не собираешься выбросить его через ограду, – сказала Ада.
Когда-то у Вито была привычка выплевывать скверную приютскую еду в носовой платок, завязывать в узел, приходить после ужина во двор и швырять платок через ограду. Пока кто-то не заметил странную кучу носовых платков на девчачьей половине двора. Какая-то смелая монахиня развязала один из платков и обнаружила на ткани имя Вито и номер его коттеджа. После того как монахини с ним разобрались, Вито не мог сидеть несколько недель – сказал, что били ремнем с тяжелой пряжкой. Затем они рассказали все отцу, и тот пустил в ход кулаки. По словам Вито, это было гораздо хуже, чем любое наказание монашек.
Фрэнки плотнее замотала сандвич.
– Я съем потом.
Тони вытерла подбородок тыльной стороной руки.
– А я съем сейчас.
У Ады дернулись губы.
– Антонина, ты совсем не заботишься о своей фигуре?
По лицу Тони пробежала тень.
Фрэнки стиснула зубы так, что они заболели.
– Вот, – сказала она, положив свой сандвич перед сестрой, – можешь есть, Тони.
Но до девочки уже дошло, что имела в виду Ада, и она подвинула сандвич обратно.
– Мне хватит.
– Нет, возьми.
– Я не хочу.
– Бери же, – настаивала Фрэнки.
Тони встряхнула кудрями, притворившись, что ей все равно.
– Ешь сама. Ты и так слишком худая.
– Девочки, девочки, – произнес отец, – перестаньте, а!
За спиной отца, через несколько столов от них, плакала женщина. С ее волос капала вода. Я видела ее раньше, и Фрэнки тоже. Она появлялась раз в пару месяцев, всегда в одном и том же неопрятном пальто, таком большом и длинном, что налезло бы на мужчину. Иногда она пела, иногда разговаривала сама с собой, иногда рыдала. Сегодня у нее под пальто была только грязная зеленая блузка, не скрывающая рыхлой водянисто-белой плоти. Девочка пыталась заставить ее застегнуть пальто и прикрыться, но женщина отбрасывала ее руки. Этой девочкой была Лоретта, которой Фрэнки отдала свой завтрак, единственная, кому нравился тот скользкий, жирный хлеб. Женщина посмотрела прямо на нас, на меня, и завыла еще громче, как сирена. Тут же подошли две монахини и увели ее. Лоретта осмотрела себя, теперь такую же мокрую, как и та сумасшедшая.
– Надо сфотографироваться, – сказал отец Фрэнки.
Хотя Ада качала головой, только что пристыдила Тони, не нравилась Фрэнки – не понравилась с первого взгляда, – девочка думала: может, не так уж и плохо, что они поженились. Может, у них появится новая квартира, в которой найдется комната на двоих с Тони. Может, даже отдельная комната для нее.
«Ты будешь благодарна», – произнес голос у меня в голове.
Сфотографировав, отец взял Фрэнки за руку и похлопал по ладони.
– Ты так выросла. Это хорошо. Позаботься о сестренке.
Она всегда заботилась.
– Ладно.
– Монахини не хотят, чтобы Вито и дальше здесь жил. Слишком много платков за оградой, – с улыбкой сказал отец. – И с работой у меня здесь не заладилось. Так что я подумываю о переезде. Может, в Колорадо будет неплохо. Свежий воздух.
– Колорадо? – переспросила Фрэнки.
Слово перекатилось у нее во рту как стеклянный шарик. С таким же успехом он мог сказать: «Может, в Стране чудес будет неплохо. Или, может, на Луне».
– С посещениями будет сложновато, – продолжал он. – Буду писать письма. Каждую неделю.
– Что?
Она не поняла. Туфли, еда, Ада с кольцом – что происходит? Фрэнки посмотрела на Вито. Он стоял вытаращив глаза, тоже не знал. Отец убрал со стола и сунул нож под плащ с видом человека, готового сорваться с места.
Ада извинилась и исчезла в толпе людей. В дни посещений они чаще всего вообще не видели Аду: она гуляла с собственными детьми. Однако сегодня все было иначе. Она ушла, но ненадолго. Всего через несколько минут Ада появилась в другом конце стола. Вокруг нее, словно стая ворон, собрались пятеро детей: две девочки и три мальчика, почти все ростом с Фрэнки и Вито. Каждый держал в руках потрепанный чемодан. Младшие казались смущенными, а старший мальчик, выше Вито, усмехался, словно ему на ум пришла шутка. Он помахал Фрэнки и скользнул по ней масляным взглядом.
Тони, которая отрывала наряды Сони Хени из книги, не дожидаясь, когда сможет взять ножницы, прекратила свое занятие. Сложив руки на столе, она спросила:
– Когда вы уезжаете?
– Скоро, – ответил папа и дал Тони и Фрэнки по яблоку.
Фрэнки взяла яблоко, чувствуя, что горло сжалось, как и желудок.
– Ты едешь в Колорадо? С Адой?
Отец кивнул.
Фрэнки показала на детей вокруг Ады, детей, которых она раньше не видела – да и не хотела видеть.
– Они едут с вами?
Он опять кивнул.
– И Вито.
Мальчик разинул рот, но не издал ни звука. Фрэнки не хотела это говорить, не должна была говорить, но не сдержалась:
– А мы? Тони и я?
Отец встал и запахнул плащ.
– Я пришлю за вами.
– Когда?
– Я открываю новый магазин в Колорадо. Тяжелая работа. Не для девочек.
Фрэнки опять показала на Аду.
– У нее есть девочки.
Он не ответил, да в этом и не было нужды. Это девочки Ады. Фрэнки и Тони – девочки другой женщины. Девочки умершей женщины. Они Аде никто.
Подошедшая монахиня бросила под ноги Вито сумку – старую сумку, которую Фрэнки не помнила. На ней было его имя. Сестры уложили его вещи, благополучно избавившись от мальчика с носовыми платками. Фрэнки уставилась на Вито, а он – на нее. Он знал, что это нечестно, знал, что она его за это ненавидит. Она хотела быть мальчиком. Хотела быть кем-то, кого хотят.
Фрэнки думала, что готова ко всему, но кто может быть готов ко всему? Она сидела ошеломленная, пока остальные еще с полчаса болтали о Колорадо. Она заставила себя поцеловать на прощание отца и взяла с него обещание писать. Затем обняла Вито так же крепко, как ненавидела его, а потом стиснула еще крепче, дав понять, что когда-нибудь ненависть пройдет. Потом она с младшей сестрой Тони смотрела, как их отец, брат, Ада и ее ужасные дети уходили, растворялись в прыгающем море голов и лиц, словно еще несколько привидений.
Фрэнки села обратно за стол. Тони опять занималась бумажными куклами, но теперь отрывала руку Сони Хени. В кармане Фрэнки лежал рисунок, который она так и не показала отцу. Девочка достала его и развернула. На нем была изображена ее мама, такая, какой Фрэнки всегда ее представляла. Хороший рисунок, лучшая ее работа.
Фрэнки смяла его в кулаке.
Нет нужды, чтобы кто-то грозил ей в церкви громом и молниями. Земля уже разверзлась и поглотила ее целиком.
Тони оторвала Соне голову. Прощай, Соня, приятно было познакомиться.
Лоретта все еще сидела на скамье, откуда увели плачущую леди. Она то подносила руки к лицу, то опускала их на стол. Лоретта не знала, что делать с руками, не знала, что делать дальше. Монахини забыли о Фрэнки и Тони, забыли о Лоретте. Казалось, что это из всего самое худшее. То, что монахини тоже могут забыть.
– Эй, Лоретта! – позвала Фрэнки.
Девочка обернулась. Фрэнки указала на место напротив себя. Лоретта подошла, но не села.
– Эта леди – твоя мама? – спросила Фрэнки. – Которая плакала?
Лоретта медленно кивнула, будто не хотела это признавать. Фрэнки не винила ее. Она подвинула завернутый сандвич. Лоретта нахмурилась, словно боясь, что Фрэнки пытается ее надуть, но, увидев, что это, тихонько охнула.
– Ты уверена?
Та кивнула. Лоретта взяла сандвич, откусила и начала жевать, прикрыв глаза. С усилием проглотив, она открыла глаза, такие необычные, словно новенькие пенни.
– В жизни не ела ничего вкуснее!
Лоретта откусила еще, затем еще. Фрэнки смотрела, как странная девочка ест последний сандвич, принесенный отцом, пока не остались только крошки на промасленной бумаге. Одно из пятен на этой бумаге напоминало Иисуса Христа в профиль. Я ждала, что Фрэнки с Лореттой это заметят, но они не заметили.
Лоретта сложила промасленную бумагу с изображением Иисуса и довольно вздохнула.
«Ладно, – сказала я, – хоть кто-то благодарен».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?